Помоги проекту - поделись книгой:
– Юля, Юль. Ты спишь? Юля, знаешь, я теперь разглядела его и знаю – какой он. Я его как человека теперь люблю, а не как образ или идею. Еще больше люблю, представляешь? Юль? Ну ты чего в самом деле! Грешно спать, когда человек рядом с тобой, когда…
– Что, Маля?
– Когда человек влюблен!
Николай, конечно, обещал написать ей в самое ближайшее время, но она никак не ожидала, что это «самое ближайшее время» случится наутро.
В кратком письме Николай сообщил, что находится после встречи, как в чаду.
В чаду – это была очень точная характеристика ее состояния! Все вокруг казалось Матильде недостоверным, похожим на сон, таким стремительным и счастливым, что она очень боялась проснуться!
Она столько раз прочитала эту коротенькую записку, что легко запомнила ее наизусть и напевала себе под нос, кружась дома или занимаясь на репетициях: «Я хо-жу как в ча-ду». Это было похоже на гимн, гимн жизни и силы, и безудержной радости. Я хожу, как в чаду… Я к тебе, к тебе при-ду!
Следующее письмо – огромное – она получила спустя два дня.
«Не верю, что это происходит. Не верю. Боюсь поверить, боюсь – вдруг, как только я
Он писал каждый день. За ужином Матильда рассеянно улыбалась родным, и улыбка ее была обращена куда-то внутрь, недоверчивая, осторожная улыбка, как будто бы она силилась сдержаться, но уголки губ не слушались хозяйку, сами собой ползли вверх и выдавали ее мысли.
Письмо было совсем кратким, просто записка. Не успев прочитать, но сразу оценив скромный объем текста, Матильда подумала: неужели он назначает встречу? В голове зашумело, ей казалось, что сердце стучит слишком часто и громко, от этого становилось почти больно. «В одиннадцатом часу. Ждите, я приеду».
Она так легко теперь теряла ощущение реальности, чувство времени и места, что не сразу смогла концентрироваться и понять, который сейчас час. Оказалось – восемь вечера. Ждать еще так долго!
Внутренний голос звучал почему-то с интонациями сестры: «Ты совсем что ли? Два года ждала, а теперь тебе три часа – это долго?»
Долго, долго… как медленно шло время тем весенним вечером! Она бесцельно слонялась по квартире, нервничая, не в силах ничем себя занять. Она привела себя в идеальный порядок задолго до условленного времени, и теперь не знала, чем себя занять Хватала то одно, то другое, заговаривала с домашними и не слушала ответов, наконец, устремилась в спальню к Юле и со стоном упала на кровать.
– Иной человек ходит из угла в угол, как зверь в клетке. А ты свой способ придумала: лежишь и ворочаешься каждые пять секунд.
– Он придет, Юль, он правда придет… Ой, не могу!
– Глупая! Радоваться же надо. Он тебя тоже любит, это же видно, ну что ты в самом деле. Далось ему так к тебе бегать, все как ты и хотела… А ты…
– Ах, оставь. Помолчи, пожалуйста. Не мешай мне переживать.
Наконец часы пробили одиннадцать вечера, а Николая все не было. Юля в гостиной раскладывала пасьянс. «Не пустили, заметили и не пустили… ой нет, хуже – передумал. Нужна ему какая-то артистка… Ой, не могу больше».
В полночь в гостиную заглянула горничная: доложить, что гусар Волков прибыл и стучал сторожу, а не звонил, дабы не потревожить родителей Кшесинских. Матильда вскочила.
– Уж полночь близится, а Германа все нет… – начала декламировать она, когда на пороге появился Николай. Матильда осеклась, глядя на решительное, почти страдальческое лицо Николая. Он, прямо в пальто шагнул на порог так стремительно. В корироде за ним сгущалась темнота, и он как будто вышагнул из нее, волоча за собой темный след. Движения у него были угловатые и резкие, он двигался так, словно репетировал каждый свой жест, но в конечном итоге был вынужден импровизировать.
Так они поцеловались впервые. Прямо в пальто, застыв посреди гостиной, тайно, в глухую апрельскую полночь, отчаянно, неумело и слепо, как целуются только те, кто влюблен в первый раз.
Глава 7. Светлые ночи, темные дни
В «Пиковой даме» роль у нее была далеко не ведущая, но все же горячо любимая Николаем. Играла она в первом акте фарфоровую статуэтку пастушки, танцевала общий танец вместе с другими артистками, как и она, в передниках и белых париках. Это была пастораль: «Мой миленький дружок, прелестный пастушок», чудный танец фарфоровых кукол. Закончив, они вскакивали на специальные подставки и их выкатывали со сцены.
Но роль ее в «Пиковой даме» неизменно оставалась для Николая, по его словам, самой любимой. «Прости прекрасное созданье, что я нарушил твой покой», – цитировал арию Германа Николай в одном из очередных писем.
Она познакомилась со светлейшим князем Сергеем Михайловичем Романовым, желающим всенепременно узнать, от кого же именно потерял голову Наследник. Познакомились и крепко подружились. Сергей Михайлович шутя называл Матильду «душкой» и часто сетовал на свой возраст: «Как жаль, что я недостаточно молод для вас, Матильда Феликсовна!» Сергей часто стал составлять Николаю компанию во время почти ежедневных визитов к Кшесинским. Великие Князья Георгий и Александр Михайловичи также познакомились с Матильдой, и вскоре проводить затягивающиеся зачастую до самого рассвета вечера в маленькой гостиной сестер Кшесинских стало традицией.
Ночи стали белыми, бессонными для них обоих. Николай уходил позже всех, когда уже светало.
Угощать своих гостей у Матильды не было никакой возможности: она была стеснена проживанием с родителями и часто ловила себя на мысли, что испытывает перед ними смущение и легкую вину за эти сборища. Не шуметь не получалось, гости приносили с собой шампанское, Великие Князья затягивали трогательные грузинские песни, выученные ими во время жизни на Кавказе. Играли в карты, раскладывали пасьянсы.
Когда на этих вечерах пристуствовали Волков с Татьяной и продолжающий ухаживать за Юлей Зедделер, половина квартиры сестер буквально трещала по швам.
Дни для Матильды пролетали быстро, незаметно, будто бы в тени. Нет, она вовсе не перестала их замечать: напротив, каждая деталь была видна ей теперь с особой ясностью и четкостью, каждый поступок – поступком необычайной важности, каждое событие – праздником. Так она и думала об этих дневных часах, полных радостного ожидания ночных посиделок – праздник ожидания праздника.
Она хронически не высыпалась. Получалось, что на сон неизменно оставалась всего пара часов, которые зачастую проходили у нее без сна: она лежала навзничь слушая, как дворники метут набережную, как поют утренние птицы, как беззвучно спит на соседней кровати Юля и улыбалась своим мыслям.
Она стала вкладывать в репетиции вдвое больше усилий: она не должна была быть хороша, но должна была быть лучшей. Первая русская балерина, которая сможет исполнять тридцать два фуэте. Первая и единственная в России. Государь ведь сказал ей: «Будь украшением и славой нашего балета!» Ее, Матильду, полюбил Государев сын. Вот не могло так быть! Но было!
Чем больше она узнавала Николая, тем больше находила в нем благих и занятных достоинств, их вкусы и интересы в конце концов стали совпадать: они учились друг у друга так же, как учились
Николай много читал и обладал при этом уникальной памятью: увлекшись пересказом книги, он часто цитировал ей целые отрывки. Он много путешествовал и, несмотря на свой возраст, успел уже многое испробовать и повидать.
Он понимал и признавал безусловные достоинства логики и силы человеческого разума, удивительным образом совмещая их с иррациональным, мистическим мышлением. Он был суеверен и романтичен, впечатлителен и милосерден. Любой выбор давался ему нелегко, ему приходилось прилагать для этого усилия, при желании его возможно было убедить принять иную точку зрения. Матильда списывала на особенно острое чувство уважения и такта по отношению к чужому мнению.
Оставшись вдвоем, они могли спорить часами, и спор этот заканчивался взрывами веселого смеха, сходил на нет сам по себе, потому что ни один из собеседников не ставил перед собой цели победить.
Он столько раз просил Матильду обращаться к нему на «ты» и называть его так, как звали его домашние – Ники! Но Матильда до сих пор часто путалась, переходя с «ты» на «вы» и наоборот, что приводило к очередным взрывам веселья.
Однажды Николай вздумал исполнить партию Матильды из посделнего балета: повязал на голову платок, вооружился корзинкой из прихожей и попытался под бурные аплодисменты подвыпивших гостей изобразить одновременно и Красную Шапочку, и Волка. Смеясь, Матильда поспешила к нему на выручку – все-таки танцевать одновременно две роли задача почти неразрешимая, и уж точно не из легких.
– Балет – это ох как трудно! У меня бы не получилось! – дурачился он.
Помимо писем, были еще фотографии: Николай в костюме Онегина, Николай во время поездки в Японию. Вместе с письмами он пытался слать и привозить ей подарки, маленькие драгоценные знаки внимания. То злополучное колье времен неудавшегося свидания в царской палатке больше не появлялось, но зато появилась золотая брошь в виде птицы, бриллиантовый гарнитур, золотой браслет с сапфиром. Матильда решительно отказывалась от них.
– Не хочу, чтобы мне была от вас хоть какая-то… да любая выгода! Просто любите меня, Ники, этого достаточно! – путаясь и снова переходя на «вы» пыталась пояснить она, видя его искреннее огорчение.
– О, Маля, ты… – вздохнул Николай, – это совсем, совершенно другое. Я бы так хотел, чтобы это осталось у тебя. Прими хотя бы браслет.
Поколебавшись, Матильда взяла браслет. На нем она выгравировала две памятные для них даты: день первой их встречи еще в балетном училище, и день первого визита Николая Николая в дом Кшесинских.
Он показывал ей свои дневники, так они нашли запись о той самой первой встрече: «Ужинали с воспитанницами. Было очень хорошо». В дневниках они нашли и другие упоминания о Матильде, записи Николая о посещении балетов красносельского сезона, о «маленькой Кшесинской-младшей», смотрящей на него из окна.
Уходя от Матильды, Николай какое-то расстояние сначала проходил пешком, до оставленной где-нибудь неподалеку лошади. Пока что эти визиты удавалось скрывать, и отец, Великий Государь, живущий в то время с Николаем в Зимнем дворце, казалось бы, ни о чем не догадывался.
– Поздно возвращаться опасно, там все шпионы, – шутя говорил Николай, но в глазах его иногда мелькала тень тревоги.
Одним вечером, когда Матильда сидела с Николаем в гостиной, и они остались, наконец, наедине, несмотря на позднее время, в дверь раздался звонок. Горничная доложила, что почему-то пришел градоначальник – и спрашивает он Наследника! Матильда в панике вскочила. Николай же спокойно вышел в прихожую. Его не было несколько минут. Возвратившись, был спокоен, и только бледность выдавала его нервозность.
– Государь меня спрашивал.
– О, боже!
– Ему доложили, что я отбыл из дворца и где нахожусь – неизвестно. Градоначальник счел своим долгом мне об этом доложить.
– Надо ехать, Маля.
– Да, да…
После его ухода Матильда, все эти дни запрещавшая себе думать о том будущем, которое ждет ее и Николая, все же нарушила свой собственный запрет и задумалась. Долго-долго просидела она на краешке стула, уперев руки в стол и закусив нижнюю губу в мучительном порыве, за окном уже совсем рассвело. Мысли ее были невеселыми.
Во время Страстной недели Николай не появлялся и не писал ей несколько дней. Любое его незапланированное отсутствие Матильда воспринимала близко к сердцу, не понимая, чего боится больше – того, что тайна их раскрыта, или же того, что Николаю наскучила эта ситуация, и он теперь тяготится обществом Матильды, избегает ее. И то, и другое не было правдой, она это понимала. И не допускала того, чтобы окружающие замечали в ней какое бы то ни было чувство, кроме спокойной, ясной уверенности в ее и его абсолютной правоте.
Из-за отца оба родителя Матильды принадлежали к римско-католической церкви. Отец свято чтил традиции: на Пасху он собственноручно готовил куличи – целых двенадцать штук, по числу святых апостолов – облаченный в забавный белый передник и с непременно новым, купленным на очередную Пасху деревянным корытом.
Стол украшался Агнцем Божьим, сделанным из масла, так же они вешали хоругвь – специальное праздничное полотно-знамя, символизирующее великую победу над Диаволом и смертью.
В Мтрастную субботу, по заведенному обычаю, дом Кшесинских должен был посетить ксендз – польский католический священник – чтобы благословить пасхальный стол.
Николай приехал в пятницу, на этот раз один, без гостей. Настроение вечера было задумчивым. И серьезным. Говорили они тихо, сидя рядом и плечами касаясь друг друга, как заговорщики, как беженцы, ожидающие поезд.
– Какой самый большой твой грех за жизнь, Маля?
Она задумалась.
– Не скажу, какой из них самый большой. Я точно помню первый.
– Ты поделишься им со мной?
– Да. Конечно, да, Ники. Я расскажу… Мне было четырнадцать, был конец лета, мы в Красицах – в нашем семейном имении. У меня день рождения в конце лета. Мы любим принимать гостей, отец мой настоящий хлебосол, а уж когда дни рождения и прочие праздники – гости у нас дома всегда. И всем хорошо. Но не суть. Был тогда такой англичанин, Макферсон. Мне он не нравился, вернее, нравился, но не как мужчина или что-то такое… В общем, я с ним кокетничала, но он не был мне нужен или интересен. В тот год он приехал к нам со своей невестой, и я почему-то так рассердилась! Мне она не понравилась совсем, не конкретно она, а то, что она вообще у него была. За ужином были фейерверки. Мы потом собрались за столом, и я нарочно села подле Макферсона и его невесты. И стала рассказывать, как люблю по утрам собирать грибы, в лесу рядом с домом, в аккурат до утреннего кофе. И все хожу одна, одна – и никто не составит мне компанию. Он, конечно, ответил, что был бы рад сходить за грибами со мною – а что ему еще оставалось делать? А мне того только и надо было. Я ответила ему, обращаясь, скорее, к его невесте: мол, если бы она дала ему на это разрешение, если она, конечно, своему жениху
Повисла пауза, и Николай, склонившись к ее лицу, поцеловал Матильду.
– Я уверен, это единственный и самый большой и страшный твой грех, Маля!
– О, если бы это было так!
– Для меня это есть и будет только так отныне, мой ангел! Не будешь же ты спорить с будущим Государем, чье слово – закон. А мой, мой самый большой грех это…
Она прервала его, приложив пальцы к его губам.
– А ты его еще не совершил, любимый. Твой грех ждет тебя впереди. Он случится, когда ты меня в будущем оставишь. Этот грех есть предательство, не меня ты предашь, но – себя. И давай больше не будем об этом.
Несмотря на суровый климат Петербурга, на непредсказуемость погоды, из года в год первый день Пасхи приходил чистым, светлым, легким и прозрачным, и город сиял, и сияло вместе с ним сердце Матильды – она как будто жила теперь по-настоящему, будто вся ее жизнь «до» со всей ее неуверенностью и нервозностью, страхом и посылаемыми ей судьбой трудностями и испытаниями была репетицией той жизни, которая, наконец, началась.
В этот день все люди были рады и добры, к себе, друг к другу и к тому миру, частью которого они являлись, к тому миру, который они, каждый в отдельности и все вместе, строили вокруг себя, к тому миру, с которым они сражались.
Они были молоды, сильны и счастливы. Она больше не была одна – их было двое, объединенных общею тайной и добровольно принадлежавших друг другу – кто посмел бы их обидеть?
Глава 8. Княгиня Красинская, береги его!
– Вы так упорно не пускаете меня к себе в спальню, словно боитесь туда идти. Ну что же, если боитесь, то я пойду туда один!
Матильда засмеялась. Тон Николая был чопорно-шутливым.
– Не на что там смотреть, Ники.
– Ну что же, в таком случае, мы можем осмотреть другую спальню.
– Какую же?
– Мою.
– Ты с ума сошел? Как нам такое устроить?
– Очень просто. Я хочу пригласить вас на празднование моего дня рождения, Матильда.
– Артистка балета – на празднике Наследника?
– Не просто артистка, а Матильда Феликсовна – непризнанная, однако же княгиня Красинская!
Матильда грустно улыбнулась. Николай обеими руками крепко сжал ее ладонь.
– Пожалуйста, пойдем, Маля! Я хочу представить тебя отцу. Поедем, Маля, поедем…
Она откинулась на спинку стула и покачала головой. Тем не менее, глаза ее, лукаво сощуренные, говорили совсем обратное.
Николай ушел, когда уже почти что рассвело. Матильда смотрела с балкона, как он переходит улицу, светло-серую в этот ранний безлюдный час. Остановившись на другой стороне, он обернулся и поклонился Матильде. Ей вдруг стало страшно – это утро показалось ей завершением и ее, и его жизни, концом их встреч, и она, забыв об осторожности и не думая о том, что может разбудить домашних, выбежала на улицу и, отворив дверь, столкнулась с возвратившимся Николаем. Он молча притянул ее к себе, лоб Матильды упирался в его плечо. Так они и стояли, крепко обнявшись в оживающем, просыпающемся мире – мире, частью которого они не могли не быть.
Иногда во сне она видела себя летящей над землей, легкой и бестелесной, способной быть везде и нигде одновременно. В таких снах она кружилась, кружилась, пока не взлетала над землей, земля не кружилась вместе с нею – она оставалась где-то далеко внизу, а впереди в огромном небе была только радость, только свет, и таких понятий, как боль, или страх, или страдание просто не существовало.
Сейчас этот сон сбывался. Матильда смотрела вниз, на оставшуюся далеко внизу землю – зеленые пятна деревьев, крошечные, казавшиеся на такой высоте игрушечными, золотые фонтаны, на широкую бирюзовую полоску залива, простирающуюся до самого горизонта. Облака были совсем близко, казалось, что они живые, тяжело переваливающеися слоны небесного мира, неспешно бредущие куда-то вдаль, за море…
Вся корзина воздушного щара, в котором стояла Матильда, была покрыта покрыта гирляндами живых цветов. Сквозь рыхлые облака в причудливых кольцах и завитушках проскальзывал тонкий и острый лучик солнца, фонтаны внизу казались золотыми монетками, рассыпанными великаном, дворцовый комплекс – фарфоровым кукольным домиком.
Николай держал ее за руку. И они плыли по небу на хитроумном воздушном судне – великолепном воздушном шаре, украшенном изображением мифического двуглавого орла…
Шар плавно приземлился на площадку среди фонтанов. Все еще держась за руки, Матильда и Николай шагали, – опьяненные таким количеством воздуха и простора, ощущением неуязвимости выпавшего на их долю счастья.
Поделиться книгой: