Рыжее знамя упрямства (Сборник)

" Он , — говорю. — Со мной ? Это все равно, что рассуждать с сельским ветеринаром о тонкостях древнеяпонской лингвистики".

"Ну да, ну конечно, у вас разные сферы… А все-таки, может быть, как-то между делом… Не объяснял ли он вам случайно, что значит этот символ?" — и показывают мне в записях значок. Что-то вроде колечка со спицами и петелькой сверху. И таких значков там, кстати, на странице немало…

Я, конечно, только руками развел. Понятия, мол, не имею.

"Похоже, — говорю, — на скрипичный ключ…"

Тут у одного, у Савченко, по-моему, вырвалось:

"Ключ-то ключ, да только от какой музыки…"

— Непрофессионально, — заметил Каперанг. — Даня, а может, они правда из университета? Ты не выяснял?

— А на фиг мне это? — горько сказал Корнеич. — Саню все равно не вернешь… И никогда никто не найдет тех гадов, которые добрались до него там, в Мехико…

— Ты что… думаешь, с ним, как с Троцким? Только работа почище? — угрюмо спросил Каперанг.

Корнеич с прежней горечью сказал:

— А ты веришь в паралич сердца?

Каперанг хотел налить в рюмки, но раздумал. Стал смотреть в окно. Еще светило солнце, но уже вечернее, желтоватое. На дворе перекликались ребятишки. В комнате двигала гладильную доску Татьяна, оттуда пахло свежим горячим бельем…

— Можно, я спрошу? — сказал Кинтель. — Это, конечно не для моего понимания, не для рядового программиста из нотариальной конторы…

— Да ладно тебе, — поморщился Корнеич.

— …Но все равно спрошу. Не доходит до меня: почему математика Медведева кто-то боялся? Ведь не физик-ядерщик, не супер-оружейник. Что там? Цифры да календарики… Простите, Сергей Евг… ой, Владимирович.

— Не просто цифры, дорогой мой, — веско проговорил Каховский. — Видимо, дело в теории хронополя. Саша был близок к тем проблемам, которыми занимался известный ученый Козырев.

— Это который открыл вулканы на Луне? — оживился Каперанг.

Каховский чуть улыбнулся:

— Похоже, Дима, что ты читал не только уставы и литературу о субмаринах.

— Не только. Значит, тот? Ему единственному у нас в стране, кроме Гагарина, Международная академия астронавтики дала золотую медаль с алмазами. За его лунные открытия…

— Да. Но речь не о вулканах на Луне, а о том, что он усиленно изучал свойства времени. Как физического явления. И это всю его жизнь многим очень не нравилось… Ну, то, что в лагерях сидел, это понятно, тогда кто только не сидел. А за что в конце жизни уволили из обсерватории, не давали работать?.. Значит, не столь уж безобидная теория…

— Сережа, — вдруг тихо сказал Каперанг. — А ты… тоже будь осторожен. Раз каким-то боком к этому делу…

— А я осторожен, Дима, — так же серьезно отозвался Каховский.

Кинтель вдруг встревожился:

— Корнеич, а тетрадка-то теперь где? У тебя?

— У меня…

— Ты покажи Салазкину. Он знаешь как в нее вцепится… Может, даже разберется, что за скрипичный ключ…

Корнеич вдруг энергично замотал головой:

— Едва ли разберется… Доценты были недалеки от истины, когда интересовались: не говорил ли Саня про этот значок. Он говорил. Между делом, перелистывая тетрадь, вдруг сказал: "Знаешь, Даня, в этой штучке столько всего… Чтобы расшифровать, нужна еще одна такая же тетрадка…" Боюсь, что эту тетрадку у него как раз и украли вместе с портфелем.

Все смотрели непонимающе. Никто не знал про такую кражу.

— Когда уже были готовы документы для отъезда, у Саши на улице какие-то хулиганы… якобы хулиганы… вырвали кейс и убежали. Саня просто почернел от досады. В кейсе были паспорта, билеты… Ну, к счастью, все это через три дня подбросили в почтовый ящик. Саша ожил. "Все вернули, сволочи! Кроме денег, конечно. Да еще тетрадка пропала. Ключевая. Ладно, все равно никто в ней ничего не поймет…" Я говорю: "А как ты сам-то без нее, без ключевой?" Он засмеялся, похлопал по лбу: "У меня все здесь, как в компьютере. Надо будет, восстановлю в момент…" Кто теперь восстановит…

— А копий не было? — спросил Кинтель.

— С той тетрадки, видимо, не было — как-то виновато отозвался Корнеич. — По крайней мере, я не знаю…

Каперанг наконец наполнил рюмки (Кинтель опять попросил: "Мне чуть-чуть…").

— Давайте, ребята, не чокаясь. За братьев, за Сашу и за Кузнечика. Вот судьба у обоих… Одно утешение, что рядом лежат…

Каперанг задержал руку с рюмкой.

— Как… рядом? Кузнечик же… говорили, что там… в братской… Потому что ничего не осталось после взрыва…

Корнеич скривился, как при операции без наркоза.

— Ну да… Но потом его друзья… на том месте… собрали комки земли с запекшейся кровью, запаяли в снарядную гильзу, привезли сюда. Мать жива еще была… Зарыли гильзу там, где отец… А теперь там уже четверо… — Он опрокинул в себя рюмку с "Аква-минерале", медленно проследил, как пьют остальные. Каховский встретился с ним взглядом.

— Надо, ребята, съездить на кладбище, — сказал он.

— Надо… — кивнул Корнеич. — Я с осени не был…

— Давайте завтра! — быстро сказал Кинтель. — Мы с Салазкиным собирались с утра…

— Завтра я не могу, — поморщился Каперанг. — На базе гонки многоборцев. Эти недоросли обязательно что-нибудь намудрят, если нет начальства…

— Ну, тогда, Дмитрий Олегович, с вами можно еще раз, — неловко сказал Кинтель. — А с Салазкиным мы уже точно договорились… Я давно уже не был там… у Зинаиды и у братишки… Мама Надя тоже собиралась, да прихворнула…

Все понимающе молчали. Все знали горькую историю мальчика Дани Рафалова по прозвищу Кинтель.

Его мать погибла на пароходе "Адмирал Нахимов" в 1986 году. Данька жил после этого у отца, с мачехой Зинаидой и сводной сестренкой Региной. Регишка в нем души не чаяла, Зинаида тоже относилась по-доброму, а с отцом упрямый Кинтель не ладил. И в конце концов ушел жить к деду, отставному корабельному врачу. В ту пору он и подружился с пятиклассником Саней Денисовым, которого упорно звал Салазкиным…

Зинаида скоро умерла, и Кинтель вернулся к отцу, потому что оставшаяся без матери Регишка отчаянно хотела, чтобы рядом были и отец, и брат…

А Кинтеля мучила горькая загадка и надежда. Он встретил однажды на улице женщину, которая показалась ему похожей на мать. И звали ее так же — Надежда Яковлевна. Стало казаться тоскующему мальчишке, что это и правда его мама. Что, наверно, не погибла она, а просто не хочет встречаться с сыном, которого когда-то оставила из-за своей тяжкой пьяной жизни…

Кинтель, бывало, приходил к дому Надежды Яковлевны и смотрел на ее освещенное окно. А однажды поведал свою тайну другу Салазкину. Тот уговорил Даньку послать под Новый год Надежде Яковлевне открытку: "Мама, поздравляю…"

После тяжелой травмы, с разбитой головой, Кинтель оказался в больнице, и все думали — конец. Салазкин бросился к Надежде Яковлевне: "Если вы его мама, идите в больницу! Может, хотя бы это порадует Даню хоть в последний миг!" Оказалось, она вовсе не Данькина мать. А новогодняя открытка Кинтеля ей едва не стоила жизни. Три года назад, в другом городе, у Надежды Яковлевны умер от лейкемии двенадцатилетний сын Витя. Каково ей было получить под Новый год послание: "Мама, поздравляю…"

Салазкин сказал, что теперь уже ничего не имеет значения.

"Главное, что он увидит: вы пришли. Он надеялся целый год…"

"Когда умирал Витя, я провела в палате несколько дней, — сказала она. — Думаешь, я выдержу это еще раз?"

Салазкин заплакал.

Надежда Яковлевна вытерла Салазкину щеки и поехала с ним в больницу.

Она несколько суток провела у постели незнакомого мальчишки. Он открывал глаза и улыбался. Когда он встал на ноги, они уже не расставались. Она стала для него "мама Надя".

Пять дет назад Кинтель съездил в город, где раньше жила мама Надя раньше, взял там из колумбария урну с Витиным пеплом, привез в Преображенск и зарыл на могиле мачехи Зинаиды. Заказал мраморную табличку: "Витя Воскобойников-Линдерс. !977-1989. Мама и брат помнят тебя". В сознании Кинтеля жило неколебимое понимание, что Витя — его брат.

Они и правда были родственниками — если не по крови, то по судьбе. В 1829 году командир русского фрегата, окруженного турецкой эскадрой, приказал спустить флаг, не стал взрывать его в безнадежной схватке. Он знал, что теряет честь, офицерство, дворянство, но счел, что жизнь двухсот матросов стоит того… Затем был суд, крепость, матросская лямка без выслуги. А дальше — монашество в северном монастыре, должность настоятеля в маленькой церкви поморского поселка… Тринадцатилетний Генри Линдерс, трубач английского морского полка, пришел к этому поселку на военном пароходе "Бриск" и высадился на берег в составе десантной роты. Он был полон жажды подвигов во имя Великой Британии и ее величества королевы. Заметив засаду, он вскинул трубу, заиграл сигнал тревоги. Один из рыбаков, защитников селения, вскинул старинную пищаль, чтобы снять сигналиста. Настоятель отец Федор, который был среди поморов, ударил по стволу распятием: "Опомнись! Мальчонка же!" Пуля только оцарапала горнисту плечо. Он попал в плен, был отправлен в Архангельск и там принят жителями не как вражеский солдат, а как мальчик-сирота, с которым несправедливо обошлась судьба-злодейка. Жил в семье преподавателя гимназии, учил его сыновей и дочек английской разговорной речи (грамматику-то знал не очень). А когда кончилась знаменитая Крымская компания, домой Генри не захотел. Что его ждало там, кроме сиротства и гарнизонной жизни? А здесь были ласка, добрый дом и… девочка Наташа, которая смотрела на него с растущей симпатией. А он на нее… Генри экстерном сдавал гимназические экзамены: за один класс, за другой…

Кинтель иногда, под настроение, рассказывал всю эту похожую на роман историю ребятам. "Вот смотрите: если бы тот капитан-лейтенант рванул свой фрегат, не было бы на свете меня, потому как одним из матросов служил там Иван Гаврилов, мой предок. Без предков не бывает потомков, правда ведь?.. А если бы потом этот разжалованный командир фрегата, который сделался через много лет священником, не ударил крестом по пищали, то что? Не было бы Надежды Яковлевны Линдерс, моей мамы Нади, которую вы знаете…"

Ребята кивали. Маму Надю знали, не раз бывали у нее и у Кинтеля, пили там чай и сушили промокшую под дождями и штормовыми брызгами форму. Кинтель не расстался с приемной матерью даже тогда, когда она вдруг вышла замуж. Впрочем, человек оказался хороший, инженер с завода "Металлист", знакомый Словкиного отца. С Кинтелем они подружились.

Но вообще-то Кинтель жил не в одном месте, а "на три дома". То у мамы Нади, то у заметно постаревшего деда с его ворчливой супругой тетей Варей, то у отца и сестренки. Там, правда, было теперь тесновато, потому что в той же квартире поселился молодой Регишкин муж — Ильдар Мурзаев, которого все знакомые по старой памяти звали Мурёнышем. Мурёныш отслужил в армейской автороте, стал классным водителем и теперь гонял по междугородным трассам тяжелые фургоны…

А Кинтеля в армию не взяли — травма давала себя знать. Он поступил на физмат, но после первого года ушел в академический отпуск: часто мучили головные боли. "А потом проявил преступное слабоволие и под научный кров не вернулся", — говорил он с дурашливым покаянием. Стал Кинтель очень даже неплохим специалистом в компьютерных делах, служил по этой линии в юридической конторе. Платили так себе, но и работа, по словам Кинтеля, была "не чеши дельфину брюхо". Поэтому флагман "Эспады" Рафалов немало времени тратил на дела в отряде. Особенно, когда Корнеич со своими научными и медицинскими делами мотался за границей или попадал в госпиталь. Впрочем, и сам Кинтель "сумел" угодить в том году в больницу. Возможно, поэтому и не смог противиться как надо новым порядкам супругов Толкуновых. Говорил Кинтелю: "У них возраст, дипломы, степени. А я кто…" Ладно хоть, что морскую теорию не давал забывать матросам и подшкиперам, да вместе с Ромкой Вострецовым проводил занятия по фехтованию…

3

За Ромку волновались все больше. Было уже около десяти, солнце спряталось за крыши, Корнеич засветил на кухне матовый плафон. Татьяна то и дело вставала на пороге, спрашивала: если концерт начинается в полседьмого, то во сколько же окончание? Вроде бы пора…

— Я звонила, но он конечно же на время концерта отключил мобильник. Заранее предупредил…

Корнеич успокаивал. Говорил, что концерты таких "продвинутых знаменитостей" начинаются с опозданием на час, а то и на два. А потом еще поклонники и фанаты устраивают "всякие танцы-вопли…"

— Вот этого я и боюсь… — вздыхала Татьяна.

— Ты так не тряслась за него, даже когда была со мной в Германии и Польше, а этот обормот жил с дедом-бабой…

— Когда не так близко, страхи не каждую минуту… Да и помладше тогда был, дури меньше…

— Дури всегда было много, — проворчал папа Вострецов.

Ромка позвонил в половине одиннадцатого. Татьяна метнулась к телефону в комнате, но Корнеич перехватил переносную трубку.

— Да?

— Па-а, "Мэйдей", — сообщил привыкший к отрядному лаконизму Роман. — Я в отделении номер четыре, угол Хохрякова и Достоевского. В большой компании…

— За что?

— А ни за что! Концерт был на открытой площадке, рядом ни одного туалета, а народ надулся пива. Двинулись толпой к ближнему забору. Я просто так, пива не пил. А там уже эти . Фургоны наготове. Хвать-хвать. И почему-то сразу дубинками кого попало. Теперь составляют протоколы о нарушении общественного порядка, для штрафов…

— Ты в норме?

— Я в норме, только малость попало по плечу. Я тут съежился в укромном уголке, потому и говорю, а у многих отняли мобильники…

— Не выступай там, жди. Еду…

В двух словах Корнеич объяснил что к чему. Татьяна с круглыми глазами возникла на пороге.

— Я так и знала… С самого начала… Что теперь будет?

— Ничего не будет, — пообещал Корнеич. — Дай с вешалки куртку, там удостоверения… Ребята, вы меня дождитесь…

— Мы с тобой! — вскинулся каперанг Соломин.

— Зачем? Я же на мотоцикле… Дождитесь нас, ладно? Бутылку всю не кончайте, оставьте мне…

Он заторопился, натягивая штурманку на ходу. Кинтель кинулся следом — помочь вывести из гаража мотоцикл. За окном взревел мотор. Слегка запыхавшийся Кинтель вернулся на кухню.

— Таня, да ты не вздрагивай, теперь все будет в ажуре…

— Боюсь, Осенняя Сказка устроит там Варфоломеевскую ночь, — озабоченно сказал Каховский. — Надо глянуть, не видно ли зарева…

— Не-е… — успокоил и его, и остальных Кинтель. — С властями Корнеич всегда оч-чень вежлив. Помню, как познакомились. Я был тогда в седьмом, а Салазкин в пятом. Меня приволокли в учительскую: ты, мол, стащил у профессора Денисова старинную книгу. Салазкин тут же просигналил Корнеичу. Правда, сигнал тогда звучал безобиднее: "Добрый день"… Ну, Корнеич примчался через пять минут. Как он там разговаривал! Дамы-педагогши аж захлебывались от эмоций, а он — будто английский лорд…

Опять затрещал телефон. Татьяна снова метнулась в комнату, Кинтель схватил со стола радиотрубку.

— Ма-а! — раздался жизнерадостный Ромкин возглас. — Папа еще не уехал? Я топаю домой!

— Уехал уже! А ты… ты где?

— На полдороге к дому. Там всех начали отпускать. Среди пойманных оказался сын депутата гордумы, он сумел звякнуть папочке…

— Подожди, вот наш "папочка" вернется, он тебе звякнет… Зря только сорвал его с места!

— Ничего не зря. Депутат копать это дело не будет, а папа наведет шороху…

— Марш домой! И не смей больше влипать ни в какие истории!

Ромка явился через десять минут. Радостно-сердитая Татьяна впихнула его в кухню.

— Вот он, любитель современной музыки, полюбуйтесь…

— Здрасте, — скованно сказал "любитель" и поморщился.

Все на него полюбовались. Каховский, который не видел Ромку несколько лет, ностальгически вздохнул:

— Ну, точно Данила в подростковую пору. Тот же осенний листопад на физиономии, те же кудри…

— Так бы и вцепилась в эти кудри… — Ромкина мама слегка стукнула свое чадо по плечу. Ромка поморщился опять: