Рыжее знамя упрямства (Сборник)

— Несолидно. Научный деятель, а ему то и дело отчество на кличку переделывают. Кстати, где он?! Куда звонить?!

— Никуда. Он сидит на кухне и пьет чай.

— Уже не пью. Вот он я… — Сергей Владимирович возник в дверях.

Они облапили друг друга.

Потом отодвинулись, глянули: кто какой стал? Ведь не виделись-то… елки-палки сколько!

Каховский был выше на полголовы. Поблескивали залысины. Сияли хрусталем "академические" очки. На щеках и подбородке — аккуратная модная щетинка, в ней редкие седые волоски.

— Э, да у тебя животик, батенька, — заметил Корнеич.

— По чину положено. Как-никак научное светило, хотя и не первой величины. Профессор, доктор и прочая…

— Подумаешь, чин! У меня он тоже имеется кой-какой, а живота пока не заметно.

— Потому как ты всю жизнь на мотоцикле, на боевом коне в прямом и переносном смысле. А я все больше на машине или в кресле…

— А твои экспедиции?

— Это, друг мой, в прошлом. Я теперь кабинетный деятель…

— Пфы, — сказал Корнеич тоном Данилки Вострецова.

— Ничего не "пфы"! Не суди, не вникнувши… Слушай, Осенняя Сказка, а где твои веснушки? В прошлый раз еще просматривались?

— Под загаром и налетом порохового дыма…

— Вы бы сели, — сказала Татьяна, — пока я там на кухне…

И они рядом плюхнулись на охнувший диван (сверху покривилась на полке пластмассовая модель клипера "Катти Сарк").

— Давай по порядку, — велел Корнеич. — Ты надолго?

— Пока не знаю, поживу. Стариков не видел целую вечность. Тетя Галя вцепилась в меня: "Никуда не пущу раньше августа. Отец тоже…

— Я такая скотина, не звонил им с весны. Здоровы?

— Более или менее. Как говорится, адекватно возрасту…

— А семейство?

— Я купил халупу недалеко от залива. Наталья теперь по уши в дачных заботах, сбылась мечта… Сашка закончил девятый, вроде бы помогает сейчас матери, поскольку из меня дачник никакой. Я специально сбежал от сельских работ…

— А Катя?

— О! Катерина сделалась девицей на выданье, боюсь, к тому все идет…

— Чего бояться-то? Дело житейское…

— Оно так. Только избранник у нее какой-то…

— Не тебе с ним жить, — хмыкнул Корнеич.

— Опять же оно так… Только не случилось бы потом: "Папа, мама, он оказался совсем не такой!.. А это ваш внучек…"

Посмеялись.

— А Роман что? — спросил Каховский. — Они ведь с Сашкой одногодки? Капитанит в отряде?

— Если бы!.. Прошлой весной объявил себя в почетной отставке, поскольку, мол, все отрядные премудрости превзошел, а для инструкторства нет таланта. Правда, зимой вел с новичками занятия по фехтованию… Куча увлечений и планов. Морское училище уже презрел. Теперь знаешь что? Авиационный институт и не просто так, а дирижаблестроение…

— Ну… а чем плохо?

— Да если бы всерьез. А то ведь завтра скажет: хочу в артисты. Или, например, в спелеологи…

— Лишь бы не в чиновники… — вздохнул Каховский.

— Чиновники нужны. Они основа нации, — заявил Корнееич (и вспомнил Оксану Эдуардовну).

— Да, но не в таком количестве… А что, "основа" эта жрет отряд по-прежнему?

— А вот и нет! Потому как новое руководство умеет строить отношения…

— Что за новое руководство? — Каховский чутко уловил "не ту" интонацию Корнеича.

— Да, ты же не в курсе… Олег Петрович Московкин, дорогой наш друг и наставник, полтора года назад сделал нам подарок. Познакомил меня с некими супругами Толкуновыми. Педагогами, бывшими стройотрядовцами, активистами коммунарского движения и прочая, прочая. Ныне — преподавателями педвуза и разработчиками методических новшеств. Ну… прекрасные люди. Умелые, с ребятами ладят вполне, с городским начальством еще лучше… Я им потихоньку и передал бразды. Потому что почти весь прошлый год и эту весну пришлось мотаться по заграницам…

— Во как!

— Да… Сперва наш Музейный совет получил гранты… А я ведь как-никак зам. директора кустового управления музеев области. По исторической и краеведческой линии… Ну и сперва учеба в Германии, потом похожие дела в Варшаве. Затем снова в Германии, уже по медицинской линии…

— А что такое? — сразу напрягся Каховский.

— Ну, протез-то… Здесь какой ни смастерят, все как липовая нога. "Скырлы, скырлы…" А в Германии это умеют, я там разузнал. Только оказалось, таких денег стоит, что я сперва лишь руками замахал. Однако узнали про это наши ребята. Ну, те, кто нынче в бизнесе и промышленности. Гарц, Ткачук, Самойлов, потом еще несколько тех, кто были у меня в восьмидесятых… Скинулись. Я сперва отбрыкивался, конечно, а они… ну, знаешь ведь капитанскую братию… В общем, теперь танцую, как Наташа Ростова на первом балу… Только танцы танцами, а в отряде… Возвращаюсь однажды, а в штурманском классе вместо планшетов и тренажеров — горшочки с цветами и палас на полу. Комната для медитаций и психологического практикума. Это мадам Толкунова, педагог-психолог, развернула свою программу… Теперь многое, что касается парусов и клинков, приходится начинать с азов…

— Не все, наверно, так мрачно… — осторожно заметил Каховский.

— Не все… Начальник базы теперь свой человек, это во многом упрощает дело…

— Да, Митенька это находка для нынешней "Эспады", — согласился Каховский. — Кстати, я ему только что позвонил, он сказал, что придет к восьми. Надеюсь, ты не против?

— Ну, вопросик…

— Звонил и другим нашим, но никого в городе нет…

— Лето же. Кто в отпуске, кто по делам мотается. Ткачук в Японии, Стаська Грачев где-то в море, еле вырвался от арабов, они арестовали их сухогруз будто бы за контрабанду…

— Да, я читал… А еще придет наш юный друг Даня Рафалов, он же Кинтель…

— Куда же без Кинтеля, — покивал Корнеич. — Только не такой уже юный. Двадцать пять мужику. — Не дай бог женится, останусь без помощника…

— Тебе вот женитьба не помешала…

— Да. Но не все такие, как Татьяна…

Татьяна оказалась легка на помине:

— В комнате будете или на кухне?

— На кухне, на кухне, — засуетился Каховский. — Как в прежние времена…

— Только еще Каперанг и Кинтель заглянут, — слегка подлизываясь, сообщил Корнеич. — Ты учти там с тарелочками…

— Проинформирована уже, — вздохнула Татьяна и удалилась.

— Кстати, а как это Каперанг возник в нашем сухопутном городе? — вдруг озаботился Каховский. — Я не в курсе.

— Темная история… Темная не в смысле таинственности, а в смысле пакостности. Одна из многих в цепи, где "Ка-девятнадцать", "Курск" и прочие "подводные события". Тоже показательная… Дима командовал старой лодкой, которую давно следовало пустить на металл. Ну и пришло время: командира на новую должность, лодку в доки вторчермета. Надо перегонять. А ее страшно от стенки отвести, сплошной утиль. Командир Соломин, тогда еще кавторанг, докладывает: лодка не готова выходу. На него там в несколько голосов: "Не рассуждать, исполнять!" Ну, нашла коса на камень. Командование вопит: "Вы трус, вы срываете задание, не исполняете приказ!" А наш тихий скромный Дима: "Приказ преступен, я не стану рисковать людьми". И вдобавок: "Вам что, мало прежних историй?"… За это дело его на берег. Начали обследовать лодку, сообразили — в самом деле не корабль, а ржавый музейный экспонат. Решили тянуть на буксире, назначили аварийную команду, несколько человек, в том числе кое -кого из прежнего экипажа… На полпути лодка — на дно. Двух человек не нашли… Начальство опять в крик: "Это вы довели до такого состояния корабль!" Хотя он докладывал об аварийности чуть не каждый день… Конечно, следствие, всякие взыскания, и — в ссылку. Начальником школы по подготовке допризывников для флота…

— А почему же он теперь капитан первого ранга?

— Потому что вскоре разобрались. Выговоры отменили, даже присвоили новое звание. Но… оставили на прежнем месте службы. Возвращать в действующий флот — себе дороже, строптивых не любят нигде… Сперва он переживал, конечно, потом втянулся в здешние дела. К тому же — свадьба наконец, потом сын Егорка, великолепный парень… Ну и вот…

— Ага! — привстал Каховский, услыхав сигнал в передней. — Легок на помине…

Появились Каперанг и Кинтель…

2

Устроились на кухне, за шатким столом, который постанывал, пропуская за себя гостей.

— Корнеич, когда вы с Таней обзаведетесь кухонным гарнитуром из карельской березы? — сказал Кинтель. — Это скрипучее сооружение я помню с той поры, когда Салазкин впервые привел меня в сей гостеприимный дом…

Кинтель был самый молодой (так сказать, "человек третей волны"), малость стеснялся Каховского и потому старался держаться очень непринужденно.

Таня — она ставила на клеенку салаты и селедку — сказала, что новой мебелью они обзаведутся к золотой свадьбе, не раньше. Корнеич посопел на манер барабанщика Данилки, которого уличили в излишнем легкомыслии. Каховский спросил:

— Салазкин, как я понимаю, это сын профессора Денисова? Где он теперь?

— В госпитале… — насупленно сказал Корнеич. — Давно уже…

— Давно уже не в госпитале! То есть целую неделю, — живо сообщил Кинтель. — Живет в Лебедеве, у сестер. Там же и мать с отцом… — И разъяснил специально для Каховского: — У него две замужних сестры, они обосновались на большущей старой даче и обитают там всем семейным кланом. Вдали от презренной цивилизации…

— Вы злодеи! — вознегодовал Корнеич. — Санька злодей потому, что до сих пор не зашел! А ты, потому что молчал!

— А он суеверный, — объяснил Кинтель. — Сказал, что ни у кого не объявится, пока не устроит дела с университетом.

— А почему он оказался в госпитале? — напряженно спросил Каховский: понимал, что узна ет о неприятном.

Корнеич сказал угрюмо:

— С Кавказа доставили. Как писал Некрасов, "это многих славных путь"…

— Он же, по-моему, учился на философском… — Каховский снял очки и протирал их концом заграничного галстука. Смотрел исподлобья.

— Учился, — кивнул Кинтель. — Не то что я, лодырь… Он учился и получил диплом, хотя и поволынил с этим делом, потому как брал после третьего курса академический отпуск. По причине неудачных сердечных дел и увлечения посторонними науками… И все же поступил в аспирантуру… А в ту пору начались в нашем знаменитом университете имени Вэ Гэ Белинского всякие заварухи. Против каких-то там предвыборных фокусов, за повышение стипендий, за всякие студенческие права и за что-то еще… А Санечка, он же всегда за всемирную справедливость. Ему бы заниматься разработкой философских тем под сводами аспирантуры, а он — в первых рядах студенческой демонстрации. А костоломы со щитами и палками — на них… Оказался Саня в милиции, объявлен был одним из главарей. Дальше — бумага в университет. Начальство ему ультиматум: пиши покаянное заявление и называй настоящих зачинщиков, или катись… Саня сказал, чтобы катились сами в одно место, хлопнул дверью. Его из аспирантуры коленом под зад… И через две недели его сгреб, конечно, военкомат. Причем в рядовые, так как с военной кафедрой были у Санечки нестыковки, офицерского звания он не получил…

— Я в ту пору был на двухмесячной стажировке в Москве, ничего не знал, — с угрюмой виноватостью сказал Корнеич.

— Ага. А я в больнице, в состоянии вареного червя, — продолжал Кинтель. — Если бы Санин отец работал все еще в университете, может быть, всё бы спустили на тормозах. Но он тогда уже преподавал историю в школе…

— Да, я слышал, что у Александра Михайловича были неприятности, — отозвался Каховский. — Кажется, выступил против коллег-взяточников…

— Выступил… — с длинным вздохом выговорил Кинтель. Поморщился, потрогал затылок (давняя привычка). — Что папа, что сын — одна кровь… Папа оказался в школе, Саня в морфлоте. Причем, почему-то без всяких льгот, положенных людям с высшим образованием. Видать, кто-то специально варил эту кашу в отместку ему… Он, конечно, протестовал, писал рапорты, да толку-то…

— Что за сволочизм… — заметил каперанг Соломин.

— Ну да. А пока суть да дело, пока рапорты разбирали, попал Санечка в учебные казармы на острове Контрольном, на Дальнем Востоке. Ну и хлебнул там. Никакой морской романтики, только мордобой да объедки на обед… Вы уж простите, Дмитрий Олегович, но он так рассказывал…

— Чего прощать, дело известное, — глядя за окно, сказал Каперанг.

— …А однажды является туда какая-то комиссия. Начинают агитировать новобранцев податься из "корабельных кадров" в морскую пехоту. Видать, у морпехов был недобор. Мол, и служба — сплошные приключения, и боевое братство там… Выстроили шеренгу, спрашивают: есть добровольцы? Салазкин наш со многими другими — шаг вперед. Вербовщики эти сперва прошли мимо, даже не глянули. Потому как щуплый и лицо профессорского мальчика… Однако один офицер вдруг вернулся, присмотрелся и говорит: "И вот этого еще, с зелеными глазами"… Так Саня рассказывал… И говорил, что потом, в учебке морского спецназа было не в пример интереснее и легче. Ну, не в смысле нагрузки легче, а по настроению… А через полгода вдруг набирают группу из самых отличившихся и говорят: "Значит, вот что, ребята, поедете в Чечню…" Ребята" на это дело без восторга. Мол, как же так? Даже в прошлые времена раньше, чем после года службы, туда не посылали, а теперь вообще срочников не отправляют. "И, — говорят, — мы кто, омоновцы, что ли?" А начальство в ответ: "Ситуация там в одном месте особая, приходится делать исключение…" В общем, не поспоришь… Переодели ребят из черной формы в камуфляж, самолетом доставили в Грозный, оттуда на машине в какую-то заросшую местность — и сразу задача: по этой вот тропе пойдет группа боевиков, пленных не брать… Только никаких боевиков они не успели увидеть. Вдруг минометный обстрел, Саню шарахнуло так, что больше ничего и не помнил. Очнулся уже в плену…

— Господи Боже ты мой… — тихо сказала Татьяна. Она, слушала, стоя в дверях. Конечно, она все это знала раньше, но сейчас все равно страдала. И думала, наверно, не только о Сане, но и о Ромке.

— Три месяца провел в яме, — продолжал Кинтель. — Те, кто его там держал, думали сперва, что контрактник, они контрактников ненавидят пуще всех на свете… Потом поняли, что срочник, из ямы вытащили. Еще три месяца вкалывал он, как раб, у какого-то хозяина. Конечно, пытался бежать, не получилось… Потом какая-то масштабная зачистка там, освободили. Он еле живой был, сразу в госпиталь. Сперва в местный, потом сюда, поближе к дому… И больше никакой, конечно, армии… На той неделе пошел опять в университет, качать права, заполнил так называемый протестный лист, а в ректорате говорят: "Александр Александрович, зачем эти формальности? Мы зачислим вас обратно в аспирантуру просто по заявлению…

— Странный либерализм, — хмыкнул Корнеич.

— Ничего не странный, — с удовольствием объяснил Кинтель. — Оказалось, там заместитель ректора по всем этим вопросам теперь Сергеевна Мотовилина. Анечка Вырви-Зуб из экипажа "Тремолино" середины восьмидесятых. Мы с Салазкиным ее во флотилии уже не застали, она раньше нас там была, но потом как-то заходила к Корнеичу, заметила там мальчика с зелеными глазами и запомнила. И узнала сейчас… Саня быстренько уяснил ситуацию, еще больше набрался нахальства и говорит: "А в этом случае нельзя ли мне помимо всего прочего подать заявление на заочное отделение математического факультета? С учетом уже сданных дисциплин. А остальное я сдам дополнительно…" Оказалось, что можно и это…

— Елки-палки! — изумился Корнеич. — Сегодня день сенсаций. Понятия не имел, что Анютка в ректорате. А Санька… чего его понесло на математику?

— Непонятно, чего его понесло на философию! — живо заспорил Кинтель. — Я ему сразу говорил: "Зачем тебе это надо?" А он: "Философия — мать всех наук, математика же одна из многих…" А он же в этой "одной из многих" в девятом-десятом классе по уши увяз. Да и в студенческие годы. Вон сколько тогда контачил с Александром Петровичем, с Медведевым… А потом, в госпитале, когда я к нему приезжал, он рассказал… Говорит, когда в яме сидел, только тем и спасался, что делал в уме всякие построения. И развивал идеи… Ну, из тех математических хитростей, которые они с Медведевым обсуждали раньше… И как бы вернулся к корням. Вернее, "к истокам", сказал он…

— Тут вообще много странного, — как-то неохотно заметил Корнеич. — Непонятно даже то, что Саша Медведев, инженер-электронщик, забросил вдруг свое дело и ударился в чистую математику, переучиваться пришлось. Уж лучше бы не делал этого…

Помолчали. Так молчали всегда, если вспоминали братьев Медведевых. Генка Кузнечик, друг Каховского, погиб в Афгане. Старший брат его, математик Александр Медведев, умер два года назад в Мексике…

— Нет, не зря он пошел в математику, — глуховато сказал Каховский. — Много он вытерпел, но много и успел. Знаю по себе…

— Он много успел еще раньше, — строго напомнил каперанг Соломин. — Когда после Олега тянул на себе "Эспаду". Больше десяти лет…

Помолчали опять.

— Поставить бутылку сухого? — понятливо спросила от двери Татьяна. — Или будете водку пить?