Помоги проекту - поделись книгой:
Михаил Васин
КЛАД ОСТРОВА МОРИЦА
День на Морицсала
Падок человек на всякую диковину. Он с готовностью преодолеет любые препятствия и невзгоды, лишь бы удивиться. Но с той же готовностью и разочаровывается, если никакого дива разглядеть не смог. Мы убедились в этом на собственном опыте, когда добрались наконец до Морицсала — дикого острова Морица, который покоится среди вод большого и пустынного латвийского озера Усма.
Нет, мы не надеялись разыскать на острове древний клад и даже не думали о нем. Хотя в свое время сюда наведывалось немало кладоискателей — пытались найти бочки с золотом, зарытые два с половиной века тому назад. Может быть, и мы раз-другой ковырнули бы невзначай палкой или хотя бы носком ботинка пухлую, как перина, землю Морицсала — не блеснет ли между переплетением корней желтый металл, но В. Плявинский — глава единственной обитающей на острове семьи — рассказал нам о кладе уже перед самым нашим отъездом.
Нет, мы не вступили в ряды завзятых кладоискателей. Зато мы мало чем отличались от других посетителей Морицсала. Из-за жажды увидеть невидаль пришлось проявить немало упорства и изобретательности. Впрочем, если ты даже экскурсант по призванию, но действуешь в одиночку, успех наверняка не будет сопутствовать тебе. Здесь нужны планомерные, энергичные действия коллектива, способного долго и упрямо, не отвлекаясь ни на что более, добиваться поставленной цели.
Именно такой коллектив у нас был. И хотя он состоял всего из двух человек, этот мини-коллектив обладал целым рядом ценных для данного случая качеств.
Я приехал в Латвию специально ради экскурсии на Морицсала и во всякое время суток способен был обсуждать только один вопрос — когда же мы отправимся на остров? Второй член коллектива — мой друг, рижский старожил — знал в республике всё и всех. Он не мог терпеть занудных вопросов. Мой единственный вопрос, заданный в первый час после моего прибытия всего-то раз пять или шесть, сразу стал почему-то казаться ему чрезвычайно занудным. И позже, когда я пытался выяснить у него, поедем ли мы все-таки на Морицсала, этот огромный, добродушный мужчина сначала несколько секунд испепеляюще смотрел на меня, затем поднимал к потолку свои светло-серые глаза и, приняв постный вид, начинал, словно монашенка, шевелить губами (я знал, что он не молитву читает, а шепотом ругается). Закончив эту процедуру и еще немного поглядев на меня — теперь с укором, — он прочно усаживался у телефона и начинал вертеть диск: демонстративно, в шестой раз, уточнял время, назначенное ответственным лицом министерства для встречи с нами, снова заказывал разговор с Усмаским лесничеством, требовал от кого-то гарантий, что машину нам пришлют в срок, бензобак будет полон, а колеса — в порядке.
В конце концов нам удалось убедить работников Министерства лесного хозяйства и лесной промышленности Латвийской ССР, что поездка на остров нам совершенно — ну крайне! — необходима и что от нас все равно не отвяжешься. Нам выписали разрешение на посещение Морицсала. А потом…
Потом, поднявшись чуть свет, надо было несколько часов мчаться в машине, отказывая себе в еде, питье — некогда! — и в удовольствии задержаться на старых, узеньких, кривых улочках в средневековых «музейных» городках Тукумс, Кандава, Сабиле. Несмотря на ветер, холод, дождь, надо было храбро уговаривать перевозчика побыстрее отправляться на его моторной ладье через неспокойные просторы озера…
И вот представьте, что вы ступили на землю Морицсала. С этой минуты главной вашей заботой становится борьба с желанием немедленно броситься в волны и вплавь вернуться на покинутый материк — так свиреп и кровожаден местный комар. Но Рубикон перейден, надо держаться. Тем более, что из чащи навстречу прибывшим уже выходит приветливо улыбающаяся женщина с биноклем — А. Лукша, сторож острова. Да и поторапливает доброхотный экскурсовод — А. Крейслер, юный заместитель начальника Усмаского лесничества.
Десять шагов от берега — и вы погружаетесь в густой, зеленый, влажный сумрак. Вообразите лесные дебри, какие существовали тысячу, а может, и больше тысячи лет назад… Представить это современному человеку, привыкшему к прорубленным, вычищенным, похожим на парки лесам, нелегко. Дубы в несколько обхватов, морщинистые бока которых служат местом обитания и грибов, и лишайников, и насекомых, и всякой другой мелкой лесной живности. Могучие клены, липы, ясени дотянулись лишь до плеч дубов-великанов, но стоят плотно, заслонив кронами остатки неба. Сосны и ели — то низкие, кривые, раскидистые, то темными стрелами пронзающие в вышине лиственный полог. Идет ожесточенная борьба за каждый луч света. А понизу — подлесок, буйные травы, ковер из мха. Заросли папоротника в рост человека.
Мы все оглядываемся по сторонам — не прозевать бы что-нибудь интересное и важное. Точно так же нетерпеливо высматривают что-то между деревьями и другие экскурсанты. В этот день прибыли на остров (уже перед самым нашим отъездом) еще несколько человек. Побродив немного по дебрям у места высадки и осознав, что ладья уплыла и вернется не раньше чем часа через два, они, видно, совсем заскучали. Поэтому наше появление из бурелома было встречено ими с непосредственностью обитателей берега Маклая. Но лишь только страсти улеглись, экскурсанты проявили вполне современную жажду информации.
— Оленя видели? — без обиняков спросил очень дородный мужчина. И у всех его спутников жадно загорелись глаза.
— Нет, не видели, — виновато ответили мы.
— А медведя? — подступил он ближе.
— Да как-то не попадался.
— Ну, а — волка? — жарко дышал толстяк.
— Крупных зверей сейчас на острове нет, — вмешался А. Крейслер. — Они заходят сюда зимой по льду.
— Что же тогда здесь смотреть? — удивился толстяк и недоуменно повел глазами окрест.
И в самом деле — что же здесь смотреть?
Морицсала — остров деревьев-великанов, мир буйного, никем не нарушаемого торжества жизни. Но этот остров — и грандиозное кладбище. Чуть ли не на каждом шагу наталкиваешься на полуистлевшие гигантские стволы. И все же некоторые из них не упали наземь и даже поддерживают — непонятно каким образом — умирающую, но еще могучую крону. Другие же, вполне здоровые на вид лесные богатыри не выстояли, почему-то надломились по-живому и рухнули, искалечив и подмяв под себя своих молодых соседей. И свежая древесина разломившихся стволов представляется в зеленом полумраке белыми намогильными камнями.
Здесь с особенной остротой видишь, как неприветлива и мрачна, дика и неуемно расточительна природа, если к ней не притрагивается умная и добрая рука человека. Мы ведь, наслышавшись в последние годы о «делах» нерадивых хозяйственников, стали считать чуть ли не любого человека врагом, погубителем всей живой природы. Но побывайте в чистых, ухоженных, звонких лесах под Ригой, где медные сосновые стволы — словно струны, натянутые между землей и небом, где косули делают вид, что вас они совсем не замечают, — побывайте в таких лесах и потом загляните на Морицсала: вы убедитесь, что умный, хороший человек — друг леса, его спаситель от гнили, болезней, вредителей и паразитов, от первобытной дикости и пустой траты жизненных сил.
Заместитель директора Института лесохозяйственных проблем Академии наук Латвийской ССР Павел Эрнстович Сарма позднее сказал нам, что остров Морица был бы гораздо интересней и что там было бы еще лучше (то есть еще мрачнее), если бы туда совсем не пускали туристов и экскурсантов. Ведь заповедник Морицсала создан для того, чтобы можно было видеть, как ведет себя лес в абсолютно естественных условиях, как развиваются там сообщества растений и животных, какое влияние они оказывают друг на друга. Таких мест на нашей старушке-планете, особенно в Европе, почти совсем не осталось.
Лес на острове никогда не знал топора. И причина не только в том, что это — один из старейших заповедников на территории нашей страны. Морицсала стал «неприкасаемым» задолго до того, как был официально провозглашен заповедным.
Еще курши — древние обитатели этих мест — считали лес на острове священным. Существовало немало легенд о «каре» за попытки рубить здесь деревья. Некоторые из этих легенд дожили до наших дней, как и те лесные великаны, которых они оберегали от топора многие столетия. И сейчас рассказывают, например, что однажды сноровистый местный житель распилил на дрова упавший на острове дуб и стал топить баню. Тут же разыгралась гроза, ударила молния, и баня сгорела…
Сохранившийся в веках широколиственный лес представляет большую редкость и чрезвычайно интересен для ученых. Но на Морицсала раздолье и для специалистов по другим группам растений. Например, здешние гигантские ели — самые высокие в Прибалтике: они достигают сорока пяти метров. Несмотря на то, что остров невелик (всего 83 гектара), на нем обнаружено 48 видов больших и малых кустарников, 280 видов травянистых растений и, сверх того, 75 видов злаков, 123 вида мхов, 297 видов грибов, столько же лишайников, 321 вид водорослей. Неисчислимы насекомые, много птиц. Особая ценность острова в том, что здесь сохранился весь животный и растительный комплекс девственного леса.
Не знает древний лес дровосеков. Но ему почти незнакомы и ученые: изредка и ненадолго появляются они в заповеднике. Изучаются лишь частные проблемы, отдельные вопросы. Широких исследований не проводилось никогда. И как знать, сколько тайн еще скрывает густой, мрачный полог Морицсала. Но рано или поздно они будут раскрыты, и сокровища острова засверкают новыми гранями, принесут людям неведомую нам пока пользу.
Многое из этого мы еще не знали, когда бродили по мягким тропам и когда дородный мужчина задал свой вопрос: «Что же тогда здесь смотреть?» Поэтому мы ответили ему весьма неуверенно:
— Ну, что смотреть… Остров. Лес. Травы.
— Лес?! Траву?! — даже обиделся он.
— Ну клад поищите. Три бочки с золотом.
И В. Плявинский рассказал легенду о том, как в 1727 году Мориц Саксонский — неудачливый претендент на престол Курземского герцогства, окруженный на Рыбьем острове (так тогда назывался Морицсала) противником, закопал здесь казну и переплыл на рассвете озеро, бросив свое войско на произвол судьбы.
Но эти три бочки с золотом — ничто по сравнению с природными богатствами, которые сохраняются на острове. Этот мир животных и растений, мир, не тронутый человеком, — настоящий клад для современной, а тем более будущей науки.
Эта книга — о подобных, часто незаметных с первого взгляда кладах. О драгоценностях, рассыпанных у нас под ногами. О том, как мы, стремясь к одному, нередко обретаем другое, совершенно непредвиденное. Эта книга — о временных заблуждениях и новом обретении истины, о могуществе разума, об изощренной человеческой наблюдательности, о неустанной, напряженной работе исследовательской мысли, о путях, прокладываемых ею через незнание и, что гораздо труднее, через привычные знания к умению увидеть необычное, захватывающе интересное и ценное там, где все мы видели до сих пор лишь заурядное и никчемное. Эта книга — о научных гипотезах, теориях и практических разработках последнего времени, о богатых возможностях новых машин, аппаратов и технологий, о неиспользуемых нами резервах. Эта книга — о живой природе и нашем общении с нею, о великой силе самоотверженного труда и высокой красоты.
Работая над ней, я не раз — порой, как будто бы и не к месту — вспоминал об экскурсии на Морицсала, словно эта поездка была каким-то символом, каким-то предисловием к тому, что я увидел, узнал и понял позже. И тогда мне начинало казаться, что я уже не хожу между исследовательским оборудованием в институте, расположенном в центре Ленинграда, не выпытываю у ученых, какой смысл и какая проблема скрывается за тем или иным мелким экспериментальным результатом, не вчитываюсь в неудобоваримый текст научной статьи, не мучаюсь в поисках простого и ясного сравнения, дающего наглядное представление о процессе, именуемом сканированием, — мне начинало казаться, что я брожу по мягким тропам все новых островов Морица и, следя за взглядом моих мудрых спутников — ученых, пытаюсь разглядеть в зеленом сумеречном свете очередное чудо, очередное сокровище, мимо которого я уж было равнодушно прошел. А разглядев, радовался, что потом приведу сюда, удивлю и обрадую других — таких же, как я, экскурсантов по натуре.
Экскурсия первая
ДРУЗЬЯ НАШИ, ПРОЗЯБЕНИЯ
В 1724 году была основана Петербургская академия наук. И сразу же после ее открытия ученые начали хлопотать о создании особого научного заведения, предназначенного для выращивания и изучения растений, — Ботанического сада. В 1726 году один из руководителей Академии обратился к главному архитектору Петербурга: «Академии наук на Васильевском острове для ботаники необходимо иметь огород. Того ради, Ваше благородие, прошу дабы изволили показать угодное место».
Но то, что было совершенно ясно для академиков — невозможность развития молодой российской науки без ботанических исследований, — вовсе не было очевидным для петербургских чиновников. Они не придали значения домогательствам ученых. И тогда (это было именно в том году, когда Мориц закопал в землю острова, взрастившего огромные ботанические богатства, свои бочки с золотом) Академия наук решила искать правду в высшей инстанции. Она растолковывала императору Петру II: «Академия не может быть без медического саду, как для показания ботаники, так и для химических операций, и ежели б угодно было, можно будет потом устроенная употребить без убытков в аптеку и так учинить аптеку для общей пользы».
Однако, несмотря на то что Академия обещала «потом», устроив как следует сад, заняться внедрением достижений ботаники в медицинскую практику, землю так и не выделили. В конце концов, уже в 1735 году, «принуждена была Академия нанять на Васильевском острове во второй линии двор действительного статского советника, господина фон Бреверна, и за оный платила найму, кроме починки и пристройки, по 250 р., где вышеозначенный ботанический сад и заложен».
Но не суждено было усадьбе господина Бреверна на Васильевском острове занять подобающее место в Академии наук. Хотя здесь, в доме Ботанического сада, получил, вернувшись из-за границы, свою первую квартиру М. В. Ломоносов, хотя в том же подворье построили для него первую в России химическую лабораторию, хотя среди руководителей сада был знаменитый исследователь Камчатки академик С. П. Крашенинников, хотя, наконец, здесь, на Васильевском, ученые выполнили ряд научных работ мировою значения, Ботанический сад все же закрыли: был «он обширностью своею весьма мал», и пребывал в «столь жалостном состоянии», что не позволял «достичь того намерения», ради которого создавался.
Это событие не было полной катастрофой для ботаников — уже многие годы они вели исследования не на Васильевском, а на Аптекарском, бывшем Вороньем острове. Вот здесь-то и был заложен фундамент отечественной науки о растениях.
Все начиналось, как свидетельствует старинный документ, так. «В прошлом 714-м году февраля 11 дня по указу» Петра I на дальней окраине Петербурга, Вороньем «Острове (на котором посторонним людям никому, кроме аптекарских служителей, строиться не велено) огорожен огород и построен для житья аптекарским служителям двор мерою земли длиннику в переднем конце 161 сажен, в заднем конце 94 сажен с аршином, поперечнику в переднем конце 121 сажен, в заднем конце 103 сажени».
Ныне на том же самом Аптекарском «огороде», оказавшемся в центре Ленинграда, раскинулись оранжереи, парк, научные лаборатории БИНа — Ботанического института Академии наук СССР. Выросший из Аптекарского огорода и Ботанического музея, который ведет свою историю от петровской Кунсткамеры, БИН является одним из крупнейших мировых центров изучения растительности.
Рассказать достаточно полно о пути, пройденном этим научным учреждением более чем за два с половиной века, — задача непосильная. Подобная попытка предпринималась лет пятнадцать назад. В результате появилась книга, в которой без лишних подробностей перечисляются основные исследования и имена их авторов. Объем книги — 300 страниц!
Но некоторое представление о переменах на территории Аптекарского огорода можно получить из таких сопоставлений. Если работники Аптекарского огорода и, как он потом стал называться, Ботанического сада Медико-хирургической академии занимались на первых порах главным образом выращиванием лекарственного сырья и лишь попутно проводили незначительные ботанические исследования, то их нынешние последователи изучают все необозримое растительное богатство страны и мира.
На протяжении многих десятилетий единственным штатным научным сотрудником на аптекарском дворе был его управляющий, который кроме исследовательской работы и хозяйственного руководства своим заведением должен был еще «давать дважды в неделе в огороде лекцион и плантов (то есть растений) демонстрировать порядочно», принимать экзамены у студентов, вести переписку и обмениваться семенами и растениями с иноземными учеными. Даже когда дело близилось к столетию Ботанического сада, его заведующий Я. В. Петров продолжал подавать начальству рапорты с просьбой выделить ему помощника. В чем в конце концов и преуспел: министр Разумовский согласился назначить в сад второго научного работника… лекаря Илью Протопопова.
Сейчас в Ботаническом институте работают 2 академика, 2 члена-корреспондента, 50 докторов и 250 кандидатов наук.
Илье Протопопову было поручено привести в порядок гербарий, число сухих растений в котором (после присоединения сюда коллекции из Медико-хирургической академии) «простиралось» до 6000 видов. В гербарии же Ботанического института — втором по величине в мире, являющемся нашей национальной гордостью, — количество коллекционных листов приближается к 6 000 000. Это богатейшее собрание образцов растительного царства, созданное многими поколениями ботаников, непрерывно пополняется.
Толстяк с острова Морица, наверное, спросил бы: кому нужны эти засушенные «листочки и цветочки», да еще в таком невообразимом количестве? Чего ради ученые, начиная еще с тех времен, когда только родилась Академия наук, тратят столько сил и средств на ботанические исследования, на создание сначала «огорода» и «медического сада», потом — оранжерей, лабораторий, гербариев, музеев, институтов, а теперь — заповедников, национальных парков?
По подсчетам академика Н. И. Вавилова, три четверти (по стоимости) всего сырья, использовавшегося промышленностью в двадцатых годах нашего века, составляли растительные продукты. В последние десятилетия благодаря техническому прогрессу появилось много новых материалов и веществ. Но потребность в сырье, которое дают растения, не только не уменьшилась, но резко возросла и продолжает увеличиваться. В этой связи возникает немало актуальных вопросов. Можно ли повысить продуктивность растительного покрова нашей планеты? Нет ли возможности привлечь дополнительные ресурсы растительного сырья? Где их искать?
Дать квалифицированные ответы на подобные вопросы могут только ботаники. И вот экспедиции снова и снова отправляются в самые отдаленные уголки нашей Родины, обследуют тундру и высокогорья, леса и болота, степи и пустыни, луга и водоемы. Изучая зеленый мир, его особенности, взаимоотношения растений между собой и их связь с окружающей средой, ученые делают выводы о продуктивности тех или иных видов растений, их сообществ и целых растительных комплексов. Исследуя флору, «листочки и цветочки», ученые выявляют новые, неизвестные науке виды, находят полезные растения, которые пока не «приручены» человеком, но которые могут быть весьма полезны как источник биологически активных веществ, как техническое промышленное сырье. О результативности всей этой работы говорит хотя бы то, что ботаники с Аптекарского острова способствовали введению в культуру сотен видов полезных растений, обнаруженных в разных концах страны.
Из своих многочисленных экспедиций и путешествий ученые обязательно привозят засушенные растения — документ о летних находках и открытиях, материал для углубленных исследований. Вот из таких сборов и образовался знаменитый гербарий Ботанического института. Благодаря этой богатейшей коллекции советские ботаники смогли осуществить давний грандиозный замысел — создать капитальный тридцатитомный труд «Флора СССР». Аналогов этому изданию в мировой науке не существует. Здесь описаны 17 500 видов растений, в том числе 1800 ранее неизвестных.
С той поры как был напечатан последний том «Флоры СССР», прошло более десяти лет. Но перечень видов растений нашей страны, благодаря новым экспедициям и исследованиям, уже успел увеличиться до 20 тысяч. Чтобы описать прибавившиеся 2500 видов, пришлось выпустить специальное издание — дополнение к «Флоре СССР».
Откуда появились эти новые виды? Некоторые из них, действительно, раньше не были известны науке и открыты только сейчас. Другие переселились в СССР из соседних стран. Третьи — «знакомые незнакомцы»: долгие годы считалось, что об этих растениях известно все, но дальнейшие углубленные исследования показали, что они — вовсе не те, за кого себя выдавали.
— Процесс уточнения и пересмотра старых сведений и представлений происходит в науке непрерывно, — объясняет известный ботаник член-корреспондент АН СССР Александр Александрович Федоров. — Сошлюсь на отрасль науки, занимающуюся споровыми растениями. Они, казалось бы, неплохо изучены. Но, начав подготовку большого труда «Флора споровых растений», наши специалисты встретились с огромным количеством нерешенных научных проблем.
Скажем, у систематиков споровых растений есть все основания для дискуссий по поводу того, к какому виду следует отнести те или иные водоросли и грибы, мхи и лишайники. Но вот если как следует углубиться в эти частные вопросы, не исключено, что придется иметь дело с теоретическими задачами неожиданного масштаба. Например, тщательное изучение физиологии, обмена веществ в организме грибов влечет за собой недоумение, которое появляется у крупнейших специалистов этой отрасли знания: что такое грибы — растения или… животные? Дело в том, что по составу веществ, которые входят в их ткани, грибы ближе к животному миру, чем к растительному. Сегодня ряд ученых склоняется к тому, что грибы — это особое, четвертое царство живых организмов. Вот так же вирусы долгое время не могли обрести твердого места в систематике, пока, в конце концов, не были отнесены к особой группе Вира.
Наряду с «Флорой СССР» и другими подобными капитальными трудами выдающимся на фоне мировой науки результатом многолетнего изучения ботаниками растительного покрова СССР является составление ими обзорных геоботанических карт страны, которые имеют не только большое научное, но и серьезное практическое значение: они помогают правильно использовать земельные фонды и растительные богатства.
Говоря об участии ученых Ботанического института в решении важных народнохозяйственных задач последнего времени, нельзя не упомянуть о том, что они проводили картирование растительных покровов целинных земель, предназначенных к освоению, выдают рекомендации по использованию и преобразованию природных кормовых угодий, составили определители сорных растений и вредоносных грибов, разрабатывают способы повышения урожайности зерновых культур и картофеля. Исследователи БИНа внедрили в промышленность ряд не использовавшихся прежде видов растительного сырья, создали несколько лечебных препаратов, предложили сельскому хозяйству новые высокоурожайные, богатые белком силосные растения.
Всего, чем зеленое царство одаривает человека, науку и практику, не перечислить. В одной из первых научных книг, посвященных описанию растений Российского государства, говорилось: «Повсюду, где обитают человеки и где есть животные, там растут и прозябения[1]. Оне составляют наибольшую часть нашея пищи; ими кормятся толикое множество нам полезных и необходимо нужных животных; им одолжены мы приятными напитками, жилищем, топлением и одеянием; оне ободряют наши чувства своим благовонием и увеселяют взор наш своими многоразличными цветами и видами; оне украшают наши поля и сады своей пестротою, оне чистят и возобновляют воздух, оне с древнейших времен производят собою в недрах земных различные ископаемые вещества; из них делаем мы всякия в художествах и ремеслах орудия, получаем на строение корабельное лес, смолу и канаты, дерево на повозки, столярную и токарную работы; оне снабдевают нас наибольшею частью красильных веществ и целительными средствами для излечения множества различных болезней, произходящих от образа нашей жизни, уклонившегося от естественного состояния».
К этим строкам, написанным почти двести лет назад, сейчас можно многое добавить. Наши знания о растениях, их ценных свойствах возросли неизмеримо.
Побывайте в Ленинградском Ботаническом музее. В его залах чудеса растительного мира предстанут перед вами непрерывной чередой.
Стройная гевея — красавица тропических лесов Южной Америки. «Раненное», это дерево теряет «кровь», ее собирают и получают из нее натуральный каучук, из которого затем изготовляют самую прочную, самую эластичную, самую надежную резину. Гевея достигает пятидесятиметровой высоты, толщина ее ствола — два с половиной метра в обхвате. А другой каучуконос (вот он весь, целиком, вместе с корнями и листьями, в небольшой витрине) — кок-сагыз. Это всего лишь одуванчик, правда, особого вида, и в его «жилах» течет богатая каучуком «кровь».
Легендарный, окруженный тайнами и поверьями, дающий бодрость усталым, здоровье больным, молодость старым — женьшень. Его корень в течение тысячелетий ценится восточной медициной не на вес золота, а значительно дороже.
Дерево, на котором растут плоды, состоящие из «сливочного масла». Другое, называемое коровьим: сделав надрез на его стволе, можно собирать вкусный белый сок, который и по виду, и по пищевым достоинствам напоминает молоко. Третье — «живородящее». Его плод прорастает и развивает довольно мощную корневую систему, находясь еще на ветке, затем юное растение падает, вонзаясь корнями в грунт. Такой способ размножения дает этим деревьям возможность не только жить на самой кромке морского берега, заливаемой во время прилива, но и непрерывно наступать на водную стихию, отвоевывая у нее для человека всё новые участки суши.
Да что там экзотические растения дальних стран! Наши обычные, неприметные дикие травы, не говоря уж о том, что они кормят стада, дают пчелам нектар и пыльцу, а людям — разнообразнейшие средства лечения болезней, еще и создают плодородные почвы, помогают искать полезные ископаемые и подземные бассейны пресной воды. А лес-благодетель? Не будем говорить о древесине и бумаге, о даровых грибах и ягодах, о драгоценной пушнине, а коснемся того только, что не видно сразу, что не на поверхности. Как ни великолепны успехи химической промышленности, как ни распространились по всему миру изделия из капрона, нейлона, лавсана, но и сегодня едва ли не 80 процентов всех получаемых с помощью химии волокон обязаны своим происхождением целлюлозе, добываемой из древесины. Фантастичны дела наших гидростроителей, создающих новые моря и поворачивающих реки вспять, но все же лес остается главным накопителем влаги и резервуаром, питающим равнинные реки. Падут под топором зеленые великаны— и мелеют реки, снижаются урожаи на полях.
Сильны современные медицинские средства борьбы с возбудителями болезней, но оружием тотального уничтожения опасных для человека микробов остаются, как сто и тысячу лет назад, растения. Разница лишь в том, что с незапамятных времен лук и чеснок ели потому, что они полезны. Теперь же, после того как ленинградский профессор Б. Токин открыл в 1928 году фитонциды (особые летучие вещества, губительно действующие на микроорганизмы и даже насекомых), лук и чеснок едят потому, что они убивают микробов. Если раньше «просто так», из-за того, что чувствовали какое-то смутное влечение к этому, ходили отдохнуть и прогуляться в лес, водили хороводы вокруг березки, валялись на траве, то теперь мы знаем: все зеленые растения— это предприятия, непрерывно вырабатывающие фитонциды. Выделяя эти вещества в воздух, и береза, и дуб, и трава создают зоны, в которых микробов почти нет. Находясь в этих зонах, мы не только не рискуем заразиться чем-нибудь, но и подвергаем дезинфекции свою одежду, кожу, органы дыхания. Чтобы было ясно, какова «санитарная мощь» нашего зеленого друга, приведу одну лишь цифру. Сосны и ели, произрастающие на одном гектаре, выделяют за сутки около пяти килограммов фитонцидов. Этого вполне достаточно, чтобы уничтожить всю заразу на улицах, во дворах и в домах среднего города!
Лес — гигантская фабрика кислорода, без которого мы пока не научились обходиться, и витаминов, которые мы еще только учимся брать па лесосеке. Много ли витаминов содержится в дереве? Ученые утверждают: много. Например, в кроне одной сосны столько, что этого количества с избытком хватило бы человеку на год. Разработанные в Ленинградской лесотехнической академии доктором биологических наук Федором Тимофеевичем Солодким методы извлечения из хвои и веток так называемых живых элементов дерева позволили нашей промышленности выпускать какое угодно количество лечебной хлорофиллокаротиновой пасты, витаминизированных мыла, зубной пасты, крема для бритья. Найден способ производства ситостерина — средства для борьбы с атеросклерозом. За два-три месяца он поднимает с постели даже самых тяжелых больных. Ждут внедрения предложения ученого обогащать различные напитки и пищевые продукты целебными лесными препаратами. Но и это не все. В хвое и листьях обнаружены, наряду с витаминами, ферменты, гормоны, белки, жиры. Беспристрастные экономические подсчеты показывают: крона, скажем, сосны, имеет большую ценность, чем ее древесина,
Летом, начиная с вечера пятницы и по воскресенье включительно, количество пассажиров, отправляющихся с Финляндского вокзала в Ленинграде на озерное и лесное приволье Карельского перешейка, возрастает в несколько раз по сравнению с буднями. Такая же картина и на других вокзалах. В конце каждой недели из городов по всем дорогам устремляются «на природу» многие десятки тысяч людей в автобусах и автомашинах, на мотоциклах и велосипедах.
Сколько всего ленинградцев выезжает за город, чтобы отдохнуть, позагорать, искупаться, побродить по высокой траве и светлым борам, точно неизвестно — никто этого не считал. Зато дотошные ленинградские лесники подсчитали, сколько туристов бывает в тех или иных лесах. Например, на территории одного только Сосновского лесхоза, расположенного в живописных местах Карельского перешейка, летом проводят отпуск около 30 тысяч человек, а в выходные и праздничные дни здесь бывает одновременно до 150 тысяч человек.
Но есть цифры и другого рода. В том же Сосновском лесхозе ежегодно — конечно, главным образом, летом — регистрируют в среднем 67 возгораний леса. Половину их лесная охрана и воздушные пожарные гасят сразу же. Но остальные мелкие очаги огня успевают разрастись в «костры» площадью до пяти гектаров, а три процента возгораний вызывают пожары, уничтожающие лес на десятках гектаров.
Основная причина этих печальных происшествий — небрежное обращение с огнем. Если к этому добавить, что иной турист рубит деревья на дрова, ломает лапник для подстилки в палатку, то станет понятным полушутливое замечание, кажется, польских социологов, что один «дикий» турист приносит примерно столько же ущерба растительному покрову, сколько четыре козы. (Между прочим, специалисты утверждают, что именно козы превратили часть Африки и юго-западной Азии в полупустыни.)
Работники лесного хозяйства испытывают к туристам сложные чувства. С одной стороны, им понятно стремление горожан отдохнуть под сенью сосен и елей, на берегах озер и ручьев. Они согласны, что побыть в лесу и не посидеть у костра — значит лишить себя чего-то поэтического, надолго запоминающегося. Они подчеркивают высокую сознательность подавляющего большинства современных туристов: в лесах Сосновского лесхоза, как уже говорилось, в субботу и в воскресенье бывает до 150 тысяч горожан, а случаев, когда за эти два дня кто-то не загасил костер, бросил в траву горящую спичку или папиросу — всего лишь 4–5. Да, говорят лесники, ничтожен процент несознательных.
Но это с одной стороны. А с другой — все больше едет в лес туристов, все чаще звенят топоры в ельнике и сосняке, загораются костры, и все чаще огонь, вырвавшись из-под надзора, лиходействует в борах. В Сосновском лесхозе есть карта, на которой отмечены все случаи возгорания леса за десять лет. Излюбленные туристами места видны сразу — они усеяны красными точками бывших пожаров. А вокруг озера Лугового — одного из самых красивых в этом районе — красная сыпь лежит всплошную.
Впрочем, о пожарах у озера Лугового теперь надо говорить в прошедшем времени. Дело в том, что несколько лет назад директор лесхоза С. М. Головин, проанализировав те явления и процессы, о которых упоминалось выше, решил помочь туристам… в разведении костров и устройстве биваков.
В окрестностях озера работники лесхоза оборудовали по всем правилам пожарной безопасности несколько мест для разжигания костров. Сложили дрова — отходы деревоперерабатывающего завода. Вокруг кострищ поставили чурбаки, положили полуобтесанные бревна — так сказать, табуретки и лавки. Прикатили (для облагораживания «интерьера») несколько валунов. И стали ждать, что будет.
Ничего плохого не случилось. Одни безымянные туристы сменяли других, но все они разводили костры только в отведенных местах. Лес не рубили, а пользовались дровами, причем весьма экономно. Стоянки, как правило, содержали в чистоте. Ни один чурбак не был не только расколот, но даже поврежден ножом.
Вскоре по проектам выпускника Высшего художественно-промышленного училища имени В. И. Мухиной архитектора Н. Е. Михайлова были сооружены новые биваки — с живописными дощатыми шалашами, навесами для хранения имущества и дров, с очагами для приготовления пищи, с настилами для разбивки палаток, мостками, ведущими к воде.
Всего в лесу вокруг озера Лугового оборудовано 20 стоянок. Все они туристам нравятся.
Ну, а нравится ли цивилизованный турист лесникам? Очень! Эксперимент, проведенный Сосновским лесхозом, полностью оправдал себя. Благоустроенная стоянка — надежное средство, позволяющее ослабить противоречие между стихийным процессом развития туризма и интересами сохранности лесов. Достаточно сказать, что на территории, прилегающей к озеру Луговому (около тысячи гектаров), за последние годы не было зарегистрировано ни одного пожара.
Выход, найденный из, казалось бы, безвыходного положения, вдохновляет работников ленинградского лесного хозяйства на новые поиски и эксперименты. Для удешевления строительства биваков и создания больших удобств отдыхающим намечается использовать типовые элементы и конструкции — щиты, решетки, брусья. Из них легко соорудить и навес, и домик, и помост, и лесную мебель. Главное же, в зависимости от капризной ленинградской погоды и собственных вкусов, сами туристы могут быстро перестроить бивачные сооружения: для этого им достаточно вспомнить, как в детстве играли в кубики и строили из них домики.
Особое значение специалисты придают выбору мест для размещения стоянок. Учитываются ландшафтные особенности, изучаются районы постоянного скопления туристов, исследуются даже кострища. Где следов от костров много, где огонь разводится несколько лет подряд, там прежде всего и намечается оборудовать привалы: сюда отдыхающие обязательно придут.
Лесные стоянки теперь построены еще у двух озер, соседствующих с Луговым, а также в Кингисеппском, Тосненском районах, у поселка Рощино. В ближайшее время планируется благоустроить более 800 мест отдыха. А всего в Ленинградской области будет сооружено около 12 тысяч биваков. В Ленинградском областном управлении лесного хозяйства надеются, что это приведет к дальнейшему сокращению количества лесных пожаров. А значит, окупятся и затраты.
Здесь следует добавить, что затраты эти сравнительно невелики: один лагерь (в зависимости от сложности сооружений) обходится государству от 50 до 700 рублей. Но при массовом строительстве расходы станут ощутимыми. Лесники придумали выход: надо заинтересовать профсоюзные организации объединений и предприятий города и области так, чтобы они взяли на себя часть этих затрат. Дело пошло бы скорее, а заводы и производственные объединения могли бы получить «собственные» зоны отдыха туристов, включающие крупные массивы лесов, рек, озер.
Но пока работники леса ведут переговоры с профсоюзами и предприятиями, на зеленые массивы продолжают обрушиваться беда за бедой. Четыре-пять безответственных туристов для владений того же Сосновского лесхоза — это не так уж мало. Особенно в засуху.
Пожарные не в состоянии успеть к каждому вновь возникшему очагу пожара. И пламя разгорается.
Лес горит! Испокон веку считается это в народе страшной, общей для всех бедой. Жители лесных деревень и сел бросают все дела и спешат навстречу огню. На борьбу с пожаром мобилизуют всю наличную технику, тратят огромные средства. Любой ценой пламя в лесу должно быть остановлено и ликвидировано! Но в большую сушь и этой «любой цены» оказывается мало. И тогда остается одно — не пустить в лес тех четырех или пятерых туристов-поджигателей. Но как их узнать?
У станции выставляются заслоны, по боровым дорогам курсируют патрули, радио, газеты оповещают население о сложившемся положении…
Только такие меры, напоминающие военное время, и помогли Ленинграду в последние сухие годы уберечь от гибели свое роскошное «зеленое ожерелье». А если б не это…
Мне приходилось видеть пожары в поистине драгоценных сибирских лесах.
…Вот уже несколько часов наш самолет кружит над тайгой. Огромные — насколько глаз хватает — плоские пространства черным-черны: здесь недавно с треском и воем прокатилась огненная волна, смыла траву и кустарники, выворотила из земли березы и сосны и разбросала, рассыпала, как спички, их обугленные стволы по бесконечной гари.
Всю осень над великой сибирской равниной не было дождей. Солнце все высушило так, что оброни с папиросы искру — и задымило, заполыхало, побежало по земле пламя, словно она усыпана порохом.
Патрульные самолеты Западно-Сибирской базы авиационной охраны лесов только успевали поворачиваться: засекут один очаг, сбросят группу парашютистов-пожарных, а уже в другом месте появился дым, и надо доставлять парашютистов туда, чтоб они душили пламя, пока оно не разохотилось.
А потом вдруг поднялся ветер. Сразу, в один день, в северных таежных районах Новосибирской области вспыхнуло десятка полтора пожаров. Но ни над одним из них не раскрылись белые парашютные купола, — ветер превышал все допустимые для прыжков нормы. Огонь беспрепятственно распространялся по болотной траве. Навстречу ему были брошены вертолеты с десантниками. Два очага удалось локализовать — окружить полосой вспаханной, перекопанной земли, направить против огненного фронта встречный пал, забить метлами кромку огня на наиболее опасных направлениях.
Поделиться книгой: