История Франции

12. В Средние века религия является средоточием всякой мысли, поэтому религиозная архитектура и скульптура, задуманная как вспомогательное по отношению к архитектуре средство, представляют собой основные виды искусства. Вот почему по всей Европе возникают соборы – белые «молитвы в камне», и пример их создания подала Франция. Не подлежит сомнению, что и в Англии, и в Германии верующие подражали французским церквам, opus francigenum. Но почему? Потому что во всем христианском мире престиж Франции Капетингов был очень высок. С одной стороны, это объяснялось существованием во Франции больших монашеских орденов Клюни и Сито, влияние которых распространялось на всю Европу; с другой – авторитетом на Востоке Людовика Святого и французских принцев; кроме того, это, возможно, объяснялось и славой Парижского университета. Соборы в романском стиле, изогнутые своды которых еще походили на римские базилики, возводились обычно монастырями и принцами. Когда ясный и упорядоченный нормандский гений стал создавать планы соборов, таких как в Кане (соборы мужского и женского монастырей, церковь Святого Петра), то они достигли наивысшей красоты чистых линий. Начиная с XII в. постройка собора становится делом всего города. Он превращается в «книгу народа, у которого не было книг». На его стенах, на его порталах читается истина, данная в откровениях, а капители его колонн иллюстрируют повседневную мораль или вечные муки грешников. «В Средние века, – говорит Виктор Гюго, – все наиболее значительное, чего достигал человеческий гений, он записывал в камне». Искусство Средневековья лишено чувственности, это дидактическое искусство. Собор – это «теологический трактат». Для церкви создается музыка: мессы, реквиемы, аллилуйя; и эта музыка анонимна, как анонимна скульптура, ибо ее цель – помочь сосредоточиться на молитве Богу. В те времена всякое искусство является производным от религии, это мистическое причащение Богу, и оно должно изображать Божественные таинства, ангелов, святых и дьяволов или же напоминать Божественные догмы в символической форме. Так происходит во всех глубоко религиозных цивилизациях, и подтверждением тому может служить буддийское искусство, которое, подобно христианскому искусству XII в., не интересуется бренным миром.

13. Слово готика очень плохо подходит для обозначения архитектуры великих соборов. Средневековье никогда не говорило о готическом стиле; те, кто впоследствии придумал этот термин, хотели отречься от самых красивых зданий западного мира как от варварских символов. Может быть, ее следовало назвать стрельчатой архитектурой? Но стрелка не значит полуарка, и, кроме того, полуарка не имеет в готике абсолютного характера. Дело в том, что, вдохновляясь римскими, арабскими и византийскими источниками, понемногу овладевая техническими навыками в искусстве возведения сводов, французские архитекторы создали чисто свое самобытное искусство строительства религиозных зданий. Соборы, построенные до XII в., называются архаичными, созданные в период с XIII по XIV в. – классическими, а возведенные в XV в. – пылающими или декадентскими. Техническое открытие (нервюра) позволило перенести лес сводов на внешние опоры и на контрфорсы, что освобождало стены от выполнения их обычного предназначения и позволяло облагораживать сплошную каменную кладку витражами и превращать всю церковь в воспарение души к Небесам.[11]

Во всем мире нет более одухотворенного храма, чем собор в Шартре. Собор в Амьене не менее красив, но в нем присутствует буржуазный дух. В его архитектуре ясно ощущается, что при его создании француз из средневековых фаблио сотрудничал с французом-крестоносцем. Иногда на завершение шпилей не хватало денег, и тогда на вершине башни оставалась плоская площадка, как на соборе Нотр-Дам в Париже. Кстати, необходимо обратить внимание на это название – Нотр-Дам. В те времена особо почитался культ Богородицы, потому что он объединял в себе набожность и куртуазность, Бога и Мать. Этот культ в сочетании с культом святых придавал религии человеческую теплоту, покорявшую души и помогавшую объединять энтузиазм отдельных людей при возведении собора. Но имена гениальных и скромных скульпторов той эпохи остались нам неизвестны. Они соглашались на полную подчиненность архитектору и заполняли своими творениями те ниши и порталы, которые им были указаны. Иногда они лишали тела статуй подлинной материальности, удлиняли их, придавали божественное выражение лицам и улыбкам; иногда они отдавались буйному и сатирическому воображению, чтобы создавать дьяволов и их жертвы. Но они всегда подчинялись общему замыслу творения. Только в XIV в. скульптура обретет самостоятельное от здания существование.

14. Соборы олицетворяют веру религиозной эпохи и местный патриотизм городов или гильдий. Купеческие корпорации идут на расходы по их строительству. В Средние века торговля и ремесла были кооперативны. В начале возрождения товарообмена это было вызвано прямой необходимостью, потому что в борьбе с сеньором или при защите от разбойников купцы могли рассчитывать только на объединенные силы своей группы. При такой ситуации интересы отдельной личности подчиняются правилам коллектива. В управляемой экономике Средневековья было запрещено создавать черный рынок, была запрещена скупка товара или продажа сверх установленных цен. Эти правила были легко всеми приняты, потому что они исправно приносили плоды. Проблемы коммуникаций сдерживали развитие рынка, а потому руководить довольно ограниченной экономикой было нетрудно. Святой Фома учил, что частная собственность дана человеку только ради блага всего сообщества. Каждый предмет имел «справедливую цену», а наживаться сверх этой цены было тяжким грехом. Церковь запрещала давать деньги под проценты, потому что деньги ничего сами по себе не производили. Но потребность в капиталах была постоянной, и сначала в случае нужды обращались к евреям, которые не следовали законам Католической церкви, а позднее – к ломбардцам, которые обходили церковный запрет тем, что брали не процент, а «возмещение убытка» в случае задержки возврата взятых денег. У средневековых купцов и ремесленников были нравственные и общественные обязательства; они образовывали ордены точно в том же смысле слова, что и рыцарство. Целью их жизни было не наживать состояние, а быть угодными Богу и соблюдать закон. Прево парижских купцов был важным лицом, с которым советовался сам король. Горожане, входящие в гильдии, носили одежды, подбитые мехом, столь же импозантные, как и одежды должностных лиц короны. А полуголодный клирик завидовал и тем и другим.

Собор Нотр-Дам в Париже. Алтарная часть. Завершена в 1180 г.

15. В этот период немного улучшилась и судьба сельскохозяйственных тружеников. В героических песнях виллан предстает существом низшего порядка, тупым и диким. Но ведь трувер пел только для обитателей замка, а действительность не была столь однозначной. В начале феодальной эпохи часть поместья, принадлежащую сеньору, его «заповедник» (домен), обрабатывали рабы (пережитки римского периода), а кроме того, существовала и барщина для держателей, которая могла доходить до трех дней в неделю на каждого человека. В Средние века рабы исчезли: а) потому что рабство не соответствует христианству; б) потому что оно нерентабельно; в) потому что такие изобретения, как упряжной хомут, сделали ненужным самый тяжелый труд. Виллан – это свободный человек, несущий определенные, но все уменьшающиеся обязанности. К концу XII в. в некоторых поместьях барщина достигала десяти дней в году. «Заповедник» владельца сократился, а земли сдавались держателям. Продажа натуральных продуктов была затруднена, поэтому сеньоры предпочитали получать ренту и арендную плату. Предводитель дружины, некогда военный защитник, превратился в «земельного рантье». Villa превратилась в деревню (village), где каждая семья проживает в принадлежащей ей хижине, которая обычно состоит из одной комнаты, где содержатся и домашние животные, и домашняя птица. Жизнь крестьянской семьи понемногу обретает те черты, которые присущи ей и сегодня, только дети реже ходили в школу, а родители чаще посещали церковь. На ярмарки, сроки проведения которых во многих деревнях соблюдаются еще и поныне, собирались менестрели и жонглеры (в наши дни их заменили карусели и тиры). Иногда на ярмарку забредал монах-проповедник. Но, кроме этих случаев, контакты с внешним миром были редки. Все необходимое производилось в поместье; исключение составляли плуги и другие орудия труда, мельничные жернова и ножи – все это закупалось у ярмарочных торговцев. Начиная с XII в. сын серва, если он обладал честолюбием и предприимчивостью, мог освободиться, уйдя в город или поступив в монашеский орден.

16. Касаясь XII и XIII вв., вполне уместно говорить о французском чуде. В те времена на территории между Альпами и Пиренеями, между Атлантикой и Средиземным морем, сложился действительно новый тип жизни. Эта новая цивилизация многое заимствовала от античных цивилизаций, от еврейско-христианской цивилизации и даже от некоторых варварских народов. Но в Средние века Франция создала из этих несхожих элементов цивилизацию самобытную. Соборы, героические песни, рыцарство, куртуазность – все это небывалые и прекрасные новшества. Звериное человеческое начало, прирученное в античном мире философами, а на Востоке – религиями, после крушения Римской империи во всей своей жестокости вновь вырвалось на свободу. Следовательно, нужно было предложить ему новые правила, новую веру, политику, манеру поведения и привить новый вкус. С X по XIII в. Франция создала бо́льшую часть элементов той цивилизации, которая делает целью жизни, брака, семьи, торговли и искусства не счастье, а спасение души. Влияние этой цивилизации на весь христианский мир было огромно.

VIII. Столетняя война

1. И искусство, и нравы, и язык французов приобрели ярко выраженные национальные черты. Однако во всем этом сохранялась некоторая двусмысленность положения и некоторая опасность. Мы имеем в виду странный симбиоз королевств Франции и Англии. Уже начиная с Нормандского завоевания, а еще больше со времен Плантагенетов, английская элита была офранцужена. Английские поэты писали по-французски, Алиенора привила английскому двору куртуазность, английские короли вели себя по отношению к дамам (что видно у Фруассара) как французские рыцари. Но все это не оправдывало того положения, что на французской земле сеньорами Гиени и некоторых других земель были англичане. Или оба королевства должна была объединить одна из корон, или требовалась решительная операция, чтобы разрушить эту связь. И в 1328 г. эта задача становится неотложной. Карл IV Красивый умер, не оставив наследника. Ни сына, ни брата. На трон могли претендовать три кандидата: Эдуард III Английский – сын Изабеллы Французской и внук Филиппа Красивого, Филипп из Эврё – муж Жанны Наваррской и тесть Людовика X Сварливого, и Филипп де Валуа – внук Филиппа III Смелого. Этот последний, хотя он был всего лишь кузеном покойного короля, победил, потому что «был рожден в королевстве».

Генеральные штаты, с мнением которых благоразумно ознакомились, остерегались наваррца и англичанина. Позднее, чтобы оправдать этот выбор, легисты вспомнили старый закон салических франков, по которому женщины не могли наследовать трон или передавать его по наследству. На самом деле закон салических франков был просто предлогом, потому что все хотели иметь королем француза. Так закончилась прямая линия Капетингов и началась династия Валуа. Франция ничего не выиграла от такой перемены. Капетинги, осторожные короли-политики, имеющие долгий наследственный опыт, создали и укрепили королевство. Первые Валуа, «обретенные короли», как презрительно их тогда называли, парвеню монархии, были заняты в основном феодальным престижем. Филипп VI Валуа, блестящий, импульсивный, но имевший плохое окружение, рассматривал войну как турнир, на котором важно не побеждать, а проявлять мужество и соблюдать правила игры.

2. Его соперником в Англии был молодой король Эдуард III, который тоже ставил себе в заслугу приверженность куртуазности и рыцарству, но поступки его были отмечены самым жестким реализмом. Его девизом было: «It is as it is…» («Есть так, как есть»), который он, вероятно, унаследовал от своих предков Капетингов. Он проявил глубокую мудрость, согласился с государственным переворотом Филиппа Валуа и даже принес ему свою клятву верности в отношении Гиени. Покорность была чистой видимостью. Нужно было дать успокоиться «злобе времени», выждать, затаиться и подготовиться. Эта подготовка, что было совершенно новым для того времени, касалась личного состава армии и вооружения. Чтобы противостоять атаке кавалерии феодальных баронов, Эдуард III сделал ставку на бомбарды и особенно на лучников. До той поры употреблялись луки с малой досягаемостью и малой силой пробития, они не могли остановить закованных в доспехи рыцарей. Арбалет было слишком долго заряжать. Но Эдуард I во время военных кампаний в Уэльсе открыл для себя длинный валлийский лук, который мог пригвоздить к седлу бедро всадника, одетого в кольчугу. Он сделал из стрельбы из лука единственное игрище, разрешенное любому подданному, «если он не хромой и не дряхлый», и постановил, что всякий землевладелец, получающий земельную ренту более сорока шиллингов, впредь обязан иметь лук и стрелы. Вот почему для него не представляло никакого труда набрать пехоту. Вот почему в 1340 г. Эдуард III имел самую современную в Европе армию.

3. Твердое намерение Эдуарда III отстоять свои права на французскую корону явилось главной причиной войны. А непосредственными поводами послужили подстрекательства мятежных эмигрантов, популярность военной кампании, в которой можно было бы пограбить богатую страну, и особенно фландрский вопрос – ключ ко всем франко-английским отношениям. Основным продуктом производства Англии была шерсть, а основой промышленности Фландрии – производство сукна. Пастушеская Англия и промышленная Фландрия нуждались друг в друге. Графа Фландрии Людовика Неверского поддерживал его сюзерен, король Франции; но фламандские горожане были настроены проанглийски. Когда в 1337 г., окончив свои военные приготовления, Эдуард III объявил войну Филиппу VI, отказался признавать его легитимность и потребовал уступить ему французский трон, то его поддержал город Лондон, которой боялся, что столь необходимая Фландрия подпадет под французское влияние. «Для короля проблема заключалась в наследовании короны Франции; для народа – в свободе торговли. Палата общин во главе с лордом, восседавшим на мешке с шерстью (лорд-канцлер), проголосовала за войну. Сочетание интересов промышленности и рыцарства придавали событиям странный характер… В эти новые времена уже не существовало простоты Крестовых походов; эти рыцари являются, по сути, коммивояжерами купцов Лондона и Гента…» (Ж. Мишле). Это совершенно точное описание сложившейся ситуации, но только при том условии, что мы не будем забывать одного важного дополнения: если бы английский король не стремился объединить обе короны, то не было бы и Столетней войны. Однако открыть свои карты Эдуарда III вынудили именно фламандские купцы. Они испытывали тем большие сомнения по поводу объявления войны королю Франции, своему сюзерену, что некогда обязались выплатить папе два миллиона флоринов, если когда-нибудь свершат подобное вероломство. Фламандец Якоб Артевельде нашел способ совместить нарушение договоров с их соблюдением. Он посоветовал королю Англии присоединить к своему гербу еще и герб Франции. Таким образом, превратившись в подлинного короля Франции, которому они приносили клятвы, Эдуард III стал бы не их врагом, а союзником.

4. Итак, Столетняя война была войной династической, феодальной, национальной, но главное – она была войной империалистической. Когда английские купцы преподнесли в дар королю двадцать тысяч мешков шерсти для оплаты расходов на военную кампанию, то их целью было сохранить для себя обе зоны, столь необходимые для торговли: Фландрию – покупательницу шерсти, и район Бордо – производителя вин, потому что деньгами, полученными в Брюгге и в Генте, они оплачивали бочки вин, поступающих из Бордо. И наконец, следует добавить, что эта война была в Англии популярна еще и потому, что она должна была привести армии в процветающую страну, на запад Франции, где их ждала богатая добыча. Эдуард III и его бароны были «цветом рыцарства», но «их щиты, украшенные гербами, служили знаменем для проведения грабежа», прискорбное описание которого мы находим у Фруассара: «И были англичане три дня хозяевами города Кан; и отправляли они баржами всю свою наживу – сукна, драгоценности, золотую и серебряную посуду и все другие богатства – по их бурному морю… Нельзя и вообразить то изобилие сукна, которое нашли англичане в городе Сен-Ло… Лувье был городом в Нормандии, где шла большая торговля сукном; это был большой и богатый торговый город, но совсем не огражденный стенами; и город был разграблен и разорен…»; «Вся Англия до того переполнилась награбленным во Франции, что не было ни одной женщины, которая не носила бы каких-нибудь украшений или у которой не завелись бы в доме прекрасные простыни и кубки, ставшие частью добычи, присланной из Кана или из Кале…».

Войско англичан под знаменем Св. Георгия. Миниатюра Хроники Сен-Дени. Конец XIV в.

5. Любопытно отметить, как рано в истории проявляются основные черты английской политики и, в силу географического положения, становятся присущими этой стране: а) Англии необходимо господство на море, потому что иначе она не может ни вести торговлю, ни посылать войска на континент, ни поддерживать с ними связь. С первых дней этой войны английские моряки во всем имели преимущество и стали победителями в битве при Эклюзе (Слейсе). До тех пор пока сохраняется это военно-морское превосходство, Англия легко одерживает победы. Несколько позднее Эдуард III начинает более небрежно относиться к своему флоту, а французские и испанские корабли объединяются, и тогда уже их превосходство на море становится для Англии началом ее поражения; б) так как Англия может посылать на континент только относительно малочисленные армии, то она пытается создавать против своих противников континентальные лиги, которым она предоставляет субсидии. Так, в начале Столетней войны Эдуард III пытается привлечь на свою сторону в борьбе против Франции не только фламандские общины, но и императора. «Он не жалеет для этого ни злата, ни серебра и раздаривает большие сокровища и сеньорам, и дамам, и девицам…»

Битва при Пуатье. Миниатюра Хроники Сен-Дени. Около 1415

6. В Гиени у Эдуарда III был плацдарм, но французские мятежники сообщили ему, что Нормандия остается незащищенной. Поэтому 4 тыс. всадников и 10 тыс. английских и валлийских лучников были доставлены в Ла-Уг на тысяче кораблей (1346). Эта провинция уже несколько поколений не знала войны, она не оказала никакого сопротивления и подверглась полному разорению. В тот момент у короля Англии была только одна цель: совершить рейд по Северной Франции, награбить как можно больше и вернуться обратно через Фландрию. Но мосты через Сену оказались разрушенными, и он был вынужден подняться вверх по течению вплоть до Пуасси, что дало Филиппу время созвать своих вассалов. Встреча состоялась возле Аббевиля, при Креси. Эта битва оказалась решающей, потому что она знаменовала начало больших военных перемен, которые затрагивали классовые отношения в Европе. Некогда победа конницы варваров провозгласила конец Римской империи и зарождение феодального режима. Всадник, рыцарь (cavalier, chevalier) – это одно и то же слово и один и тот же человек; в битве при Креси лучшая феодальная кавалерия, какой была французская, потерпела поражение от пехоты, вооруженной валлийскими луками. Рыцари Филиппа VI были безупречно смелы. Но они оказались побежденными потому, что вооружение их инфантерии было значительно хуже, потому, что они не считались со своей пехотой и просто мешали ей, и еще потому, что они заботились о своем престиже больше, чем о победе, и о своем личном подвиге больше, чем о дисциплине. «Одержимые гордостью и завистью, они без разрешения атаковали англичан, очень мудро построенных в три боевые шеренги» (Ж. Ле-Бель). Это был полный разгром. Филипп не осознал глубокого смысла этого поражения, которое на самом деле оказалось революционным. На следующий год, когда Эдуард III установил осаду вокруг Кале, французский король вновь собрал своих рыцарей и приказал узнать у английского короля, армия которого прекрасно укрепилась в ходе осады, какое тот выбирает место для битвы, где обе армии имели бы равные условия. Но Эдуард III стремился к войне, а не к рыцарскому турниру. Он отказался выбирать место и взял Кале, который вслед за тем англичане сохраняли вплоть до царствования Елизаветы I. Кале, из которого были изгнаны все местные жители, замененные англичанами, обеспечивал надежное господство над Ла-Маншем.

7. Папа добился короткого перемирия. Когда война возобновилась, во Франции был уже другой король, Иоанн Добрый, столь же посредственный, что и предыдущий, «медлительный в принятии решения и упрямый в отказе от него». Старший сын Эдуарда, Черный принц, попытался установить постоянное общение между Бордо и Нормандией. Он дошел до Лангедока, потом вновь поднялся до Пуатье, где разбил французскую армию, которая превосходила его вчетверо. Французская знать все еще отказывалась признать, что появился новый способ ведения войны. Сам король Франции был взят в плен, и его сын дофин Карл стал регентом. (Карл был первым заранее назначенным наследником, который стал носить этот титул, потому что в 1349 г. Дофине было продано его «дофином» Умбертом II Филиппу VI, но с тем условием, что титул дофина будет носить во Франции сам суверен или его принц-наследник.[12]) Войны всегда влекут за собой глубокие последствия во внутренней политике. Даже победоносные, они стоят дорого: на их ведение нужно находить средства; чтобы получать деньги, правительство должно прибегать к займам у своих подданных; цены растут; инфляция ведет к девальвации, которая вызывает недовольство народа.

Бунты становятся неизбежностью, следом за армиями идут эпидемии, «Черная смерть» (или испанка) опустошает округу, количество населения уменьшается, не хватает рабочих рук, собственность переходит из рук в руки. Череда этих неизбежных зол сопровождает Францию в английской войне. Поражение в войне означало для монархии и безусловную потерю престижа. На протяжении нескольких месяцев во время регентства дофина Карла Мудрого можно было думать, что, так же как в Англии, где потерпевший поражение Иоанн Безземельный был вынужден согласиться принять Великую хартию, и французская монархия будет принуждена подчиниться конституционным нормам и что французы, воспользовавшись ослаблением власти короля, наложат на него ограничения, принятые по их усмотрению. Но если в Англии ограниченная монархия стала изобретением баронов, то во Франции, где дворянство проявило полное отсутствие политического интереса, «возможность сдернуть одеяние, украшенное королевскими лилиями», легла на плечи «третьего сословия». В 1356 г. во время ассамблеи Генеральных штатов два человека – Робер Лекок, епископ Лана, и Этьен Марсель, прево парижских купцов, предлагают реформы, которые сегодня мы назвали бы демократическими. При дофине должны были находиться три совета, выдвинутые штатами; а те советники, которые не понравились бы штатам, подлежали отстранению от своих обязанностей. На протяжении двух лет штаты собирались постоянно, даже не дожидаясь призыва короля, что являлось очень большой смелостью. Они проголосовали за налоги, но предложения Робера Лекока потерпели крах прежде всего потому, что он был человеком короля Наварры Карла д’Эврё, прозванного Злым, – претендента на трон Франции, потому, что об этом стало известно, и потому, что такая неискренность произвела плохое впечатление. Кроме того, крайние трудности в передвижении обескуражили многих депутатов штатов (Франция была гораздо обширнее Англии); и, наконец, подобная попытка заложить основы национальной революции на поражении всегда оборачивается ошибкой. Плененный король не был каким-то великим королем, но он был Король, и он был пленник.

8. По мнению Этьена Марселя, который был готов пойти на крайние меры, оставалось только одно решение проблемы. Разве не могла бы коммуна города Парижа управлять государством, опираясь, как это уже происходило во Фландрии, на федерацию других коммун? Марсель считал именно так, а потому он создал в Париже партию, которой подарил в знак признательности колпак, окрашенный цветами города – красным и голубым; эти цвета в сочетании с белым, цветом королевского штандарта, вероятно, уже с тех времен стали предтечей современного триколора. Другие города тоже «приняли колпак». Эта идея коммуны долгое время будет оставаться для Парижа неким наваждением, но Этьен Марсель зашел слишком далеко и тем погубил себя. Он позволил захватить резиденцию короля, и на глазах дофина были убиты два маршала. Тогда «изумленный» дофин выехал из Парижа, решив опираться на провинции. Это точно такая же уловка, какую проделал Тьер в 1871 г.[13] В обоих случаях ее результатом было одно и то же: Париж оставался на несколько дней во власти экстремистов. Этьен Марсель завязал более тесные отношения с Карлом Наваррским и даже с англичанами, которые оккупировали всю страну на западе. Вокруг столицы бунтовали крестьяне; в результате военных действий они оказались в бедственном положении, а военные отряды или вооруженные шайки вызывали ужас в деревне. Эта Жакерия (бунт «жаков») была подавлена, и двадцать тысяч крестьян были убиты. Простой народ Парижа негодовал, видя, что английские солдаты стали союзниками прево гильдии купцов, которого повсюду сопровождало «улюлюканье и брань»; потом он был убит. Дофин вернулся в столицу и оказался достаточно мудрым, чтобы проявить милосердие. Наконец он подписал мир в Бретиньи. Король Англии отказывался от своих притязаний на французский трон, но он получал, помимо Гиени, еще и Пуату, Перигор, Лимузен и некоторые другие провинции. Это было передышкой, но не решением проблемы. Французов принудили к такому решению, но они были слишком французами, чтобы с ним согласиться. «Мы признаем англичан на словах, – говорили они, – но наши сердца их никогда не признают». Времена изменились, и теперь не было и речи, чтобы провинции могли последовать за каким-то одним человеком. Или французское и английское королевство должны были стать одним целым, или они должны были быть разделены самым решительным образом.

Карл V и народная милиция Этьена Марселя. Французская миниатюра. Около 1364

9. Никто не знал этого лучше, чем дофин, который стал в 1364 г. королем под именем Карла V. Он был очень решительно настроен пересмотреть договор в Бретиньи, но сначала следовало реорганизовать и управление государством, и армию. И Карл вполне мог с этим справиться. Этот маленький, слабый человечек, набожный и образованный, проявил себя великим самодержцем. Внешне он казался холодным, потому что, как все хилые люди, он берег свои силы, но у него было горячее сердце и глубокий ум. Он отовсюду привлекал ученых, коллекционировал манускрипты, а для практических дел окружал себя специалистами. Он отбросил конституционные идеи Этьена Марселя и правил как рассудительный король, наделенный неограниченной властью. Не колеблясь он извлекал из безвестности самых знающих экспертов, не заботясь о том, являются ли они представителями буржуазии или дворянами. Он поручил реорганизацию армии некоему бретонцу Бертрану Дюгеклену – прекрасному солдату, который проявил себя как в сражениях против англичан, так и в борьбе против «больших отрядов» вооруженных людей, грабивших деревни, а также и в борьбе против Наваррца. Он освободил Лангедок от «подорожников» – солдат-разбойников – и увел их с собой в Испанию. Так как вооружение французской армии было хуже, чем английской, то Дюгеклен рассудил, что следует отказаться от сражений, дать врагу истощить свои силы, а потом не давать ему покоя и отбивать города постепенно, один за другим. Вскоре Карл вызвал его в Париж и сделал коннетаблем. Одновременно с этим король строил флот в Руане и в Кло-де-Гале и создавал современную для того времени артиллерию. Когда в 1380 г. он умер, то королевство было почти полностью освобождено от англичан, и это произошло практически без сражений.

10. Но не существует великих людей, которые не совершали бы больших ошибок. У Карла V был младший брат Филипп Смелый, которому король Иоанн Добрый, их общий отец, дал в апанаж герцогство Бургундское, одну из самых красивых и самых богатых провинций Франции. Сам принцип этих апанажей был недопустим, потому что он дробил королевство, и ситуация становилась тем более серьезной, что эти новые феодалы были принцами крови. За сам факт дарения Бургундии Карл V не нес ответственности, но он свершил ошибку, способствуя браку своего брата-герцога с наследницей графства Фландрии, что вело к объединению в одном доме всех французских приграничных провинций, как на севере, так и на востоке. Но если бы Маргарита Фландрская не вышла замуж за Бургундца, то английский король Эдуард III искал бы этого союза для одного из своих сыновей, что приблизило бы англичан к воротам Парижа. Карл V не предвидел того влияния, которое окажет на герцога Бургундского присоединение Фландрии и ее – таких богатых – городов, и что вместо того, чтобы иметь в Дижоне брата-вассала, он обнаружит в Брюсселе враждебно настроенного государя. Когда Филипп Бургундский (через браки своих детей) объединился с семьей Виттельсбах, которая правила в Голландии, то эта угроза возросла еще больше. Отныне главный центр интересов государства герцога Бургундского перемещался на север. Никогда еще Франция, столь недавно объединенная, не подвергалась большей опасности раскола. Сам феодальный режим, построенный на личной связи конкретной семьи с конкретной провинцией, подчиняющий общественное право праву личному, продолжал порождать гражданские войны. И вскоре во время одного из самых болезненных периодов своей истории Франция сама убедится в этом.

Карл V. Фрагмент скульптуры XIV в.

IX. Столетняя война (II)

1. Одна из добродетелей монархии состоит в том, чтобы являть народу неоспоримого вождя. Если легитимность короля не подтверждена достаточно достоверно, то монархия перестает быть жизнеспособной формой правления. Несчастье Франции заключалось в том, что в самый драматический момент ее отношений с Англией законность и авторитет французских королей вызывали много сомнений. Когда умер Карл V, Карлу VI было только шесть лет. Несовершеннолетие короля влечет за собой регентство, опеку, конфликты; дяди короля, и в частности Филипп Бургундский, подвергли королевство разграблению. Репрессии вызвали бунты. Когда король достиг совершеннолетия, он проявил благие намерения и созвал дряхлых советников своего отца, которых прозвали «les marmousets» (уродцы, рожи): так назывались гротескные фигурки на дверных молотках дома. К сожалению, Карл женился на чувственной и опасной иностранке Изабелле Баварской. Он любил ее, создал для нее жизнь, пронизанную атмосферой праздника, имел, вероятно, основания для ревности, постоянно тревожился, переутомлялся и, будучи слабым от рождения, потерял в результате рассудок. Иметь сумасшедшего короля – это тяжелое бедствие для страны, а иметь короля, безумие которого перемежающееся, – это наихудшее из бедствий. Потому что невозможно ни уважать его, ни сместить. В окружении несчастного Карла VI его власть постоянно оспаривалась его дядей, герцогом Бургундским, и его братом, герцогом Орлеанским. Людовик Орлеанский был молод, образован, находился под обаянием искусства Италии, потому что был женат на Валентине, принадлежащей к дому Висконти Миланских. Его оргии шокировали окружающих, и поговаривали даже, что он был любовником королевы Изабеллы, своей невестки. Иоанн Бесстрашный, став герцогом Бургундским после смерти Филиппа III Смелого (1404), убил своего орлеанского кузена (1407). И тогда разразилась одна из тех гражданских войн, яростных, непонятных и бессмысленных, которые так часто раздирали Францию. Орлеанская и бургундская партии восстали друг против друга. Первую возглавил Бернар д’Арманьяк, потому что его дочь вышла замуж за нового герцога Карла Орлеанского. Иоанн Бесстрашный заручился поддержкой Парижа, где в силу прихотливого союза студенты Университета и мясники провозгласили себя «бургундцами», потому что Сорбонна была признательна герцогу за то, что он занял одинаковую с ними позицию в деле папского раскола и поддержал папу римского против папы авиньонского; а мясников Бургундец привлек на свою сторону подарками и милостями. Но этот «ученик чародея» очень скоро раскаялся, когда увидел, что народное волнение, которым он не мог уже управлять, пошло на спад. Но злоупотребления имели свой обычный результат: и горожане, и Университет, почувствовав отвращение к своим жестоким союзникам, перешли на сторону Арманьяков. Однако к этому времени ситуация уже вышла за рамки внутренней проблемы.

2. Гражданская рознь отдает страну на милость врага. Когда в 1415 г. Генрих V Английский понял, что Франция раздираема распрями между орлеанской и бургундской партиями, а управляет ею от имени сумасшедшего короля молодой дофин, лишенный друзей, то вновь цинично выдвинул старые претензии Эдуарда III на французский трон. Будучи очень отдаленным наследником Плантагенетов, он не имел на это никакого права, но потребовал в жены Екатерину Французскую, дочь Карла VI, а вместе с ней и самые прекрасные французские провинции. Эти требования были слишком абсурдны, чтобы их удовлетворила даже такая несчастная страна, какой была в тот момент Франция. Война стала неизбежной. Можно подумать, что какое-то стойкое наваждение подталкивало Генриха V повторить военную кампанию своего прадеда. Как и тот, он высадился в Нормандии. У него было только 2500 вооруженных рыцарей, их свита и 8 тыс. лучников. Всего со слугами и обозами не больше 30 тыс. человек. Несмотря на отчаянную оборону, он овладел Арфлером, большим арсеналом, расположенным на западе, а затем, послав вызов дофину, решил идти на Кале и пересечь Сомму в Бланш-Таш через тот же брод у Креси. Это был рискованный замысел, но французское дворянство оставалось разобщенным; вероятно, они предоставили англичанам ту неделю, которая была им необходима, чтобы дойти до Кале. «Самым главным было не вызывать недовольства населения по пути следования. Поэтому король выполнил совершенно буквально те прекрасные ордонансы Ричарда II, которые касаются соблюдения дисциплины: под страхом быть повешенным запрещается насиловать женщин и грабить церкви; под страхом отсечения головы запрещается призывать к резне (та же казнь ждет того, кто обворует купца или маркитанта); подчиняться капитану; под страхом быть арестованным и лишиться коня приказывается размещаться на ночлег только в указанных местах…» Брод оказался под защитой, и тогда Генрих V поднялся выше и там при Азенкуре встретился с французской армией. Произошло ужасное сражение, во время которого французская кавалерия, смелая, но ничему не научившаяся и не сделавшая никаких выводов из уроков Дюгеклена, подверглась стрелам лучников и была искромсана в куски воинами английского короля. В этой битве (1415), одной из самых кровавых за все Средневековье, погибло 10 тыс. французов.

Генрих V Английский. Около 1520

3. Несмотря на эту победу, Генрих со своей маленькой армией не смог бы овладеть Францией без французского пособничества. Но когда в 1417 г. англичанин захватил Нормандию, а ее жители воззвали к королю Франции, то коннетабль д’Арманьяк ответил, что он занят борьбой с бургундцами. А Иоанн Бесстрашный склонял жителей Руана договариваться с англичанами, с которыми был тесно связан в силу интересов своих фламандских подданных. Происшедшее в Париже восстание, которое сопровождалось тысячами жертв, отдало город в руки бургундцев. Дофин был вынужден бежать, и в тот момент, когда примирение между Бургундией и Францией, кажется, было еще возможно, Танги дю Шатель, друг дофина, убил Иоанна Бесстрашного на мосту Монтере (1419). Позднее один дижонский монах, показывая Франциску I продырявленный череп Иоанна Бесстрашного, сказал: «Сир, вот та дыра, через которую англичане проникли во Францию…» Париж и бургундцы клялись теперь никогда не признавать дофина. В договоре в Труа (1420) Изабелла, сообщница бургундцев, принудила своего душевнобольного супруга отдать в жены Генриху V Английскому их дочь Екатерину и сделать его регентом Франции, а потом и наследником королевства. А дофин, устраненный, изгнанный, непризнанный, был вынужден защищаться на пространстве между Сеной и Луарой. Нищета Франции была ужасающей. Волки бродили даже по улицам городов. Вся страна, говорит Ален Шартье, превратилась, кажется, в некое море, «где каждый имел столько прав, сколько у него было силы». И все же французы не собирались становиться англичанами. В 1422 г. с промежутком в три месяца умерли Генрих V и Карл VI, и герольд Франции провозгласил в Сен-Дени: «Да благословит Бог долгой жизнью Генриха VI, Божьей милостью короля Франции и Англии!» Но народ оплакивал несчастного сумасшедшего короля, который худо-бедно, но все же олицетворял национальную независимость.

4. Никогда еще положение в стране не было столь удручающим. Франция почти перестала существовать в качестве свободной страны. Английский регент герцог Бедфорд правил в Париже. Приверженность к двум властям раздирала нацию. С одной стороны, десятимесячный ребенок Генрих VI, который не был французом, с другой – новый король Карл VII, которого все еще называли дофином или «королем из Буржа»,[14] потому что он не был помазан. Карл VII был набожным и нерешительным. Навязчивое сомнение лишало его всякого мужества в борьбе за свое наследство: был ли он подлинным наследником дома Франции? Беспутство его матери Изабеллы вполне оправдывало такие сомнения. У него было мало денег и мало солдат. Но его поддерживала воля французского народа. Когда этот народ ощущает справедливую цель, то для победы готов пожертвовать всем. Тогда по всем деревням страны право короля обретает дотоле безвестных друзей. Тщетно Бедфорд старался завоевать доверие французов, выказывая себя «пристойным и добрым управителем». Что бы он ни делал, он оставался англичанином. Французы с трогательной горячностью выражали желание иметь французского короля. Но что могли они сделать? Бедфорд, хозяин севера Франции, предпринял завоевание центра и осадил Орлеан. Но город защищался тем более героически, что Карл Орлеанский, его сеньор, находился в английском плену, а по феодальному праву большим преступлением считалось нападать на феод, оставшийся без своего сеньора. По этой причине жители Орлеана надеялись, что Божий суд будет на их стороне и что они будут освобождены. Но кем? Вот тогда-то и появилась Жанна д’Арк.

5. В марте 1429 г. девушка, пришедшая в Шинон из Лотарингии, попросила встречи с дофином. Она была «крепкая, немного загорелая, незаурядной силы, но обладала скромными манерами и женским голосом». Крестьянская дочь, «пастушка», она гоняла на пастбища скот своего отца. В деревне Домреми все вокруг нее сожалели, что королевство Франция захвачено врагом; но, несмотря на поражение, народ все еще не терял надежды. Предсказывали, что Франция, погубленная женщиной (королевой Изабеллой), будет спасена девственницей. Жанна была очень набожной; однажды, когда она пасла стадо, услышала голоса и увидела, как появились в «ярких потоках света» архангел святой Михаил, святая Екатерина и святая Маргарита, которые повелели ей пойти к дофину и освободить Орлеан. «Раз так повелел Господь, то так тому и быть», и в конце концов она добилась, чтобы ближайший к ним королевский капитан из Вокулера снабдил ее военными доспехами и отвел в Шинон, где тогда находился Карл. Удивителен уже тот факт, что деревенская девушка сумела убедить бывалого солдата, но вся история Жанны д’Арк – это бесконечная вереница самых удивительных чудес и вместе с тем такая же бесконечная череда самых разумных политических действий. Непосредственные задачи, которые ставила перед собой пастушка из Лотарингии, были самыми насущными и неотложными. Она хотела: а) вернуть дофину уверенность в законности его происхождения – и она могла в этом преуспеть, потому что сам дофин был очень набожным и верил в небесные голоса; б) освободить Орлеан, потому что эта символическая победа вернула бы французскому народу веру в свои силы; в) короновать дофина в Реймсе, потому что елей из святого сосуда с миррой обеспечил бы в глазах всех верующих законность новой власти.

6. Всем хорошо известна история Жанны: как она была приведена в замок, как тотчас обнаружила короля, который прятался среди своих придворных, и, обратившись к нему с приветствием, назвала его «любезный дофин». Необходимо помнить, что Карл был благочестив, знаком с предсказаниями, а потому был крайне взволнован, когда Жанна уверила его в законности его происхождения: «От имени Господа нашего говорю тебе, что ты есть подлинный наследник Франции и сын короля…» И с этого момента Карл уверовал в миссию Жанны, «потому что нужно верить ей, чтобы верить самому себе». Сама Жанна никогда не сомневалась в том, что слышала голоса, а потому она, такая слабая, потребовала от мощной английской армии очистить Францию: «Король Англии и вы, герцог Бедфорд, который называет себя регентом Франции, верните Девственнице, посланной Богом, ключи от всех добрых городов Франции, которые вы захватили и разграбили… И если вы, король Англии, этого не исполните, то я, военный предводитель, где бы я ни нашла ваших людей во Франции, заставлю их уйти, хотят они того или нет…» Она получила от дофина маленькую армию, вошла в Орлеан и освободила город под пение Veni Creator. Она приказала вышить для себя штандарт: на косых треугольниках орифламмы были помещены слова «Иезус Мария» и королевские лилии. Королевские лилии и христианство – с безошибочным инстинктом Жанна опиралась на две эти силы, которые воссоединили Францию. Ненавидела ли она англичан? Нет, для этого она была слишком хорошей христианкой. «Но я точно знаю, что они будут изгнаны из Франции, кроме тех, что здесь умрут и останутся». Итак, никак нельзя сказать, что она ненавидела англичан, она их даже приглашала объединяться с французами для нового Крестового похода. Но английский регент не мог допустить, чтобы какая-то святая девица вмешивалась в замыслы Англии. Бедфорд заявляет – и сам верит в это, – что она колдунья. Однако она поступает как благонравная француженка. Понимая, что все несчастья королевства проистекают от неутихающей злобы, она молит о всеобщем прощении французами друг друга. Она пишет сначала герцогу Бургундскому: «Если вам нравится воевать, то идите на сарацин», а потом – постоянно колеблющемуся и чего-то опасающемуся Карлу: «Наш дофин, не нужно стольких и таких долгих совещаний! Следуйте за мной и придите в Реймс, чтобы получить причитающуюся вам корону… Почему вы сомневаетесь?» Но время уходило на «приготовление пира»; Ла Тремуйль, профессиональный воин, враждебно настроенный против Жанны д’Арк, старался настроить против нее и Карла и расстраивал все ее замыслы. Но Девственница не переставала твердить, «что она продержится только один год» и что нужно спешить. Ее поход на Реймс начался с взятия Труа и оказался просто военной прогулкой. Во время коронования (17 июля) она со своим стягом в руках стояла возле короля. Свою миссию она выполнила за пять месяцев. «Любезный король, – сказала она, – ныне исполнилась радость нашего Господа, который возжелал, чтобы вы пришли в Реймс для вашего достойного коронования, показав, что вы и есть истинный король и тот, кому должно принадлежать королевство». В этот торжественный день Жанна была мрачно грустна. «Я хотела бы, – сказала она, – если угодно то будет Господу моему Создателю, чтобы дозволено мне было отказаться теперь от ратных дел и вернуться к отцу моему и матери моей, дабы служить им и пасти их овец вместе с сестрой моей и братьями моими, которые возрадовались бы, увидев меня вновь…»

Жанна д’Арк

7. В глазах англичан и бургундцев Жанна была колдуньей и еретичкой. Как иначе, если не с помощью дьявола, могла она так быстро и без большой военной силы победить англичан? Теперь она вознамерилась отвести короля в его столицу. Но во время атаки в сентябре 1429 г. Жанна была ранена в бедро. Тогда советы ла Тремуйля, призывавшие к выжидательности, задержали Карла VII, ни в чем не уверенного и трусливого по природе. Жанна вернулась к армии и была схвачена под городом Компьень, потому что за ней, возможно из-за предательства, были закрыты ворота города. Захваченная в плен бургундцами графа Люксембургского (23 мая 1430 г.), она была продана англичанам, которые предали ее церковному суду. Хотя Девственница и была обречена заранее, суд длился целых пять месяцев. Пьер Кошон, епископ Бове, который руководил допросами, собрал вокруг себя в церковном суде вице-инквизитора, каноников и аббатов Руана и более дюжины адвокатов. Некоторое количество магистров Парижского университета выполняли обязанности заседателей. Семьдесят пять судей собрались для того, чтобы своими вопросами привести в замешательство девушку, закованную в цепи. «Англичане, – говорит Ковиль, – приписывали этому событию огромное политическое значение; если бы она была осуждена Церковью, то ее завоевания стали бы святотатством, а английское дело было тесно связано с делом Церкви». Священники и светские лица, англичане и французы, сговорились отправить Жанну на костер. Так как осуждения требовали государственные мотивы, то было совершенно очевидно, что оно было предрешено уже до того, как начался процесс. Вызывающие восхищение ответы Жанны д’Арк, которые превратили этот допрос в документ величия духа, убедили бы непредвзятых судей в ее истинной вере и в патриотизме. Необразованная девушка, почти ребенок, нашла ответы столь прекрасные и столь невинные, что даже этот зловещий трибунал был иногда ими смущен. Но тем не менее она была приговорена к костру и 30 мая 1431 г. сожжена живьем в Руане, на площади Старого Рынка. Ей было 19 лет. Карл VII ничего не сделал для ее спасения. И выжидал еще пятнадцать лет для ее оправдания.

Войско под предводительством Жанны у стен Парижа в 1429 г. Французская миниатюра. 1440

8. Великие мира сего, вознесенные на высокие посты усилиями других людей, легко верят в то, что только их личные заслуги принесли им победу. Неблагодарность – это свойство, присущее королям. После смерти Жанны Карл VII – le Bien Servi[15] – нашел для освобождения Франции других хороших солдат: Ришмона, Ла Гира, Сентрайля и Дюнуа, Орлеанского бастарда. Но те никогда не достигли бы цели, если бы Жанна не вовлекла их в это освободительное движение. Она создала духовное единство Франции. В 1435 г. Филипп Добрый Бургундский подчинился королю. Окончилась гражданская война. В 1436 г. Париж примкнул к королю, который торжественно вступил в свою столицу, но задержался в ней недолго. Карл VII не любил этого города, «который навевал на него неприятные воспоминания». Провинция за провинцией, все королевство было отвоевано: в 1450 г. – Нормандия, в 1453 г. – Гиень; не оставалось больше англичан и в Гаскони. Они были изгнаны из Франции, и в их владении оставался только город Кале.

Карл VII. Рисунок XVI в. с оригинала Жана Фуке

9. Жанна д’Арк навсегда осталась для французов символом самого святого патриотизма. Этому способствовало все: ее молодость, ее смелость, ее вера, безнадежное положение, в котором находилась страна в тот момент, когда она взялась за ее спасение, чудо ее успеха, вся эта победа пастушки над торжествующим врагом, но особенно, конечно, костер и ее мученическая смерть. Из-за этой несправедливой казни в народном сознании она оказалась приобщенной к христианским святым. Как и они, Жанна д’Арк была ниспослана Богом; она предстала как самый яркий символ той защиты, которую Христос оказывал дочери своей – Церкви. Как сказал Наполеон, она доказала, «что нет такого чуда, которого не свершил бы французский дух в обстоятельствах угрозы национальной независимости». Она так глубоко воплощала образ национальной героини, что в тот день, когда новые арманьяки и новые бургундцы вновь разделили Францию, они настаивали на том, что Жанна олицетворяет именно их партию: левые приписывали ее образ себе, потому что это дочь народа, а правые – потому что на ее знамени были начертаны королевские лилии. Анатоль Франс, свободный антиклерикальный мыслитель, который видел в Жанне д’Арк всего лишь невротичку, подверженную галлюцинациям, и простенькую душу, управляемую священниками, написал тем не менее о ней такие слова: «Ей пришла в голову мысль восстановить дофина в правах наследства. Ради этой идеи она отдала свою жизнь. И как раз этим она и послужила своему делу, а ее преданность осталась в веках бессмертным примером. Это было то мученичество, без которого люди не могли бы создать в этом мире ничего величественного или полезного. Города, империи, республики покоятся именно на таких жертвах. А потому справедливо и с полным основанием Жанна превратилась в символ вооруженного отечества…» Она представляет собой самый удивительный пример чуда, которое может свершить воля при поддержке веры.

X. О том, как Франция восстановилась и расширилась после Столетней войны

1. Столетняя война разорила страну, ослабила короля, оживила надежды крупных удельных вассалов, которые создавали государства в государстве. Для восстановления Франции Карлу VII хватало ума, но недоставало характера. Ему хорошо служили, что доказывает, по крайней мере, его умение хорошо выбирать своих слуг. Прежде всего следовало реорганизовать армию и финансы. Были уничтожены шайки разбойников, грабившие страну на дорогах. У короля появились ордонансные роты, которым он платил жалованье; феодальное рыцарство превратилось во вспомогательный резервный отряд. По примеру Англии любой церковный приход королевства должен был поставлять от каждых пятидесяти дворов одного лучника, который был избавлен (или был волен) от налоговой тальи, зато был обязан в назначенные сроки проходить период сборов. Эти вольные лучники образовывали второй резерв. Артиллерия, будучи полностью на содержании короля, обеспечивала силу, необходимую в борьбе против донжонов крупных вассалов. Чтобы тренировать эту постоянную армию, в 1439 г. Карл VII добился от Генеральных штатов постоянной тальи в 1 млн 200 тыс. ливров. И здесь расходятся политические пути Англии и Франции. Англия, дорожащая своими свободами, чувствующая себя в безопасности за преградой морей, с момента принятия Великой хартии заявила своим королям: «Нет обложению налогом без объяснений!» Франция, всегда находившаяся в опасности и только что избежавшая угрозы исчезновения, соглашается на предоставление своему королю армии и постоянных налогов. Разве могла бы она отказать? Прежде всего необходимо, чтобы она была защищена. У Карла VII были, конечно, свои недостатки. Он открыто жил со своей любовницей, красавицей Агнессой Сорель, владелицей Фроманто и замка Боте, от которой у него было четыре дочери. После смерти Агнессы он являл малопоучительное зрелище похотливого старика. Он проявил черную неблагодарность по отношению к некоторым из своих лучших советников. Но он оставил после себя счастливую и сильную Францию.

Щит с изображением химеры. Нидерланды. 1550–1560

2. Вызывает крайнее удивление та быстрота, с которой король из Буржа вновь стал не только королем Франции, но и одним из самых сильных европейских суверенов. Когда у Франции появился шанс, ее быстрый подъем и жизненные силы поразили весь мир. Всего через несколько лет после скитаний в роли почти непризнанного дофина Карл VII предстал как арбитр Европы. Владислав Венгерский писал ему: «Ты – столп христианского мира». Благодаря деятельности одного крупного негоцианта из Буржа, Жака Кёра, который, начав с нуля, сумел обогатиться на торговле ценными металлами, а потом основал торговые конторы по всему Леванту, нельзя было увидеть «в Восточном море ни одной мачты, которая не несла бы флага, украшенного королевскими лилиями». Крестовые походы рыцарей не сумели обеспечить Франции защиту святых земель; ее обеспечили походы купцов. Жак Кёр, капиталист и торговец, был финансистом, затем королевским послом вплоть до того момента, когда лживые обвинения и зависть, вызванная происхождением его богатства, привели его к неминуемой опале. Заключив союзы за рубежом, Карл укрепил свое положение для неизбежной теперь борьбы против «сиров королевских лилий», то есть крупных вассалов королевской крови. Этот параллельно существующий феодальный мир (Бургундия, Анжу, Бурбон, Бретань, Альбре и т. д.) не считался с королевским авторитетом. Герцоги Бургундские, «великие западные герцоги», владели практически целым королевством, и им не хватало только титула королей. Помимо Бургундии, которую Филипп Смелый получил в апанаж от своего отца Иоанна Доброго, герцоги через брак владели Фландрией и всеми Нидерландами вплоть до Соммы. В столице Дижоне у них был двор, при котором французская культура была представлена в те времена лучше, чем в Париже. Под боком у Франции создавалась самостоятельная страна, новая Лотарингия. Герцог Бургундский основал (1429) орден Золотого руна, рыцарское братство, авторитет которого достиг европейских масштабов. На призыв Карла VII приехать заседать в качестве пэра Франции Филипп Добрый (Бургундский) гордо ответил: «Я приеду, но с сорока тысячами человек». Из осторожности король Франции освободил его от этой чести. Это был опасный сосед. В 1440 г. крупные вассалы подняли против короля мятеж, получивший название Прагерия – намек на Гуситские войны в Праге, – к которому присоединился и дофин, будущий Людовик XI. Непокорный королевской и отцовской власти, дофин Людовик укрылся у Филиппа Бургундского. «Мой бургундский кузен сам не знает, что делает, – с горечью заметил Карл VII, – он выкармливает лиса, который съест его кур». Отец слишком хорошо знал своего сына; он подозревал, что тот отравил Агнессу Сорель. Хотя Карл и считал Людовика способным на отцеубийство, но тем не менее оставил ему безупречное наследство. Король подавил в себе обиды простого человека.

Жан Фуке. Заседание французского парламента времен Карла VII. 1459–1460

Король Людовик XI в окружении рыцарей ордена Св. Михаила. Французская миниатюра. Около 1525

3. Людовик XI известен в истории по двум причинам. Первая заключается в том, что он был странной, необычной личностью, вызывавшей любопытство историков и вдохновлявшей романистов и драматургов: Вальтера Скотта, Казимира Делавиня, Теодора де Банвиля. Вторая причина заключается в том, что, несмотря на свои ошибки, он был великим королем, успешным и реалистичным политиком. Лишенный каких бы то ни было рыцарских и феодальных черт характера, он не держал данного слова и не верил клятвам других. Будучи плохим сыном, он опасался и своих собственных детей. Он полагал, что «каждый человек имеет свою цену», и, когда было нужно, платил эту цену. Он давал 10 тыс. экю в месяц своему врачу, чтобы тот был заинтересован в продлении его жизни. Зная «склонность англичан к войне против этого королевства» и опасаясь создания нового англо-бургундского союза, он пообещал английскому двору выплачивать настоящую дань – 50 тыс. экю королю и 16 тыс. министрам плюс подарки в виде серебряной посуды. Такими торгами он окончательно завершил Столетнюю войну, которая под пеплом все еще продолжала тлеть (договор в Пикиньи от 1475 г.). Он стерпел, что король Англии Эдуард IV именует себя королем Франции, и когда писал ему, то называл себя просто принцем Людовиком. Он всегда был готов унижаться, если ощущал себя более слабым, но жестоко мстил, как только вновь обретал силу. Попав в плен, он обещал повиновение, освободившись – потребовал покорности. Но он любил достойных людей, требовал, чтобы его обо всем информировали, и обладал здравым смыслом. Опасаясь людей знатных, он окружал себя представителями буржуазии и простыми людьми (Оливье ле Дэн, Тристан Л’Эрмит). В конечном счете он стал ненавистен и феодалам, с которыми боролся, и мелкому люду, с которого взимал «большие и тяжелые налоги», ибо к моменту своей кончины он собирал ежегодно 4 млн 700 тыс. ливров для нужд артиллерии и прочих подобных надобностей. Но ненависть народа была несправедливой, потому что король не наживался сам: «Он не накапливал деньги в казне, а тратил все, что собирал. Он вел широкое строительство для укрепления и обороны городов и крепостей королевства». Даже «когда он отдыхал, его ум продолжал работать… Когда он вел войну, то мечтал о мире или перемирии, но когда добивался мира или перемирия, то тяготился ими…» (Ф. де Коммин).[16] Его сравнивали с пауком, он и вправду сидел в центре своей паутины – в Париже или в Плесси-ле-Тур, – готовый бежать по своим паутинкам и схватить неосторожную мушку, а нанеся удар, возвращался в центр своей сети.

4. С момента восшествия на трон он создал врагов, грубо выгнав советников своего отца. Знатные люди королевства создали против него лигу, названную Лигой общественного блага, «чтобы привести все в порядок и защитить бедных людей». Если бы герцоги Бургундии, Бретани и Берри объединились, то с помощью англичан они смогли бы поставить под угрозу существование королевства. Но у англичан шла в это время гражданская война, а Людовик XI унаследовал после своего отца спасительную регулярную армию. «Король Франции всегда начеку», – с сожалением говорили мятежники. И однако, Людовик, которому с трудом удалось отстоять Париж, решил «навести покой». Он надавал обещаний своим врагам, затем внес раздор в их ряды, чтобы забрать свои обещания обратно. Самым опасным из крупных вассалов был, как всегда, герцог Бургундский Карл Смелый. Людовик XI согласился встретиться с ним в Перроне, чтобы «обсудить свою шерсть и свою шкуру». И там лис попал в ловушку. Тогда король, пленник герцога, пообещал все, что тот потребовал, однако, оказавшись на свободе, стал все отрицать, угрожать и запугивать. Мы уже говорили, что он никогда не чувствовал себя связанным клятвой. «У кого успех, тому и честь», – говорил он.

5. Он добивался успеха хитростью, но, кроме того, ему сопутствовала удача. Карл Смелый был побежден швейцарцами при Грансоне, а годом позже убит в битве при Нанси. Его двадцатилетняя дочь Мария Бургундская унаследовала его личное состояние и земли империи.[17] Следовательно, французские провинции, отданные некогда в апанаж, за неимением наследника мужского пола возвращались короне. Таким образом, благодаря счастливому стечению обстоятельств в 1477 г. Людовик вернул себе Бургундию и Пикардию. Чтобы вернуть и остальное, он попытался женить своего сына, которому было в то время семь лет, на Марии Бургундской. Попытка оказалась тщетной. Мария вышла замуж за Максимилиана Австрийского, который обеспечивал ей поддержку императора. Но во всяком случае, Бургундия становилась отныне прекрасной французской провинцией, а не королевством-соперником. Франция счастливо избежала страшной опасности: получить у себя под боком возникновения новой Лотарингии. Однако в этом деле оставалась одна трудная проблема – проблема Фландрии. Герцоги Бургундские превратили Брюссель в свою столицу и офранцузили часть Фландрии. Принеся эти земли в качестве приданого Максимилиану, Мария способствовала началу долгого соперничества между Францией и империей. Северная граница Франции будет оставаться и до наших дней одной из тех болевых точек, где завязываются европейские кризисы. На этих границах Франция остается опасно уязвимой: немцы страстно желают получить эти земли, потому что там впадает в море Рейн; Англия ревниво за ними следит, потому что Антверпен расположен совсем близко от ее побережья. Столкновение всех этих притязаний создает опасный водоворот. В 1482 г. Мария Бургундская умерла, упав с лошади. У нее остался сын (Филипп Красивый) и двухлетняя дочь (Маргарита Австрийская). Людовик XI добился, чтобы эта крохотная девочка была помолвлена с его сыном, дофином Карлом (будущим Карлом VIII). Было оговорено, что она получит в приданое Франш-Конте и Артуа. Это была большая победа. И еще одна бескровная победа: в 1480 г., после смерти Короля Рене и его племянника Карла Анжуйского, Мэн и Анжу вновь отошли к Франции. Людовик XI одного за другим хоронил своих соперников: это самый надежный способ одерживать над ними верх. Можно сказать, что он «складывал в свою корзину фрукты, которые созревали в его саду».

6. Он умер могущественным, но трепещущим от страха. Картина последних лет его жизни, нарисованная Коммином, окрасила для историков в определенные цвета и всю его жизнь целиком. Отсюда и его портрет, нарисованный черными красками. Романистам нравится изображать его в замке Плесси-ле-Тур одетым в грубые суконные одежды, в меховом колпаке, с которого свисают фигурки из свинца; он окружен арбалетчиками и лучниками, а на ветвях деревьев раскачиваются повешенные – «Это сад короля Людовика». Он ходил смотреть на клетки, в которых томились его враги, но и сам пребывал в клетке, оставаясь узником своих страхов. Откуда столько подозрительности? Мучился ли он угрызениями совести? Конечно, он душил налогами свой народ, но делал он это только для того, чтобы лучше этот народ защитить. Он был суров с феодалами, но зато вновь собрал Францию воедино. Он провел полезные реформы, стремился к упорядочению системы мер и весов, советовал уничтожить плату за проезд по внутренним дорогам страны (внутренние торговые пошлины), создал почтовые станции на расстоянии каждых четырех лье. Он поощрял торговлю и даже высказывал желание, чтобы это занятие, как и в Англии, не рассматривалось бы дворянством как унижающее его достоинство, но в этом начинании он потерпел неудачу из-за спесивой надменности феодалов. Короче говоря, он был велик в своих помыслах, но мелок в своих методах. «Душа низкая и недостойная королевского величия», – говорит Боссюэ. Однако это не совпадает с мнением Коммина, который хорошо его знал: «Я всегда видел его в трудах и заботах». И он показывает, что король, если случайно оказывался без дела, искал себе занятие и в любую погоду гонялся на охоте за оленем, чтобы вернуться утомленным и всегда на кого-то в гневе. Это скорее признак души неспокойной, чем низкой. Да и как он мог бы не испытывать раздвоенности, этот наследник королей-рыцарей, которого ссоры со своим собственным отцом, а потом с герцогом Бургундским с юности научили недоверию и ненависти? Король-делец со всеми недостатками горожанина, но и со всеми его достоинствами, который, в сущности, только и занимался что делами страны. «Он принял добродетельную смерть, – говорит Коммин, – гораздо более добродетельную, чем кто бы то ни было другой, кого я видел умирающим». Еще при жизни он назвал своего сына королем и наказал, чтобы в королевстве сохранялся мир вплоть до совершеннолетия нового короля.