Танья-богатырь. Мансийские сказы.

Нарубил Алыч молодых сосен для ваг, уложил на них Танью и поволок. По лесам волок и лугам, мимо озер и болот. А из ран Таньи кровь ручейками горячими в землю сбегала.

Долго вез Алыч Танью, долго плутал по тайге. Обернется, поглядит на Танью и заплачет: Танья-богатырь все меньше и меньше становится. Привез Алыч Танью на родную землю. Открыл Танья глаза, вздохнул всей грудью и исчез, только глубокая яма на этом месте осталась да блеском черным вода на озерах и болотах покрылась вокруг.

Долго думушку думал Алыч-воин, как рассказать людям о Танье-богатыре, о его горячей кровушке, что вся в землю ушла.

— Река сохнет — название остается. Богатырь погибает — имя в народе живет, — говорил всем Алыч.

Не дожил и Алыч-воин, не узнал, что нашли скоро люди земное тепло и горячую кровь Таньи-богатыря нефтью звать стали.

ДОЧЕРИ ОТОРТЕНА

Только ветер знает, да Чистоп-камень помнит про то время, когда в этих местах молодой охотник Отортен жил.

Первым солнце встречал Отортен, первого ветер ласкал Отортена, первым слышал он громкий плач улетающих птиц.

Когда забьют в бубен, позовут на бой — всех туже лук Отортена, всех острей стрела Отортена.

— Ай-я-я! Какой храбрый манси Отортен! — говорили все.

За рога удержит сохатого, из берлоги достанет медведицу, переставит валун с места на место.

— Ой-ой-ой! Какой сильный манси Отортен! — говорили все.

Если лодки нет — по волнам перебежит речку любую или озеро. Не свистел никогда тынзян{11} попусту, если брал его в руки Отортен.

— Ее-е-е! Ну и ловкий манси Отортен! — говорили все.

По следам запорошенным он обгонит зверя, изловит его. Даже птица с высот не приметит Отортена.

Одиноко жил в тайге Отортен. Мать, отца схоронил, братьев лед утащил, а невеста по сердцу не встретилась.

Знал Отортен свое охотничье дело: с тайгою в дружбе жил, ловушки для зверей мастерил, нарты чинил, чум поправлял, зимнюю одежду шил. Надоест это — к реке пойдет. Снасти проверит.

Как-то раз шел Отортен с рыбалки домой, услышал вдруг завывание сердитое.

Оглянулся, видит: ветер летит, треплет ветви деревьев, траву с корнем рвет, прошелся по реке со всей силищей, разлил волны ее в разные стороны.

— Что ты делаешь, ветер Сиверко? — взмолилась река Тосемья и облила ветру бороду косматую. Долго тряс ею ветер, моросил дождем, фыркал талыми снежинками — обиделся.

— Неспроста кружу-у-у! Неспроста иду-у! Океан послал жениха найти своей дочери. Чтобы храбрый был, чтобы сильный был, чтобы ловкий был, чтобы хитрый был.

Приумолкла река Тосемья, волны спрятала.

А ветер кружит, дрожит, как олень на привязи, ждет, что скажет река говорливая.

Вдруг всплеснула одна, другая волна. Замутилась река. Ветер тут как тут.

— Отортен — жених! Лучше не найти! — простонала река. И давай хлестать волны в разные стороны.

— Что ты делаешь? Неразумная! — проревел Сиверко.

А река пенится, волны к берегам летят.

— Подожди! Расскажи! Не расслышал я!

Зажурчала река, почернела. Зашумели, заскрипели камни на дне, заворочались. Застонала река, да вся в камнях и спряталась. Тосемья— сухая река, только имя осталось. Камни голые лежат да пустые берега.

Рассердился ветер, волком воет, ругает себя, что не смог расслышать имя жениха.

Зато слышал все это Отортен. Часто стал приходить к реке.

Как-то раз пришел Отортен к сухим берегам Тосемьи-реки. Вдруг как все загудит вокруг, затрещит. Облака с землею встретились, закачались деревья, стали землю вершинами бить, и по сухой реке ручеек зазвенел.

Обрадовался Отортен, побежал за ним, а перед ним вдруг появилась девушка. Солнце дало ей жизнь, травы — нежность и стройность, а озера и реки подарили глаза голубые, большие, бездонные!

— Прячься, Отортен! За тобой летит ветер Сиверко, — громко крикнула девушка и исчезла. За ней убежал и ручеек.

— Это ты пришла, Тосемья-река? — крикнул радостно Отортен. — Где ты? Покажись еще! Пойдем в чум ко мне!

Тут буран поднялся невиданный. Хитрый ветер Сиверко в кустах прятался

и услышал имя охотника.

— Отортен! Отортен! Отортен! Иди скорей ко мне! Прячься под берег! Я укрою тебя! — слышит Отортен слабый девичий голос.

— Отортен! Отортен! — кричит ветер Сиверко.

А косматые тучи закрыли все, закружили все.

— Не отдам тебя в чужую сторону, — разлилась вдруг, зашумела речка Тосемья, показалась из нее та же девушка, только слезы из глаз ручейками стекали прямо к ногам охотника. — Оставайся со мной, Отортен, храбрый сын народа, сильный сын тайги, ловкий сын лесов! — крикнула Тосемья… И рассеялось, потерялось вдруг облако темное.

А на том месте, где стоял Отортен, очутился вдруг великан-камень.

Тут же Тосемья-река обежала его журча, обласкала водой. Так стоит с тех пор камень Отортен. Снег не тает на вершине его.

Чтоб не грустил Отортен, не печалился, каждую весну ему Тосемья-река по дочери говорливой дарила. Пошумят ручейки и опять убегут — в болота, озера у подножья Отортена спрячутся.

Долго смотрел на них Отортен, любовался. Видел, как год от года ручейки полнели да ширились: то Печора-дочь, то Вишера Отортену-отцу сказки рассказывали, а как весны придут, почернеют они, нахмурятся. Раз в весенний солнечный день замолчала, задумалась Печора-дочь. Долго сказок ждал Отортен, прислушивался. Горсть снега с вершины сбросил, а Печора молчит. Видит Отортен: потемнела, запечалилась и дочь Вишера.

— Ты пусти меня, отец, в сторону! — прокричала Отортену Печора-дочь.

Посуровел Отортен. Сбросил камень один, а за ним другой — заковал берега.

Крепко держит дочерей в утесах каменных.

Утки с криком летели, гуси крыльями свистели, над вершиной Отортена разговор вели: „Тяжела дорога. Нет озер! Нет лесов! Пусто-мертво все без воды“. — И слетели птицы на речную гладь. И давай купаться в Печоре да Вишере. На утесах крутых перья чистили, а в низинах речных гнезда вили да птенцов выводили.

Отортен все молчал. Все думушку думал.

Как-то в талый день заговорил Отортен, обратился к дочерям своим. Испугались они. Притихли, слушают.

— Я открываю вам ходы-выходы. На простор пущу, — прогремел Отортен громовым голосом. — Пусть в водах ваших рыба водится, пусть по глади вашей птицы плавают, по берегам пусть леса растут, волны пусть людям счастье несут!

Заметались, забились реки горные, заискрились струями серебряными и давай песни петь Отортену.

— Расступись, отец! Отпусти, отец! Вечно славить будем тебя, Отортен-отец!

Долго, видно, сил Отортен набирался, тихо поворачивался, раздвигал плечи

каменные к стороне, где солнце падает, и отпустил дочерей по широким лугам свои воды нести.

И ушли, укатили в одну сторону обе дочери Отортена.

Он им каждый год свои думы шлет, талым снегом отцовским потчует. С побелевшей головы гонит ручейки. Да не знают про то сестры, что отец-Отортен с другой стороны, что ближе к солнышку, отпустил и меньших дочерей своих — Лозьву с Сосьвою.

Наградил он их водой прозрачной. Каждый камушек в них птицы видят с небес. Облака в этих реках купаются, прихорашиваются, а в награду дал им Отортен рыбку малую посеребренную. Не увидеть такой, не сыскать нигде. Вкусна!

Стоит Отортен, белая шапка на нем, и лузан весь расшит мхом-лишайником. Низко кланяется ему ветер Сиверко, и подножье ласкают дочери, да течет у подножья малый ручеек Тосемьи-реки.

Тот, кто был в тех краях, у камня Отортена стоял, сам, наверное, сказками его заслушивался. Он затянет протяжную песню, то жалобную, будто плач, то веселую, удалую, будто на вершине его праздник празднуют, то такой шум да свист понесется, будто оленье стадо бежит, а впереди его на белой упряжке невесту везут.

Это Отортен разговор с дочерями ведет, про дела их спрашивает. Недаром в народе его говорящим камнем зовут.

ТРУСЛИВОЕ СЕРДЦЕ

Силы у Ювана хоть отбавляй, и зла столько же. Плохо, когда не знает человек, куда силу девать. Потому и не любили его, на праздники никто не приглашал. А он от этого еще злее был. В молодые-то годы, правда, приглашали, да только всегда Юван с кем-нибудь ссорился, в драку лез. Худая молва быстро летит по свету. Вот и перестали его в гости звать.

От обиды такой уехал он далеко, чтобы никого не видеть, никого не встречать.

Жена у него была — Огафьей звали: тихая-тихая, молчаливая. Посмотрит только на нее Юван, а она сразу вся задрожит, как осиновый лист на ветру. Да и олени, и собаки его боялись: каждый на своих боках испытывал его пинки и удары. А если узнавал Юван, что у кого-то праздник, ехал тогда он за далекие версты, брал огненной воды и приезжал домой чуть жив. Все в юрте и вокруг стихнут, кажется, перестают дышать: Огафья, олени, собаки.

Даже деревья, кажется Огафье, не машут своими ветками, а притихли и слушают, как бушует Юван.

Обидит он Огафью и как только уснет, наденет она лыжи да убежит в тайгу к оленям.

Они ласкаются к ней, лижут ее руки, жалеют ее.

Проснется Юван, скучно ему, что никто не слушает его, пойдет, найдет Огафью, растолкает оленей, привезет ее домой да снова побьет.

Плохо живет Огафья. А куда пойдешь? Родных нет у нее, все боятся Ювана. Вот и жила она, слушала ругань да терпела побои. А куда денешься?

Раз ушел Юван на охоту, долго его не было. Огафья взяла чуман{12} да пошла в лес к зверям. Пойду, думает, попрошу у зверей воды, которую они пьют, может, напившись ее, Юван добрее будет. Долго встречи ждать не пришлось. Видит, лиса хвостом виляет, ушки навострила, обхитрить кого-то хочет. Увидела Огафью — поклонилась низко.

— Лисанька, — говорит Огафья, — дай мне воды твоей, которую пьешь. Может, сердце лучше будет у моего Ювана.

— Не жаль, Огафьюшка, да только хитрить он перед тобою будет.

— Не беда! Хитрость тоже нужна человеку. Может, зло зато пройдет у него.

— На! — И лиса налила ей воды.

Идет дальше Огафья. Смотрит, соболь с дерева на дерево прыгает. Увидел Огафью.

— Зачем пожаловала? — спрашивает.

— Да хочу воды у тебя попросить, которую ты пьешь. Может, Юван добрее будет.

— Стоило идти! Принес бы сам. Да ведь попробует он моей воды, все время будет в работе.

— Вот и хорошо, — говорит Огафья, — работа не портит человека.

Дал ей соболь своей воды.

Идти дальше стало труднее, бурелом кругом, лес все гуще. Слышит Огафья — треск пошел по лесу.

Подходит — медведь! С корнем деревья вырывает — берлогу строит. Увидел Огафью — остановился.

— Какими судьбами?

— Да вот пришла к тебе воды просить. Ювана своего хочу напоить, может, зло у него и пройдет.

— Да, зол он у тебя. Только ведь моя вода сделает его еще сильнее.

— А разве не нужна ему сила? — говорит Огафья.

— Да ведь кому как? Кто гордится ею, а кто озорует. На, бери, для тебя мне не жалко!

И медведь налил Огафье в чуман своей воды.

Долго шла по лесу Огафья, пока встретила лосиху. Мычит лосиха, бегает беспокойно, плачет.

— Горе у тебя какое-то? — спрашивает Огафья.

— Ох, горе! Горе! Лосенка потеряла. А ты что здесь делаешь?

— Да не вовремя, видно, я пришла. Хотела воды попросить для Ювана. Может, не такой злой будет.

— Не жалко, Огафьюшка, да сердце очень мягкое у него будет. Жалости много будет. Добрый станет. А разве мужику таким надо быть?

— Да этого у Ювана и в помине нет! — наверное, впервые за всю свою жизнь улыбнулась Огафья. — Без добра плохо жить человеку. Только куда ты мне ее нальешь? Чуман у меня один. Тут и лисья вода, и соболья, и медвежья.

Думала, думала Огафья, да так все вместе и слила в один чуман. Поблагодарила она лосиху и отправилась домой.

Только стала подходить к юрте, видит — белки в разные стороны по деревьям несутся, соболь мечется.

Догадалась Огафья — Юван идет. Села за куст и сидит, ждет, что будет. Как и прежде, закричал Юван на Огафью, а она прижалась и сидит ни жива ни мертва.

Покричал, покричал он и ушел. Видно, устал очень. Спать лег. Вошла Огафья тихо в юрту. Поставила чуман со звериной водой, и не успела она опомниться, как проснулся Юван, да как крикнет, и не стало вдруг Огафьи, а зайчиха большая сидит под столом и дрожит вся. Глазам своим не верит Юван: Огафья тут стояла, и нет ее. Куда делась? Схватил он сгоряча чуман с водой и выпил всю. И тише вдруг стал.