Запредельное удовольствие (сборник)

– Только уж извините – не могу уделить вам много времени. Мне через полчаса забирать дочь из музыкальной школы, – предупредила она.

– Этого нам вполне хватит. Если, конечно, вы будете со мной откровенны, Светлана Владимировна.

– Смотря о чем вы собираетесь спрашивать, – фыркнула та. – К примеру, есть вещи, о которых я не откровенничаю ни с кем!

– Вы невероятно любезны, Светлана Владимировна! – с чувством произнес Крячко, пряча улыбку. – Ей-богу, вы одна из самых обаятельных женщин, с которыми я встречался! С вами удивительно приятно общаться!

Плисецкая поджала губы, уловив явную иронию в его словах.

– А мне незачем вас обаять! – огрызнулась она. – Я так понимаю, вы пришли сюда в связи со смертью Романа? Сразу скажу: все вопросы – к моему мужу, я тут ни при чем.

– С мужем вашим мы непременно побеседуем отдельно. А сейчас я пришел именно к вам!

– Но что вам нужно от меня? – недоуменно спросила она. – Я-то вам зачем?

– Ну как же! Вы жена человека, у которого убили компаньона. Самый близкий, можно сказать, человек. Значит, можете обладать ценной информацией.

Брови Плисецкой удивленно поднялись, а затем она рассмеялась, но не беззаботным смехом, а, скорее, саркастическим.

– Самый близкий человек, говорите? Ну-ну, – покачала она головой, отсмеявшись. – Вы лучше прямо задавайте свои вопросы, а я конкретно буду отвечать.

– В случае смерти Романа кто становится хозяином центра?

– Не знаю, наверное, муж, – пожала плечами Светлана.

Крячко продолжал смотреть на нее так выразительно, что она вспыхнула и медленно проговорила:

– Вы что… Полагаете, что смерть Романа могла быть выгодна… мне?

– А почему нет? Выгода налицо, – не стал ходить вокруг да около Крячко, понимая, что в этом случае зря потратит время.

Женщина пару секунд постояла в задумчивости, потом резко бросила:

– Проходите!

Крячко прошел в зал, где стояли диван и два кресла. Светлана заняла одно из них и закурила. Заговорила она первой:

– Я бы не стала об этом говорить – ни вам, ни кому бы то ни было еще, – потому что соблюдаю свою часть договора. Но, поскольку смерть Романа все перевернула с ног на голову, к тому же вы все равно в связи с этим все узнаете, расскажу. Так вот, никакой выгоды от смерти Романа я не имею. У нас с мужем заключен договор, по которому я получаю ежемесячное содержание в фиксированной сумме, и никакой дополнительный доход моего мужа на нее не влияет. Более того, я живу в квартире, которая оформлена на моего мужа. Я лишь имею право здесь проживать вместе с дочерью, пока я его жена. Он живет в соседней – в этом же отсеке, за стеной. Но у меня нет ключей от его квартиры, более того, я ни разу там не была!

– Ничего себе! – удивленно покачал головой Крячко. – Почему же такие странные отношения?

Светлана небрежно затушила сигарету в пепельнице, приблизилась к Крячко и, глядя ему в лицо, проговорила:

– А вы еще не поняли? Мой муж – гомосексуалист. И никакая женщина, даже жена, ему не нужна!

Крячко присвистнул, услышав подобное откровение, а Светлана тем временем продолжала:

– Роман Любимов – его постоянный партнер. Об этом знает очень ограниченный круг людей. Леонид до смерти боится, что кто-нибудь узнает о его… сущности, – усмехнулась она. – Мы с ним заключили договор: я создаю ему репутацию нормального человека – он содержит меня и дочь. То есть я для него ширма. Когда, к примеру, происходит мероприятие с его деловыми партнерами, на котором нужно быть с женами, он берет меня с собой. На людях мы создаем видимость счастливой гетеросексуальной семьи, а на деле – мы даже никогда не спали вместе. Наша дочь была зачата искусственным путем: мне просто ввели семя моего мужа, вследствие чего наступила беременность.

Крячко медленно переваривал услышанное. В принципе, какие-то смутные подозрения насчет ориентации Плисецкого мелькали у него в голове. Но, стараясь быть справедливым, он отметил, что вообще склонен относить «к педикам» всех мужчин, которые, по его мнению, выглядят недостаточно мужественно. В Плисецком его смущало наличие жены и дочери. А тут, оказывается, вон оно что…

– Теперь понятно, почему у них на работе все бабы такие страшные, – не слишком уместно вставил он.

– Естественно! Леонид специально таких отбирал. Он же ревновал Романа ужасно! Боялся, как бы тот к женщине не переметнулся.

– Но как же вы согласились на это? – продолжая удивляться, спросил Крячко.

– А что, лучше было на панель идти? – горько усмехнулась Светлана. – Я приехала в Москву из Сызрани. Хотела поступать в институт и, конечно, не поступила. Устроилась на работу в магазин, денег не хватало, в общежитие не пустили, домой возвращаться не хотелось… В общем, банальная история. В принципе, наверное, я так и вернулась бы домой, поджав хвост: стоять на Тверской или Ленинградке мне совсем не улыбалось. Но тут судьба свела меня с Плисецким. У них с Романом тогда был магазин, я в нем работала. Он стал ко мне присматриваться. Поначалу я думала, что понравилась шефу, а потом… Честно скажу, когда он попросил меня пройти обследование в одной клинике, я очень удивилась. Не могла понять, для чего это нужно. Но он заплатил, и я согласилась. Плисецкий был полностью удовлетворен, увидев мои анализы и побеседовав с врачом.

Он искал себе здоровую женщину, которая могла гарантированно выносить здорового ребенка. Я для него была инкубатором. И он прямо предложил мне пойти на сделку. Поначалу я была шокирована, но он дал мне время подумать… И вот пока я неделю сидела на китайской лапше, в убогой комнатке в Бирюлево, которую мы с такими же бедолагами снимали на троих, предложение Плисецкого стало нравиться мне все больше и больше. Не стану утомлять вас долгим рассказом… – Светлана взглянула на часы. – Я согласилась. Через год родила дочь. Сейчас нашему браку двенадцать лет. Все идет своим чередом. Я соблюдаю свою часть договора, Леонид – свою. Я прекрасно знаю о Романе, и мне это не мешает. У меня своя жизнь, деньги, полученные от мужа, я трачу по своему усмотрению – за них он отчета не требует. Согласитесь, что жить в центре Москвы в хорошей квартире, не работать и получать содержание, а взамен лишь помалкивать и не заводить откровенных романов – небольшая плата, верно? Так что смерть Романа мне ничем не выгодна!

– Ой ли? – прищурился Крячко. – А вы не рассчитывали, что в результате ваш муж станет жить с вами нормальной семьей? Как женщины устраняют соперницу, вы устраняете соперника.

– Мой муж никогда не будет жить так, что вы называете нормальной семьей! – заявила Светлана, чуть ли не возмущенно глянув на него. – Надеяться на это просто глупо. И потом, извините, зачем он мне нужен в квартире? Я привыкла жить одна и привыкла делать что хочу. Брак с Леонидом стал бы для меня обузой. Мое существование мне даже нравится. Не надо думать, что я несчастная женщина! По-настоящему несчастные терпят мужа-алкаша, гробятся на рынке за гроши и живут в «однушке» на окраине! А теперь, после смерти Романа, я вообще не знаю, что будет! Я пыталась обсудить с мужем дальнейшие перспективы, но он сейчас в таком шоке, что ничего вразумительного не мог мне сказать.

– За этим вы встречались с ним вчера в спортбаре? – спросил Крячко.

– Вы что, следите за мной? – Плисецкая была неприятно удивлена.

– Нет, так получилось.

– Да, за этим. Я, конечно, надеюсь, что Леонид не даст мне отворот-поворот, хотя с отсутствием отношений с мужчиной ему вроде как и ширма больше не нужна… А может, и нужна. К тому же нас связывает дочь, которую он очень любит. Даже хотел второго ребенка. В общем, не знаю я, что будет дальше, но то, что раньше все устраивало всех – это факт, – заключила она. – А теперь, извините, мне пора.

– Любопытная ситуация, – задумчиво произнес Гуров, когда Крячко закончил свой рассказ. – То есть, по словам Светланы, у нее не было никакого мотива избавляться от Романа Любимова?

– По ее словам – да. И вообще-то я склонен ей верить. Кстати, можно проверить, действительно ли она проводила искусственное оплодотворение в клинике.

– Если документы сохранились, – заметил Гуров. – Все-таки двенадцать лет прошло. Но вообще, это новый виток в деле. Так, ладно, пойдем-ка послушаем, что скажет нам сам Плисецкий по этому поводу. – Гуров направился было в сторону машины.

– Постой! Ты мне лучше объясни, почему все-таки от тебя так воняет? – набычился Крячко. – И что с твоим пижонским пальто? Тебя что, в дерьме изваляли?

– Практически да. – И Лев рассказал ему о визите к Бурову.

– Совсем оборзел! – возмущенно воскликнул Крячко. – Надо бы направить туда ОМОН – неизвестно, кто там у него томится! Может, вообще заложников держат!

– Он не стал «светить» это место. Нас туда и обратно везли с завязанными глазами. Скорее всего, это его логово.

– Слу-у-ушай! – протянул Крячко. – Так, может, там Любимова и держали, а? Там и пытали? Идеальное место, никто не найдет!

– Зачем тогда Бурову вообще затевать весь этот цирк и выдергивать меня? Он же не в курсе, что я о нем знаю! Зачем так себя «светить»?

– Тоже верно, – кивнул Стас.

– Ладно, тут за две минуты не решишь. Завтра нужно будет все проанализировать. А пока давай с Плисецким выруливать.

– Лева, пожалей меня! – взмолился Крячко. – Я ж задохнусь там! Не знаю, как твой педик это выдерживает! Ты что, в таком виде собираешься домой ехать?

– Зачем? – искренне удивился Гуров. – Я у тебя помоюсь!

– Даже не думай! Меня Наташка из дома выгонит! А точнее, я сам сбегу. Лева, мой тебе совет – иди в баню! А вещи сожги, Лева! Все равно твое пижонское пальтишко уже не спасти – его ни одна химчистка не примет!

– Где я тебе найду баню в час ночи? – начал злиться Гуров.

– В сауну иди! – посоветовал Крячко.

– Тогда уж сразу в бордель! Ладно, хватит! Пойдем! Тоже мне, неженка! – и Гуров зашагал к машине.

– Лева, Лева, – быстро заговорил Крячко. – Давай вытаскивай Плисецкого сюда. Побеседуем на свежем воздухе!

Гуров подавил вздох и постучал по стеклу:

– Леонид Максимович, выходите!

Плисецкий поставил ноги на тротуар и трусливо посмотрел в сторону Крячко. Станислав смерил его нарочито презрительным взглядом и набычился, демонстрируя презрение. Гуров толкнул его в бок и сказал:

– Леонид Максимович, я так понимаю, вы кривили душой, когда говорили, что вас с Романом связывают чисто деловые отношения. Они были не просто деловыми и даже больше чем дружескими…

Плисецкий бросил на него обреченный взгляд:

– Мне конец!

– Ну что вы! С какой стати? Это ваша частная жизнь, которая никого не касается. Или вы снова от нас что-то скрываете?

– Нет-нет! Просто вы не знаете Бурова…

– Сегодня как раз имел честь познакомиться, – усмехнулся Лев. – А при чем тут вообще Буров?

– Понимаете, он на дух не выносит… таких, как я. Таких, как мы с Романом. Ну, у него там свои понятия и все такое. Он даже с родным братом прекратил все отношения, когда узнал, что у того есть близкий друг.

– Надо же, сколько педиков развелось! – произнес Крячко вроде бы в сторону, но в то же время так, чтобы Плисецкий его услышал.

Леонид Максимович, разумеется, услышал, но комментировать не стал.

– Если Буров узнает об этом, моему бизнесу конец, – убежденно проговорил он. – А может быть, и моей жизни!

– Да ему-то что за дело? – не понимал Гуров.

– У Бурова и некоторых людей, с которыми он ведет дела, есть как бы условный кодекс. Они вышли из девяностых, а там были свои понятия. То есть им иметь дело с такими, как я, что называется, западло. Примитивная, грубая позиция! Диктаторская позиция! А в свободном демократическом обществе…

– Ладно, ладно, ты демократию оставь в покое, – остановил его Крячко. – Она вам и так свободы много дала!

– А вы, я вижу, тоже диктатор, к тому же еще и агрессивный! – запальчиво выкрикнул Плисецкий.

– Понятно, вы скрывали ваши отношения, боясь Бурова, – вмешался Гуров. – Что, они начались, когда вы были с ним уже знакомы?

– Нет, – нехотя ответил Плисецкий. – Они начались гораздо раньше.

– Так воссоздайте хронологию! Я так полагаю, теперь это важно.

– Это длинная история, – замялся Плисецкий.

– Ничего, мы не торопимся, – кивнул Лев.

– Ну, кому как, – встрял Крячко. – Я лично так уже замерзать начинаю на свежем воздухе! А если еще здесь проторчим – и вовсе с простудой слягу! Не май месяц, знаете ли!

– Ну, давайте проедем в какое-нибудь кафе, – предложил Гуров.

– Лева, какое кафе? – выразительно окинул его взглядом Крячко. – Тебя ни в одно приличное место не пустят в таком виде!

– Мы можем побеседовать у меня, – робко предложил Плисецкий. – Если вы, конечно, не против. Там, кстати, и душ можно принять.

– Во, точно, Лева, соглашайся! И душ можно принять, а там и ночевать остаться! – развеселился Крячко.

Гуров подумал пару секунд и бросил:

– Поехали!

Глава 7

Роман Витальевич Любимов к своим сорока годам имел многое. По меркам многих, главное: деньги. Что и говорить, Роман Любимов был отлично обеспечен: квартира в центре Москвы – четырехкомнатная, в новостройке, новенькая опять же иномарка, загородный дом – ну, это необходимый набор, так сказать, прожиточный минимум современного успешного человека.

Будучи совладельцем спортивно-развлекательного центра красоты и здоровья, Роман Витальевич совершенно забыл о том, что такое нужда. Моложавый, подтянутый, выглядевший лет на десять моложе своего возраста, он казался воплощением успеха, героем своего времени и современным принцем. Можно было подумать, что таким он был всегда, и не просто был, а родился счастливчиком. Но на самом деле все было не так.

Только сам Рома знал об этом периоде своей жизни, и то старался не вспоминать, а засунуть воспоминания о нем подальше. И причина тому была самая что ни на есть земная и реальная. И звалась она очень красиво – Виолетта. Но обо всем по порядку.

Рома рос в интеллигентной и полноценной семье. Отец его, Виталий Евгеньевич, был начальником в строительной фирме, а потом основал собственный бизнес. Мать в связи с достатком денег в семье уделяла все свободное время воспитанию маленького Ромы и хранению семейного очага. Он был единственным сыном у родителей, и те не скупились на ласку, заботу, внимание и, конечно же, материальное обеспечение.

Нет, он не был особо капризным и не требовал, чтобы все его прихоти исполнялись мгновенно – родители сами рады были осчастливить мальчика то новой игрушкой, то изысканным лакомством.

С детства у Ромы наблюдались способности к математике и физике, но мальчик также любил и другие предметы. Учился в школе он на одни пятерки, был прилежным учеником и окончил школу с золотой медалью. Все науки давались ему легко. Роме не приходилось корпеть над уроками до поздней ночи, а уж тем более списывать что-то у одноклассников или ловить их подсказки, когда вызывали отвечать к доске. Это у него пытались списать, от него ждали подсказок. Но Рома не спешил делиться своими знаниями с одноклассниками, и не потому, что был таким вредным. Просто он всегда боялся: боялся, что учителя заметят, что его поругают и даже накажут или – о ужас! – вызовут родителей в школу. Возможный гнев со стороны администрации или отца с матерью приводил его в состояние, близкое к панике.

Рома сам не мог понять причину этого страха. У него не хватало мужества и здравого смысла продумать дальше и рассудить: ну и что будет в итоге такого страшного, даже если родителей действительно вызовут в школу? Он почему-то не замечал, что и учителя, и завуч, и сама директриса относятся к его отцу с пиететом, а иногда откровенно лебезят перед ним, поскольку Виталий Евгеньевич не раз и не два снабжал школу и стройматериалами, и поставлял ремонтную бригаду за свой счет, и вообще щедро подбрасывал деньжат в школьную казну, которая, как известно, постоянно нуждается в пополнении.

Одним словом, сыну такого человека в реальности не грозило никаких штрафных санкций со стороны учителей. И даже если бы он совершил что-то действительно серьезное, не сравнимое с такой малостью, как дать списать домашнее задание, администрация сама сделала бы все возможное, чтобы замять неприятную ситуацию. Она была заинтересована в таком ученике: круглом отличнике, имеющем обеспеченного отца. Но Рома этого не осознавал.

Его вообще отличала с детства некая робость. Он робел на занятиях, у доски, хотя прекрасно знал предмет. Робел и в отношениях с одноклассниками, многие из которых стремились с ним сойтись ближе, подружиться, а некоторые откровенно навязывались. Но его поведение – зажатое, закрытое – их останавливало, и постепенно попытки даже самых настойчивых сошли на нет. Романа считали чудаковатым и трусливым, а почувствовав его робость и слабость, стали даже над ним посмеиваться.

Так и получилось, что он до окончания школы остался без друзей. Друзей у него никогда не было, лишь знакомые и приятели в классе. Он никогда не оставался после уроков у одноклассников, не ходил на пикники, не ездил на школьные мероприятия. Он читал книги, смотрел разного вида передачи по телевизору и готовился к олимпиадам. Для него учеба стояла на первом месте, ему нравилось учиться. Бывало, придет из школы, закроется в своей комнате и до самой ночи листает методички по математике.

В седьмом классе мальчик занял призовое место на всероссийской олимпиаде по физике, а в восьмом – выиграл ее. Но успеха у одноклассников ему это не прибавило.

Во дворе ситуация была в этом плане не лучше: ни с кем из тех, кто жил поблизости, Рома не завел дружеских отношений. Да и неоткуда было им возникнуть: гулять во дворе он не любил, спортом не увлекался, и такие мальчишеские развлечения, как катание на роликах или занятия на спортивной площадке во дворе, не вызывали у него восторга. Да и выходил он во двор редко: основную долю времени отнимали занятия. Но Рома, будучи все время один либо с родителями, казалось, совершенно не тяготился таким положением вещей.

Дома мальчика очень любили, но и держали в строгости. Родители, с одной стороны, не понимали, почему у него нет друзей, но с другой – радовались, что ничего не мешает ему заниматься учебой. Сам Рома не знал, нужно ли ему общение со сверстниками или нет. Его и так, в принципе, все устраивало. Как он говорил сам, «чем меньше друзей – тем меньше потенциальных предателей». Но спустя год родители заметили, что парень стал слишком замкнутым и спокойным. Порой он не разговаривал даже с матерью, просто игнорируя ее слова.

Тогда было решено повести его к доктору. Но тот ничего нового не сказал – парню банально не хватало общения со сверстниками. И не потому, что он не умел вести себя в обществе или был изгоем, нет – просто не заладилось.