Семилетняя война

Не удалась англичанам и их высадка 16 января 1759 года на остров Мартинику.

17 августа при Лаго состоялось крупнейшее морское сражение британской и французской эскадры. Против семи французских кораблей действовало четырнадцать британских. “Центавр”, “Темерер”, “Ла Модест” были взяты в плен, а “Океан” и “Редутабль” сожжены.

Но уже 10 сентября эскадра под командованием д'Аше нанесла поражением британской эскадре адмирала Бококка. А генерал Лалли с отрядом в тысячу сто человек разбил английские силы тысячи семисот человек и 4-тысячный отряд местного населения, содействовавший британцам. Было захвачено четыре орудия и два артиллерийских фургона.

В 1760 году инициатива в войне полностью перешла к англичанам. 18 февраля французский корсар капитан Тюро, сделав высадку в Ирландии, захватил Лархик, наложив на неё контрибуцию. Но вскоре отряд его был разбит, и сам Тюро погиб во время возвращения экспедиции.

17 сентября город Монреаль и вся Канада полностью перешла под контроль Англии. В 1761 году англичане перешли Маге на Малабарском берегу и Бель-Иль.

3 ноября 1762 года предварительным подписанием статей мирного договора завершились военные действия между Францией, Англией, Испанией и Португалией.

Согласно мирному договору, заключённому в Фонтенбло, Франция уступила Англии Акадию, Канаду, остров Кан-Бретон и все другие острова и берега в заливе и самой реке Св. Лаврентия.

Вместо них Франция получила острова Св. Петра и острова Микелонские. Миссисипи сделалась границей между английскими и французскими владениями в Америке. Британцы вернули также французам острова Бель-Иль, Мартинику, Гваделупу, Мари-Галант и Дезираду. Франция передала Англии остров Гренаду и все Гренадинские острова. За Англией также остались нейтральные острова: Сен-Винсент, Доминик и Табаго, за Великобританией — река Сенегал с укреплениями и контерами Луи, Подор, Галан.

В Восточной Индии Англия вернула Франции все укрепления и контеры, которыми она владела с 1759 года. Франция также вернула Великобритании все захваченные владения в Индии. Остров Минорка и укрепления Св. Филиппа также были возвращены Великобритании.

Англии был возвращён Ганновер и все земли, принадлежавшие курфюршеству и другим принцам империи.

Испания уступила Англии Флориду, укрепления Св. Августин и Понсакольский залив. Взамен этого Англия возвратила Испании остров Кубу вместе с Гаванской колонией.

Итогом войны в Канаде стало вытеснение с морей Франции и распространение английских колоний, что в конечном итоге привело превращение Великобритании в главную колониальную державу.

Летом 1757 года русское войско было отправлено против Пруссии. 100-тысячной армией командовал генерал-аншеф С.Ф. Апраксин, совершенно неподготовленный к подобной должности. Это не могло не отразиться на ходе всей кампании.

22 июля русские войска вступили на территорию Пруссии. Сам Фридрих находился в Саксонии и потому не мог предводительствовать своими войсками в Восточной Пруссии. 30-тысячной армией, защищающей пределы королевства, командовал фельдмаршал Левальд.

В первые дни похода русским войскам стати сдаваться прусские города на побережье Балтийского моря. Неприятной неожиданностью для русских войск стало сопротивление, оказываемое им местным населением. Несмотря на то, что Апраксин в своём воззвании призвал его не оказывать сопротивления, обещая сохранять в крае спокойствие, жители объединялись в партизанские отряды и нападали на русские войска. Тогда стали подвергаться истреблению сёла, а сами партизаны расстреливались или лишались пальцев на руках.

После нескольких авангардных столкновений произошло решающее сражение у деревни Гросс-Егерсдорф. Вначале инициативой в нём овладели пруссаки, оттеснив русские войска к лесу, но после того, как отряд П.А. Румянцева, пробравшись через заросли, ударил им в тыл, пруссаки отошли. Их отступление превратилось в бегство.

Простояв на поле боя до 22 августа. Апраксин медленно двинулся к Кёнигсбергу; проходя вдень от четырёх до пяти вёрст. Наконец, когда русское войско дошло до речки Алле, Апраксин созвал военный совет, на котором объявил, что из-за недостатка провианта и фуража нельзя идти вглубь Пруссии и остаётся вернуться обратно в Россию. Уходя, русские войска поджигали встречавшиеся на их пути селения, превращая окрестные места в пустыню.

Недовольная действиями Апраксина императрица отдала ему строгий приказ продолжать поход, но главнокомандующий отвечал о невозможности это делать. Апраксина потребовали в Петербург, где отдали под суд, но вскоре он скончался от удара.

Новым главнокомандующим был назначен генерал-аншеф Фермор. План его предусматривал движение к Бранденбургу и в дальнейшем соединение с австрийскими и шведскими войсками.

В августе 1758 года русские войска осадили Кюстрин, подвергая город интенсивной бомбардировке. Когда от города уже почти ничего не осталось, стало известно, что к нему на помощь из Богемии двигается с войском Фридрих II. Это вынудило Фермора снять осаду Кюстрина и поспешить навстречу прусским войскам.

В сражении при Цорндорфе обе стороны приписывали себе победу. В сражении русские потеряли более двадцати тысяч человек убитыми, более ста пушек и тридцать знамён. Пруссаки потеряли двенадцать тысяч и двадцать пушек.

Недовольная действиями Фермора Елизавета заменила его новым главнокомандующим — П.С. Салтыковым, также до того не проявившим никаких талантов.

В июле 1759 года русские войска соединились с австрийским отрядом генерала Лаудона. Затем они вошли в Польшу и вскоре дошли до Франкфурта-на-Одере. Желая не допустить их соединения с главными австрийскими силами, Фридрих II решился на сражение у деревни Кунерсдорф.

В сражении при Кунерсдорфе прусские войска потеряли 7,5 тысяч убитыми и 4.5 тысячи пленными. Было захвачено 25 знамён и 172 пушки. Русские войска потеряли 2,5 тысячи убитыми и 10,5 тысяч ранеными.

Однако после этой победы Салтыков не предпринял ничего решительного, поскольку считал, что австрийцы хотят, чтобы дрались одни русские. В 1760 году он отвёл войска в Польшу на зимние квартиры, а сам 12 сентября подал в отставку, передав командование Фермору.

Из Петербурга пришёл приказ выслать отряд для взятия Берлина. Одновременно русские войска высадились вместе со шведами в Померании, но, получив известие, что сюда двигается прусское войско, сели на суда и уплыли.

22 сентября отряды Тотлебена и Чернышёва подошли к Берлину, охранявшемуся гарнизоном из трёх батальонов. У Берлина русским войскам было оказано ожесточённое сопротивление, что вынудило Тотлебена отступить. Тем временем в город вошло ещё девять батальонов прусской пехоты. Всё говорило, что битва за Берлин будет кровавой.

Однако вскоре к городу подошло 18-тысячное австрийское войско, и таким образом город оказался в окружении 40-тысячной союзной армии. В ночь с 8 па 9 октября было принято решение сдать город. Заняв Берлин, русское командование отдало приказ о взрыве всех пороховых заводов и разрушении литейного двора. Был опустошён арсенал, из которого было взято большое количество оружия.

Узнав о приближении к Берлину Фридриха II с войсками, союзные войска 12 октября оставили город.

Новый главнокомандующий русскими войсками генерал Бутурлин избрал главным театром войны побережье, куда он отправил 27 тысяч человек под командованием П.А. Румянцева. Сам же он с остальными войсками двинулся в Познань. Проведя там некоторое время, он пошёл на соединение с Лаудоном в Силезию, однако находившийся в Бреславле Фридрих II не допустил их соединения.

Бутурлин подошёл к Бреславлю, но не стал его осаждать, а соединившись с Лаудоном, пошёл к Швейдницу, в который отступил Фридрих II. Швейдниц был превращён пруссаками в укреплённый военный лагерь, взять который было нелегко. Проведя двадцать дней у Швейдница, Бутурлин оставил около него 20-тысячный отряд Чернышёва, а сам отошёл в Польшу. Фридрих II желал заставить Лаудона вступить в сражение, однако тот всячески избегал этого. Наконец, не имея достаточного количества продовольствия, прусская армия отошла к Нейсу. А Лаудон и Чернышёв, воспользовавшись балом, даваемым комендантом, с помощью ночного нападения овладели городом.

Основные боевые действия разворачивались в Померании, уже дважды в ходе всей войны русские войска пытались овладеть крепостью Кольберг, но всегда терпели неудачу.

С моря против Кольберга действовал русско-шведский флот, с суши — войска Румянцева.

Кольберг был укреплён батареями и рядом окопов и прикрыт речкой и болотом. Город снабжал войска принца Вюртембергского всем необходимым и мог и в дальнейшем выдерживать длительную осаду. По русскому тылу непрерывно наносились удары конным отрядом Платена.

Но с началом осени стала ощущаться нехватка дров и фуража для конницы. Румянцев предъявил принцу требование капитуляции, но тот отверг эту возможность. В ночь на 14 ноября русское войско переправилось через плёс по наскоро сделанному мосту и покинуло город.

Узнав об оставлении Кольберга войском принца, Румянцев вновь потребовал его капитуляции. Но комендант отверг эту идею и даже приказал облить водой крепостные валы и стены, чтобы сделать их неприступными на случай штурма. Таким образом было сорвано ещё несколько приступов.

Обе стороны терпели бедствие в условиях наступившей зимы, но каждая надеялась, что успех склониться на её сторону.

Наконец 6 декабря комендант Кольберга объявил о согласии сдать город. В плен сдался почти 3-тысячный гарнизон с 146 орудиями. Румянцев настоял на полном разоружении гарнизона перед его удалением в Штеттин.

Взятием Кольберга фактически завершились боевые действия русских войск в Семилетней войне.

Воспользовавшись перемирием, действия которого распространялось лишь на Силезию и Саксонию, Фридрих II окончательно решил разделаться с оставшимися участниками Коалиции. 10-тысячный корпус под командованием генерала Клейста совершил экспедицию во Францию, взял Бамберг и Нюрнберг, захватив огромную контрибуцию (2 млн талеров). Отряды прусских гусар достигли Регенсбурга.

Австрия оставила своих немецких союзников на произвол судьбы. Это привело к массовому дезертирству из имперских армий и переходу их целыми полками на сторону Фридриха II.

Экономическое положение Австрии пошатнулось, народ был недоволен тяжёлыми налогами, торговля остановилась в связи с отсутствием звонкой монеты, и это привело к разорению купечества.

Недовольство внешней политикой усилилось и во Франции, потерпевшей в ходе Семилетней войны тяжёлое поражение. В её рейнских провинциях также появились отряды прусских гусаров, породивших насилие среди обывателей.

Оставшиеся члены коалиции решили пойти на заключение мирного договора. В январе 1763 года в замок Губертсбург съехались уполномоченные: прусский советник посольства Герцберг и тайные советники Коленбах (Австрия) и Фриц (Саксония). 16 февраля был подписан мирный договор. Согласно положениям, мир заключался без аннексий и контрибуций, в тех границах, в которых участники войны находились до её начала. Однако Силезия и графство Гаацкое признавалось собственностью прусского короля. Саксония возвращалась Августу III.

При избрании сына Марии-Терезии принца Иосифа в римские короли, Фридрих II обязывался оказать ему в этом содействие. Австрия обязывалась не разрушать вновь построенных укреплений на ранее занятых ею землях.

Пруссия вышла из войны свободной от внешних долгов. Полученные ранее контрибуции позволили правительству Фридриха II и далее развивать свою промышленность из собственных средств.

В конце Семилетней войны Пруссия была признана фактически самостоятельным европейским государством, играющим важную роль в европейской политике.

Семилетняя война пробудила национальный дух немецкого народа, что не могло впоследствии не отразиться на её науке и литературе.

Константин Осипов

Дорога на Берлин

ЧАСТЬ 1

Глава первая

Рыцарский турнир

1

В королевском дворце Сан-Суси был назначен праздник. Король хотел показать гостям рыцарский турнир в том виде, как он происходил полтысячелетия назад, во времена крестовых походов.

Через весь Потсдам до Сан-Суси тянулась вереница экипажей. Все торопились: король не любит, чтобы на его праздники опаздывали; будь благодарен за то, что тебя пригласили, и являйся вовремя.

Был тихий, прохладный апрельский день. В бледной синеве неба возникали и таяли пушистые сизые облака. Внезапно налетавший ветерок чуть покачивал верхушки деревьев с аккуратно подстриженными ветвями.

В королевском парке били фонтаны; одни выходили из уст мраморных младенцев, другие — из грудей русалок или из-под хвостов диковинных зверей. Серебристые струи воды стремительно взлетали вверх и, помедлив, словно в раздумьи, падали вниз, искрясь мириадами брызг на солнце. Ещё покойный отец короля, Фридрих-Вильгельм I, питал пристрастие к фонтанам, а его величество Фридрих II, отстраивая Сан-Суси, обратил особое внимание на фонтаны и статуи.

Гости чинно шли по усыпанным гравием дорожкам, громко, наперебой восторгаясь тем, что представлялось их взорам: изящными беседками, интимными гротами, заморскими птицами, привязанными к ветвям деревьев, и мраморными статуями, толпившимися на поворотах аллей.

Но по мере приближения к большому плацу, на котором была устроена арена, разговоры затихали. Мужчины приосанились, дамы приняли величавый, немного безучастный вид. Ещё поворот — и, пройдя между шпалерами королевских великанов-гвардейцев, гости увидели арену. С трёх сторон её окружали широкие скамьи и ложи, пестревшие яркими платьями женщин, разноцветными камзолами штатских и мундирами военных. Четвёртая сторона была почти пуста: отсюда въезжали участники состязаний и здесь же возвышалась королевская ложа. Самого Фридриха ещё не было, и центром внимания была находившаяся в ложе среди приглашённых знаменитая танцовщица Барберина. Француженка родом, она лет пять назад приехала на гастроли в Берлин, пленила здесь своим искусством короля и по его предложению поступила в берлинский театр. Король ценил в ней не только балерину. Острый ум, меткость и независимость суждений, изящество речи и обворожительная внешность делали её украшением любого общества. Впрочем, с ней боялись водить дружбу: она была уж чересчур независима, часто критиковала порядки при дворе, а всякий знал, как не любит этого король.

Барберина сидела, небрежно облокотившись на барьер, словно не замечая восхищенных мужских и ревнивых женских взоров, рассеянно лаская маленькую болонку, прикорнувшую на её коленях. Только одну женщину удостоила она своим вниманием, отвесив ей низкий, преувеличенно почтительный поклон. Когда-то она, ещё начинающая балерина, знала эту женщину, как принцессу Елисавету Брауншвейгскую; теперь это была прусская королева. Фридрих-Вильгельм I не очень спрашивал своего сына, женя его на представительнице Брауншвейгской династии. Зная нрав своего отца, Фридрих и не спорил, но так и не простил своей жене подневольного венца. Принцесса стала королевой — несчастной женщиной. «Правда, — думает Барберина, — король неизменно корректен с ней; но как он умеет оскорблять, даже оставаясь вежливым». Она вспоминает недавнюю фразу Фридриха: «В моём присутствии ни у кого не должно быть самолюбия». Королеве дозволяется появляться на официальных приёмах, а в остальное время она сидит в одиночестве в своих апартаментах, в обществе столь же скучающих фрейлин, в то время как её муж проводит досуг в салоне Барберины, играет здесь на флейте, ведёт остроумные диспуты с философами и соревнуется с поэтами в сочинении экспромтов. Впрочем, Барберина кое-что знает об этом — одну маленькую тайну, которую никогда никому не доверит: король пишет свои экспромты заранее и хранит их в портфеле, а в нужный момент достаёт их оттуда. Недавно кто-то восторгался способностью его величества сочинять стихи в самых трудных обстоятельствах, видя в этом проявление невозмутимости его духа. Король улыбался, и она, Барберина, тоже невольно улыбнулась. Фридрих тотчас заметил это. «Над чем вы смеётесь?» спросил он строго. Она не растерялась. «В присутствии вашего величества мне всегда радостно», ответила она со всей обворожительностью. Сердце её трепетало при этом: она заметила, как в глубине выпученных глаз короля вспыхнули злобные искорки. Но всё окончилось благополучно. Король растянул губы в улыбку и пробормотал учтивый комплимент. Она же сочла это первым своим промахом и, зная злопамятность Фридриха, не сомневалась, что он…

Собачка на её коленях глухо заворчала и ощетинилась. В тот же момент резкий, скрипучий голос произнёс над её ухом:

— Ваш маленький Цербер всё так же неприязнен ко мне. Видимо, завоевать его расположение мне так и не удастся.

Барберина присела в церемонном поклоне.

— О, ваше величество! Разве для завоевателя Силезии есть что-либо невозможное?

— Иногда маленькие победы труднее больших, — возразил король. — Приобретение Силезии я осуществил в результате двух войн, а вашей благосклонности, мадам, не достиг, хотя веду осаду уже пятый год.

Она подняла глаза и посмотрела на короля. Он стоял, опираясь на всегдашнюю длинную трость с набалдашником из слоновой кости. Его потёртый мундир от долгого употребления лоснился на локтях. Она знала эту его манеру скупца — носить мундир до полного износа, как знала и то, что; выходя из кабинета, король, опасаясь потерять табакерку, насыпал нюхательный табак прямо в карманы, из-за чего одежда его всегда была неопрятна.

— По-моему, — тихо сказала она, — ваше величество не придаёт особого значения благосклонности женщин. Вы поглощены иными, более высокими стремлениями.

— Вы одарены проницательностью, скажу больше: чутьём, — усмехнулся король, и опять ей почудились злобные искорки в глубине его выпуклых, рыбьих глаз. — Даже Биша не может сравниться с вами в этом. Неправда ли, Биша?

Он потрепал за ухо стоявшую подле него любимую борзую, и та в ответ потёрлась влажным носом об его ногу.

Что это? Неуклюжий комплимент или намеренная дерзость? Но она не имела времени размыслить об этом. Загремели трубы, и под громкие крики зрителей на арену въехали участники турнира. Король, сделав приветственный жест, повернулся и пошёл на своё место рядом с королевой. Герольд объявил первую пару.

Закованные в латы всадники со спущенными забралами понеслись навстречу друг другу. Раздался звон копий о медные щиты, кони со ржанием взвились на дыбы. «Рыцари» разъехались и снова устремились друг на друга. На этот раз один из них с такой силой ударил копьём, что выбил щит из руки противника. Следующий удар он нанёс ему в грудь, заставив зашататься в седле и выпустить поводья; тогда он отбросил копьё и, выхватив из ножен меч, высоко занёс его над головой противника. Тот поднял руку, прося пощады.

Трибуны ревели от восторга. Победитель подъехал к королевской ложе и приподнял забрало.

— Зейдлиц… Полковник Зейдлиц… — прошелестело по рядам.

Сидевший рядом с Барбериной только что приехавший из Франции виконт Леруа спросил:

— Кто этот Зейдлиц?

— Неужели вы не знаете? — отозвалась Барберина. — Это один из любимцев короля. Сорвиголова, который в юности проскакивал, забавы ради, между крыльями ветряной мельницы. Отчаянный ловелас. Но и отважен, особенно, когда он на коне. Как-то на прогулке Зейдлиц, ехавший в свите короля, заявил, что пешему воину иногда приходится сдаться, но всаднику — никогда. Услышав это, Фридрих, когда переезжали мост, остановился, подозвал Зейдлица и, велев вынуть несколько досок спереди и сзади, сказал ему: «Вот ты на коне, а мой пленник». Зейдлиц заставил коня прыгнуть через перила в реку и затем выбрался на берег. Королю так понравилась находчивость и смелость Зейдлица, что он произвёл его из корнетов прямо в ротмистры, а теперь это начальник его кавалерии. — Барберина вдруг умолкла. — Погодите… Что там происходит?

В ближайшем окружении Фридриха царило смятение.

— Parbleu[1]! Кто это сделал? — в бешенстве кричал Фридрих. Лицо его было красно от гнева, на лбу надулись толстые синие жилы. Оказалось, что в разгар общих восторгов, когда все теснились, чтобы увидать, как королева приколет белую розу к груди Зейдлица, кто-то наступил на лежавшую Бишу, и теперь у собаки была отдавлена передняя лапа. — Кто наступил на мою собаку? — ещё раз крикнул король.

— Это я, ваше величество, — раздался тихий голос. — Простите меня. Я хотел поднять оброненный вами платок, ко меня толкнули, и я, чтобы не упасть… Лапа у Биши скоро заживёт, ваше величество.

Глаза всех были устремлены на говорившего. Это был камер-лакей Глазау, недавно поступивший в услужение к королю. Он стоял бледный, с дрожащими губами, но не опуская головы.

— Ты… — Фридрих поднял трость, но раздумал. — Дать ему пятьдесят фухтелей.

Два гренадера отделились от двери в ложе и стали по бокам Глазау.

— Ваше величество! — вскричал тот с жаром. — Я шотландец. Я поступил к вам на службу, вы можете казнить меня, но за всю мою жизнь я не испытал удара палки, и я… не перенесу этого.

Фридрих поднял брови и с любопытством поглядел на Глазау.

— Эге! Скоро мои лакеи будут вызывать меня на дуэль. — Лицо его из красного стало багровым. — Я отучу тебя рассуждать, прохвост ты этакий. Сто фухтелей!

Он отвернулся и, тяжело дыша, уселся на своё место.

Гренадеры подхватили вырывавшегося Глазау и, зажимая ему рот, выволокли из ложи. Герольд объявил новую пару.

Барберина подождала десять минут и потом незаметно выскользнула из ложи. Ей было жаль Глазау, и она надеялась посредством щедрого подарка устроить так, чтобы его наказали больше для виду. Она отправилась разыскивать начальника караула, но, приблизившись к кордегардии, услыхала протяжные вопли. «Неужели они так поторопились?» Она ускорила шаги и, подгоняемая нечеловеческими криками, почти бегом дошла до здания и рванула дверь.

На полу в луже крови лежал обнажённый до пояса Глазау. Его спина представляла собою кровавое месиво. Он был, видимо, без сознания, и только жалобные стоны срывались с его губ.

— Восемьдесят, — сказал офицер в щегольском мундире, стоявший немного поодаль, чтобы его не забрызгала кровь. — Полагаю нужным прекратить экзекуцию: двадцать фухтелей дадите после, когда он оправится. — Тут он заметил Барберину. — Сударыня! Чем могу вам служить? Простите, мы здесь выполнили небольшое служебное дело.

— И выполнили на совесть! — Барберина горько усмехнулась и вышла на воздух. Её тошнило. Голова кружилась, будто она выпила слишком много вина. Прислонившись к дереву, она вынула флакон с нюхательной солью и несколько раз глубоко вдохнула. Не следует, чтобы кто-нибудь видел её такой расстроенной. И не пора ли ей возвратиться в родной Марсель, покинув двор просвещённейшего короля, чьи милости столь ненадёжны и опасны?

2

Ещё один человек, кроме Барберины, видел истерзанного Глазау. Это был Леруа. Повинуясь внезапному побуждению, он пошёл за нею и, когда она вышла из кордегардии, в свою очередь зашёл туда.

Леруа приехал к Фридриху, потому что много слышал о нём во Франции. Он мечтал найти подлинного героя, за которым можно было бы всюду пойти, вверив ему свою судьбу. Наслышавшись о прусском короле, он отправился в Берлин. Вскоре он убедился, что многие поступки Фридриха не отличаются ни величием, ни справедливостью.

Случай с Глазау был лишним тому доказательством. Леруа испытывал острое разочарование в том, кого недавно готов был сделать своим кумиром, и когда, неделей позже, он получил приглашение присутствовать в свите короля на манёврах, то принял его лишь после некоторого колебания.

Выехав на рассвете, он ровно в семь часов утра прибыл в условленное место на опушке леса. Издали ещё он увидел мелькнувшую среди деревьев треугольную шляпу Фридриха, сидевшего верхом, в окружении небольшой группы генералов. Здесь были Кейт, Шверин, принц Генрих, бывший посол в Петербурге Варендорф, граф Платтен и ещё несколько человек, которых Леруа не знал. Скрытый деревьями, он приблизился незамеченный. К тому же все внимательно слушали говорившего в это время короля.