Она как все или Wild Thing

Анатолий (Джордж) Гуницкий

Она как все или Wild Thing

(нравоучительный фарс

в двух действиях и восьми картинах)

... и вот вошла. Откинув покрывало

Внимательно взглянула на меня.

Ей говорю: «Ты ль Данту диктовала

Страницы «Ада»? Отвечает: «Я».

Анна Ахматова. «Муза» (1924)

Действующие лица

Александр,

Петр,

Михаил,

Феофан,

Муза,

Елена.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Наши дни. Несколько мужчин выпивают и закусывают в современной квартире неопределенных размеров. Вероятно, и не исключено, что где-то на фоне происходящего звучит некая музыка. Скорее всего, это инструментал, но, возможно, и нечто со словами, типа привычного русского рока.

Мужчины (Александр, Петр, Михаил, Феофан) сидят, лежат, пьют, жуют, смеются, спорят и перемещаются вокруг стола.

Феофан.Так вот, я утверждаю, что литература должна быть плохой! Очень плохой! Даже более того, скверной! Алогичной, нелепой, бесформенной! Глупой!

Александр (пошатываясь). Даже гадкой.

Феофан. Да! Вот и оно!

Александр. Изнурительно гадкой! Омерзительной! Отвратительной!

Феофан. Нелепой. Дурной. Да, конечно же. Да.

Александр. То есть вы имеете ввиду. (Падает.)

Феофан. Именно, именно так! Разве этого не требует время?

          Александр что-то неявное бурчит в ответ. Он на полу.

Феофан. Я не против классики. Бог с ней, пускай! Даже ничего не имею против постмодернизма, справедливо названным одним немолодым, матерым, злобным арт-критиком, стилистическим извращением времени.

Александр (хохочет, кое-как лежа на полу). Она ему не дала!

Феофан (нетрезво, озадачен). Кто? Кому?

Александр. Она... та... которая... (Отключается.)

Феофан. Подумаешь, не дала, эка невидаль какая.

Петр. Ну а что там с постмодернизмом? C классикой?

Феофан. Классика. Эх. Я отдал ей дань когда-то. Зачем-то. Стансы, эклоги, сонеты, верлибры. Да и постмодерн — всего лишь призрак прошлого. Сухого прошлого! Полумертвого. Бр-р-р. И не говорите мне о направлениях, течениях, школах. Ничего такого давно нет! Как можно уложить в прокрустово ложе формального приема свою душу? Новые формы, старые. Наверное, новые формы отчасти лучше старых, но и они — это всего лишь нечто для никого!

Петр (неуверенно). Вот... да, ну...

Феофан. Я — за синтез. Вообще-то.

Петр (также неуверенно). Эге.

Феофан. Хотя мне все равно.

Петр. А это ведь...

Феофан. Один мой знакомый сочинял так называемые неоджазовые стихи. Ну и что? Кто он сейчас?

Петр. Кто ты теперь...

Феофан. Где же он, в самом деле?

Петр. Ну а ты.

Феофан. Неважно! Нужна идея! Только не верткая, не самодовлеющая, нет, нет и нет! Свободное, насквозь раскрепощенное духоизлияние! Ха!

Петр. Вот ведь как.

Феофан. Любопытно, как это возможно.

Петр. Но ведь...

Феофан. Перестаньте! Полумеры не помогут!

Петр (сокрушенно). Да уж.

Феофан. Возьмем, например, стихи. Ваши стихи. Или твои. Или...

Петр. Э-э-з.

Феофан. Сделан шаг к нетрадиционным формам. Пусть. Ладно. Добре. Но надо же быть последовательным! Иначе так и застрянете навсегда между небом и землей! Между холодным небом и грязной землей, между горячим небом и зыбкой землей... между круглым небом и прямоугольной землей.

Петр (встревожено). Ишь ты.

Феофан. Нет, не помогут полумеры! Застрянете, войдя в унылый и бесцветный клан любителей якобы острых ощущений. Не выношу подобную публику! Они ходят и ищут, и ищут, и ищут чего-нибудь эдакого, необычного. Но сами-то что...

Петр. Как же тогда?..

Феофан. Вообще-то все началось с музыки! О, музыка круто меняет сознание. Разворачивает его совершенно в другую сторону. Отчего-то.

Петр. Где ты, песня восхода?

Александр (очнулся ненадолго). Да ведь оттого, что она как все!

Феофан. Вот на днях был случай. Сидели мы у Эрнста...

Александр. Ну да, он.

Петр. Эх.

Феофан. Приходит туда Виктор, да не один. Блондинка она вроде. Где-то в стиле Дега, скрытый, явно бурный темперамент. Сезанн. Ронсар. Фуко? Бланш? Горио? Или наоборот. Все к ней прилипли глазами, ухаживать стали. Виктор быстро напился и заснул. Ну а она и не торопится никуда, ее вроде бы звали Регимунда или Регуна

Александр. Неважно!

Феофан. Ромуальда? Регина? Руна? Рона?

Михаил (икает, во сне). М-да.

Феофан. Она такая вот даже блондинка. И строгая, и где-то, и даже.

Петр. Эге.

Феофан. Виктор — то... Или он и не Виктор, но Андрей... Впрочем, не все ли теперь равно. Или...

Михаил (во сне). Скоро. Что толку быть тобой.

Петр. Локоть к локтю, стало быть.

Феофан. Эта Регина или Рауна — она... Сидели мы, конечно, долго, я вообще-то мало что помню, да ну потом уж все как положено мьюзик, медленные и быстрые эротичные танцы, брожение нервной плоти. Мастерская у Эрнста огромная, я где-то возле стола заснул и никому не мешал. Вроде бы.

Петр. Кирпич в стене. Эге.

Михаил (икает, во сне). М-да. Если б я был не я.

Феофан. Ты же был там, Миша! Может я и не уснул бы, ага, но ко мне прицепился Поль и как пошел — карма, дзен, Бог, световые пятна времени, умагамма, дхарма воды. Песни Гэрио. Сначала я что-то ему еще отвечал, потом уже не выдержал, задремывать стал. А он все продолжал бубнить о Сэллинджере. О Пярте. О Крюкове. О Бутусове. Так вот, просыпаюсь потом — и что же вижу? Раймонда — ты не поверишь! — пляшет на столе! Но в каком виде! И вдруг я увидел, что у нее настоящий дионисийский прищур. Ха!

Петр. Но уж дионисийский... Она ведь женщина. Эге.

Феофан. Это не от пола зависит, а от внутреннего состояния.

Александр (нервно). Дионис — бог перворожденья.

Петр. Дионисийское — это хищное, хмельное, азартное. И вот еще такое немного безлично страстное.

Александр (нервно). Да, но и заводное, интригующее, захватывающее, завораживающее, жадное.

Петр. Ну, там-то уж чего.

Александр. Но и откровенное, и жесткое в любой своей пусть, даже и камерной вычурности.

Феофан. Нет, не могу, не могу... Природная стыдливость вынуждает меня молчать.

Александр. И, отчасти, где-то безмолвно циничное.

Петр. Эге.

Феофан. А Эрнст — он стоит рядом и трясется, бороду растопырило от страсти. Потом он прыгает на стол, стол падает. Эрнст хватает дивную Родогунду и в угол ее тащит. Тут входит Виктор... но их разняли, не дали свершиться. Потом он все же ушел.

Петр. Что же Регимунда? Где? Куда?

Феофан. Рита? Осталась, вроде бы. Конечно же.

Петр. Кто-то нас ждет на другом берегу. Эге.

Феофан. Вот я об этом и говорю! Все эти якобы приличные таковы. Нужно срывать маски!

Петр. Помнится, я читал когда-то у Ружевича.

Феофан. Какой Ружевич в наши дни? Еще вспомните про Словацкого... (Пауза.) Выспянского... (Пауза.) Дюма-отца! Нужно забыть всех и вся! Вот в ваших опусах все время ощутимо как старинные авторитеты душат сугубо личное я! Еще лет шесть назад я думал о рифме или логике... о, какой же я был глупец!

Александр. Но ведь и футуристы.

Феофан. Мелко, это мелко! Если по тем древним временам... ну да, тут уж ладно, куда ни шло, но я теперь воспринимаю их как скучных, старомодных, невзыскательных традиционалистов. Да, примерно вот так.

Петр. Все дело в восприятии. У меня есть один знакомый музыкант... так вот, когда он включал пластинку Рэй Коннифа на сорок пять оборотов вместо тридцати трех и говорил, что воспринимает это как рок.

Феофан. В этом что-то есть! Без сомнения! Приведи его ко мне.

Петр. Невозможно.

Феофан. Отчего же?

Петр. Он не выходит из дома. Боится кармического наказания.

Феофан. Где же он играет?

Петр. Нигде. И ни с кем.

Александр. У меня в знакомцах есть один музыкант. Он говорит, что музыки как таковой нет.

Феофан. Хм. Мысль, однако, не лишенная смысла.

Петр. В середине текущего марта.

Феофан. Если воспринять эту идею как некую глобальную метафору...