Вокзал

Одна за другой мелькали картины безрадостного бытия. Но ведь могло все сложиться иначе.

И он вспомнил, что хорошо учился в школе, был понятливым, способным учеником. В тяжкую пору войны, - кое-как одетый, в старых-престарых валенках и почти всегда голодный, он ходил в школу за три километра от дома и был одним из самых успевающих. Отец и старший брат погибли на войне. У матери кроме него еще двое младших. Павлик успешно закончил семилетку, поступил в МТС учеником слесаря. Все бы пошло ладно, да грех попутал. С того греха началась кривая дорога.

Мелькали страницы горькой жизни, больно было от обиды, от жуткого сознания безвозвратности прошлого.

«И какая же дубина! - бранил Сонькин самого себя. - Взять хоть этот, последний случай. Ну зачем я пошел с Кандыбой? И на работу уж почти устроился, и место в общежитии дали бы. Мало-помалу обжился бы. Глядишь, и женщина подвернулась бы подходящая, семьей бы обзавелся. Но нет! Встретился Кандыба. С деньгой. Бутылку выпили, другую, и пошло. А он, Кандыба, может, и не обиделся бы. Не хочешь - не надо. Нашел бы другого напарника. Эх, мямля! Вот и полируй теперь нары. А чемоданишко-то он взял, Кандыба».

Все тогда происходило как в тумане. Сильно был пьян. Кандыба меньше. Сказал: «Стой здесь! Подойду с чемоданом, поставлю рядом и отойду. А ты через минуту-две бери этот чемодан и спокойно выходи на улицу. Я тебя там встречу». Так все и получилось. Только спьяну не заметил, что за ними уже наблюдали. Взял чемодан, пошел - и стоп! Теперь дурак Сонькин сиди, а Кандыба гуляет…

После встречи со следователем тоскливо защемило под ложечкой. Гвоздев произвел на него сильное и довольно странное впечатление, вызвав внезапную и трудно объяснимую симпатию.

В том, что этот следователь добр, не возникало ни малейшего сомнения. В нем так и светилось что-то душевное: ни тени недоверчивости, недоброжелательности. И вдруг захотелось рассказать о себе, все-все, ничего не скрывая, ничего не утаивая; захотелось высказаться начистоту, облегчить душу. «Но вряд ли представится возможность поговорить, - подумал Сонькин, - да и не сумею я всего рассказать, начну сбиваться, путать. Лучше написать».

Тогда-то он и попросил карандаш и бумагу.

Писал Сонькин долго, почти всю ночь. К утру, закончив непривычную для себя работу, он бережно сложил исписанные листы, спрятал их во внутренний карман своего потертого пиджака и, улегшись поудобнее, тут же заснул.

Спал недолго. Проснувшись, сгорая от нетерпения, ждал вызова к следователю. Он знал, что следователь сегодня объявит ему постановление об аресте - иначе и быть не могло. Но волновало его совсем другое. Он даже вздрогнул, когда стукнула, открывшись, дверь камеры.

Ознакомившись с постановлением об избрании меры пресечения, Сонькин молча подписал его дрожащими руками.

- Вас что-то расстроило, Павел Семенович? - спросил Гвоздев.

- Я надеюсь, Александр Михайлович, вы поймете меня, - голос Сонькина от волнения стал хрипловатым и прервался. - Я очень много думал о своем положении с того момента, как снова попал сюда, в милицию. Я тут вот написал о себе. Разрешите отдать вам?

Он полез в карман.

- Это не для дела, - старательно подбирая слова, продолжил Сонькин. - Это я написал лично для вас. Мне показалось вчера, что вы можете понять меня и поверить. И мне захотелось рассказать вам о себе не на допросе, а как бы неофициально. И вот я написал. Вы прочтете?

- Почему бы и нет. Давайте письмо. Я прочту его позже, - проговорил Александр Михайлович, кладя исписанное Сонькиным в свой портфель, - и…

Сонькин поднял руку. На молчаливый вопрос Гвоздева тихо сказал:

- Можно мне с вами, Александр Михайлович, с глазу на глаз? Чтоб никто, ни-ни!.. Я решил порвать с этим делом. - Сонькин словно запнулся. - Но там, - оттопыренным большим пальцем правой руки он показал на окно, к которому сидел спиной, - ходит Толик, по прозвищу Кандыба, вор смелый и ловкий. Говорят, он совершил уже много краж. Он берет на вокзале, в поездах, запускает лапу и в товарные вагоны.

- Вы можете назвать его особые приметы?

- Да.

Сонькин подробно, насколько мог, обрисовал внешность Кандыбы.

- Особая примета, - добавил он, - крупная родинка над правой бровью. Рядом, у виска, небольшой шрам. Ходит Кандыба к одной, зовут ее Райка, по кличке - Вятка.

- Это я должен записать, - сказал Александр Михайлович, - это важно, и на память надеяться нельзя.

- Только не в дело! И вообще… Другому человеку я бы такого ни за что не рассказал, хоть режь, - взволнованно зашептал Сонькин, - а вам я верю.

- Вы не волнуйтесь, Павел Семенович, и не беспокойтесь, - так же до шепота снизил голос Гвоздев. - О вас, в этом смысле, ни одна душа не узнает.

- Я вам ничего не говорил, вы от меня ничего такого не слышали…

- Это само собой, - согласился Александр Михайлович. - Еще что?

- С Кандыбой иногда ходит Суслик. Белобрысый такой, лет под тридцать. Суслик юркий, он вынюхивает, где что взять можно. Иногда работает под студента. Есть еще дед Тюря с квартирой…

- Вы поступили правильно, Павел Семенович, - как можно мягче и дружелюбнее сказал Гвоздев, когда Сонькин закончил. - У меня к вам один вопрос. Только ответьте на него с полнейшей откровенностью…

Сонькин смотрел доверчиво.

- Этот чемодан вы вместе с Кандыбой взяли?

Мигом лицо Сонькина покрылось пятнами, на лбу выступила испарина, пальцы суетливо зашевелились.

- Нет, - качнув головой, неуверенно проговорил он. Но через мгновение уже твердо и отрывисто произнес: - Нет! Тут я один!

Гвоздев все понял и больше вопросов задавать не стал.

Около полудня на скамейке железнодорожной платформы юноша ждал девушку. Рядом с ним стоял магнитофон.

День был теплый и солнечный. Мимо проходили поезда, сновали отъезжающие и приезжающие пассажиры. Поглощенный своей заботой, молодой человек не замечал всей этой сутолоки. Не обратил он внимания и на то, что рядом с ним на скамью, с той стороны, где стоял магнитофон, сел длинноволосый парень в надвинутой на глаза шляпе с круто завернутыми полями.

Девушка появилась внезапно. Она не пришла, как того ожидал юноша, а приехала на пригородном электропоезде. Увидев ее, он обрадованно бросился ей навстречу. В этот миг парень в шляпе схватил магнитофон и кинулся в закрывающиеся двери электропоезда.

…Дежурный по отделу внутренних дел на транспорте подробно расспросил потерпевших, оформил документы, позвонил в отделение уголовного розыска. Пришедший Лукин увел девушку и юношу с собой.

Произошло это несколько дней тому назад. Капитан Гвоздев, получив материал, возбудил уголовное дело. Время шло, а парень в шляпе больше не появлялся.

Размышляя, как обнаружить преступника, Александр Михайлович решил обратиться за помощью к железнодорожным контролерам. Работая продолжительное время на одном участке дороги, они, бывает, знают и помнят многих пассажиров, если те даже добросовестные и ездят с проездным билетом в кармане, а уж если по меньшей мере два раза попадался безбилетник, то этого они запоминают надолго. Молодой человек в шляпе с загнутыми полями вполне мог им попадаться в качестве «зайца».

Обрисовав контролерам парня, Александр Михайлович услышал:

- Знаем такого. Это Витька. Да он больной, психически больной.

И, в свою очередь, описали внешние черты Витьки, по прозвищу Сорока.

Сомнений быть не могло. Витька этот и унес магнитофон.

К вечеру вернулся в отдел Лукин. Гвоздев пошел к нему.

- Порадую тебя, друг Микола, - шутливо сказал он, - нашел я этого шустрика с магнитофоном.

- Ну, ты даешь! - в тон ему ответил Лукин.

- Его хорошо знают контролеры. Он из Липкино. Зовут Виктор, прозвище «Сорока». Вот давай и подумаем, почему Сорока! Может быть, он - Сорокин? Съездил бы ты завтра туда. Там почти наверняка его знают. Возможно, и магнитофон сразу привезешь. И поинтересуйся личностью покапитальней.

- Какой разговор! - даже с удовольствием согласился Лукин. - Будет сделано.

На другой день к вечеру Лукин привез в отдел и Виктора Сороку, и магнитофон.

- В Липкино действительно его хорошо знают, - сразу же начал рассказывать он. - Поехали к нему домой. Сорока - кстати, это его фамилия - живет вместе со старенькой теткой. Нигде не работает: больной он. Сначала отпирался: ничего не знаю. Потом, наверное, устал и магнитофон отдал. «Нате, говорит, и поиграть не успел». Когда я ему сказал: «Собирайся, поедешь со мной» - он только и спросил: «Жрать там будут давать?» Тетка его говорит, что он с двенадцати лет состоит на учете у психиатра. У них в свое время разыгралась семейная драма: отец запил, мать покончила самоубийством. Так что ты с ним понежнее.

- Спасибо! - поблагодарил Гвоздев.

Виктор - высокий, худощавый, с длинными, до плеч, волосами цвета соломы, с бледным лицом, на котором тускнели голубые равнодушные глаза, - вошел и бесцеремонно, не спрашивая разрешения, плюхнулся на стул.

- Ух, устал! - произнес он, отдуваясь.

- Отдохни, - дружелюбно ответил Александр Михайлович. - Только вот на этот стул садись, пожалуйста, - показал он ему на стул около своего стола.

- А мне и тут удобно, - самоуверенно отказался Виктор.

- Садись поближе, потолкуем по душам, - попросил Гвоздев.

- Хватит ломаться! - не вытерпел Лукин.

Лукина Сорока послушался, возражать ему и не попытался.

- Давай будем знакомиться, - мягко предложил Гвоздев. - Тебя Виктором зовут?

- Ты же все знаешь, - рубанул тот, - чего спрашиваешь зря!

Какая-то струна в душе Александра Михайловича дрогнула и натянулась от такого грубого выпада, но он подавил неприятное чувство, помня, что перед ним больной человек.

- Не надо так, Виктор, - мягче прежнего сказал он. - Сам понимаешь: мне протокол писать надо. Дело это важное.

- Важное? - В глазах Виктора на мгновение вспыхнули огоньки, но тут же погасли. - Важное? А… Надоели вы все. И ты тоже, - равнодушно проговорил он и отвернулся.

Лукин привез паспорт Виктора и некоторые другие документы. В них были все необходимые сведения об этом парне, но надо было как-то вступить с ним в контакт, пробудить интерес. «Может быть, его сдерживает присутствие Лукина», - подумал Александр Михайлович.

Улучив момент, он выразительно посмотрел на инспектора и показал глазами на дверь. Лукин понял и распрощался, сославшись на неотложные дела.

Гвоздев еще раз просмотрел документы Сороки. Отклонения в психике подтверждались. Спросил без всякой подготовки:

- А курить-то ты как, куришь?

- Врачи не велят, а я курю, - ответил Виктор, - потому что я дурак. Мне курить вредно, а я все равно курю.

- Хочешь сигарету?

- Давай.

Еще помолчали. Хотя время уже перевалило за восемь, Александр Михайлович не торопился.

- Это ты зря, что ты дурак, - посчитав, что пауза достаточно выдержана, мирно, по-дружески проговорил он, - что больной - это верно, но не дурак ты вовсе - кто это тебе внушил?

Сорока курил с жадностью, делая глубокие затяжки.

- А ты хороший мужик, - сказал он, докурив. Поплевал на окурок, бросил на пол и примял каблуком. - Другие мне только и говорят: дурак, дурак. А ты понимаешь, что я больной. У меня мать, знаешь, какая красивая была? А отец, гад, пил. Тебе это не интересно. Тетка старая, меня любит, теперь плачет без меня.

- Ну вот и надо побыстрее составить протокол, - сменил тактику Александр Михайлович.

- А-a!.. - протянул Виктор. - Это другое дело. Так и скажи, что не можешь без меня. Я знаю: не составишь протокола, тебе начальство по первое число выпишет. А помочь я всегда… Даже с удовольствием. Почему не помочь, когда просят?

С трудом заполнили строки с анкетными данными. Эту, совершенно безобидную, первую формальную страницу протокола допроса Витька подписал, сдвинув брови и плотно сжав губы.

Затем, ставя время от времени незначительные наводящие вопросы, Гвоздев кратко записал в протокол все, что считал важным и нужным.

- Ну вот, - закончив работу, сказал он. - Подпиши здесь и здесь.

Сорока подписал, подумал и спросил:

- И это все?

- Все! - ответил Александр Михайлович, полагая, что этим обрадует допрашиваемого.

- Нет! - возразил тот. - Я не согласен. Что это за протокол! Бумажка какая-то! Ты всю мою жизнь запиши. Ты пиши, а я диктовать буду, - с полнейшей серьезностью потребовал он.

- Музыку любишь? - спросил Александр Михайлович, переводя разговор на другую тему.

- Музыку? Нет, не очень. У меня от музыки голова болит.

- Так для чего же магнитофон взял?

- Магнитофон? А это Обалдуй велел. Говорит: принеси мне магнитофон, гульнем на май. Я сказал, что магнитофона у меня нет, а он говорит - найди! Найди и принеси! Тут как раз магнитофон мне и попался…

- Ведь вот какой ты добрый человек! - заметил, пряча иронию, Гвоздев. - Между тем выпивать тебе, наверное, совсем нельзя.

- Врачи говорят: ни-ни! Ни капли, ни грамма! Да это все врачи. На май мы бы погуляли. Во! - и Сорока провел большим пальцем под подбородком. - Досыта!

- Где ж на водку возьмешь? Не работаешь…

- Ха! Только по секрету: Обалдуй с Ежом магазинушку взяли. Водки залейся! - и добавил мечтательно: - Хорошо бы погулять! - Потом вдруг спросил встревоженно: - А домой меня отпустите?

Положение неожиданно осложнилось. Сначала Александр Михайлович и в самом деле думал отпустить Виктора домой, внушив ему, что надо вести себя хорошо. Но теперь стало ясно, что он связан с преступными элементами и, будучи отпущенным, завтра, а то и сегодня, пойдет к ним, выложит весь разговор здесь, и те постараются скрыть следы совершенной кражи.

- А эти ребята не обижают тебя? - спросил Александр Михайлович, делая вид, что старательно пишет протокол.

- Кто?

- Ну эти - Обалдуй с Ежом?