Сталинские репрессии. «Черные мифы» и~факты

В конце месяца увидело свет второе воззвание Военно‑революционного комитета: «На фронте голод, верхи чиновничества саботируют… Военно‑революционный комитет делает этим преступникам последнее предупреждение. В случае малейшего сопротивления или противодействия с их стороны по отношению их будут приняты меры, суровость которых будет отвечать размерам совершаемого ими преступления»[61].

Наконец, в начале декабря было опубликовано последнее объявление Военно‑революционного комитета в рамках борьбы с саботажем. Согласно нему все чиновники, не приступившие к работе, «объявлялись врагами народа»[62].

Другой пример – в декабре 1917 года (по новому стилю) антибольшевистские силы предприняли попытку самостоятельно открыть работу Учредительного собрания. Планировалось организовать 28 ноября (11 декабря н. с.) массовую демонстрацию, на фоне которой избранные депутаты УС заняли бы Таврический дворец и самостоятельно объявили о начале работы, поставив большевиков перед свершившемся фактом. Последние детали обсуждались 27 числа на заседании Центрального комитета партии кадетов.

На следующий день после состоявшейся акции «Правда» писала: «Несколько десятков лиц, назвавших себя депутатами, не предъявляя своих документов, ворвались… в здание Таврического дворца… Их цель была создать якобы «законное» прикрытие для кадетско‑калединского контрреволюционного восстания. Голос нескольких десятков буржуазных депутатов они хотели представить как голос Учредительного собрания…»[63]

«Центральный комитет партии к.‑д., – сообщала далее “Правда”, – непрерывно направляет на юг в помощь Каледину корниловцев‑офицеров. Совет народных комиссаров объявляет конституционно‑демократическую партию партией врагов народа».

Достаточно ли этих исторических примеров? Но можно также упомянуть, что понятие «враг народа» вообще широко использовалось во время революции в России наравне с понятиями «враг революции», «враг трудящихся» и т. д. А к русским революционерам оно пришло из лексикона Великой французской революции – ennemi du people. А вообще перед нами термин римского права – hostis publicus (лат.). Например, врагом народа был объявлен Нерон – в 68 году нашей эры.

В какой именно форме и с каким содержанием Сталин ввел в официальный оборот понятие «враг народа», мы видели на примере 58 статьи уголовного кодекса РСФСР:

«Вооруженное восстание… – высшую меру социальной защиты – расстрел или объявление врагом трудящихся с конфискацией имущества и с лишением гражданства союзной республики и тем самым гражданства Союза ССР и изгнание из пределов Союза ССР навсегда».

Или: Оказание помощи международной буржуазии в попытках свержения Советской власти – «лишение свободы на срок не ниже трех лет с конфискацией всего или части имущества, с повышением, при особо отягчающих обстоятельствах вплоть до высшей меры социальной защиты – расстрела или объявления врагом трудящихся, с лишением гражданства союзной республики и тем самым гражданства Союза ССР и изгнанием из пределов Союза ССР навсегда»

Или: «Шпионаж… – высшую меру социальной защиты – расстрел или объявление врагом трудящихся с лишением гражданства союзных республик и тем самым гражданства Союза ССР и изгнанием из пределов Союза ССР навсегда».

Во всех случаях объявление врагом трудящихся означает смягчение наказания – с высшей меры на высылку из страны.

Риторические же формулы газетных публикаций того времени мы здесь рассматривать не будем, чтобы не путать причины и следствия, все же в газетах «врагами народа» называли после осуждения, а не до. И не объявление в прессе «врагом народа» было основанием для репрессий. Тем более что понятие «вредитель» в то время было распространено чуть ли не шире.

Глава 19. Сталин и нападение фашистской Германии

Подробный анализ доклада Н.С. Хрущева вряд ли возможен вне рамок специально посвященного ему исследования. Остановимся лишь на наиболее распространенных сегодня мифах, берущих свое начало из речи «О культе личности и его последствиях». Отдельным элементом в обличении Сталина становится для Н.С. Хрущева период Великой Отечественной войны. Здесь впервые звучат тезисы о вине Сталина за поражения 1941 года, а также подвергается сомнению внезапность удара фашистской Германии по СССР.

Н.С. Хрущев говорит: «В ходе войны и после нее Сталин выдвинул такой тезис, что трагедия, которую пережил наш народ в начальный период войны, является якобы результатом «внезапности» нападения немцев на Советский Союз. Но ведь это, товарищи, совершенно не соответствует действительности».

На каких основаниях делает Хрущев такие выводы? Далее в докладе значится: «Многочисленные факты предвоенного периода красноречиво доказывали, что Гитлер направляет все свои усилия, для того чтобы развязать войну против Советского государства, и сконцентрировал большие войсковые соединения, в том числе танковые, поблизости от советских границ. Из опубликованных теперь документов видно, что еще 3 апреля 1941 года Черчилль через английского посла в СССР Криипса сделал личное предупреждение Сталину о том, что германские войска начали совершать передислокацию, подготавливая нападение на Советский Союз».

«Само собой разумеется, – продолжает Хрущев, – что Черчилль делал это отнюдь не из‑за добрых чувств к советскому народу. Он преследовал здесь свои империалистические интересы – стравить Германию и СССР в кровопролитной войне и укрепить позиции Британской империи. Тем не менее Черчилль указывал в своем послании, что он просит «предостеречь Сталина, с тем чтобы обратить его внимание на угрожающую ему опасность»… Однако эти предостережения Сталиным не принимались во внимание. Больше того, от Сталина шли указания не доверять информации подобного рода, с тем чтобы‑де не спровоцировать начало военных действий».

Если Черчилль, что признает и Хрущев, «делал это отнюдь не из‑за добрых чувств к советскому народу», а тем более преследовал интересы «стравить Германию и СССР в кровопролитной войне», как должен был Сталин оценивать такие предупреждения? Мог он предполагать, что Черчилль на время воспылал любовью к СССР и прислал предупреждение в порыве добрых чувств? Мог ли Сталин, напротив, заподозрить в британском предупреждении очередную интригу, нацеленную именно на стравливание СССР с Германией?

Факты предвоенного периода говорили не только о военных приготовлениях Гитлера. Ограничения, наложенные на германские вооруженные силы Версальским договором 1919 года, последовательно игнорировались Германией в 30‑х при полном безразличии стран – гарантов соблюдения договора – Великобритании и Франции. Кое‑где не обходилось и без прямого поощрения: в 1935 году было подписано англо‑германское Морское соглашение, санкционировавшее строительство Германией мощного военно‑морского флота. В 1936‑м Великобритания и Франция проигнорировали ввод немецких войск в демилитаризованную Рейнскую область, не обратили внимания на аншлюс Австрии и «подарили» Германии Судетскую область Чехословакии в результате Мюнхенского сговора.

В апреле – августе 1939 года по инициативе Москвы прошли переговоры между СССР, Великобританией и Францией о заключении договора о взаимопомощи, нацеленного против Германии. Однако эти переговоры были фактически сорваны представителями Великобритании.

Польская кампания вермахта сентября 1939 года хоть и вынудила Великобританию и Францию объявить войну фашистской Германии, но это была «Странная война», ни одного выстрела в которой до оккупации Франции в 1940 году так и не прозвучало.

Многочисленные факты предвоенного периода, конечно, красноречиво доказывали, что Гитлер направляет свои усилия, для того чтобы развязать войну против СССР (а также и всей Европы). Более того, неоспорим тезис Хрущева о концентрации значительных войск на советской границе. Но почему особое доверие должно быть оказано предупреждению Черчилля – не ясно. Тем более что, по данным советской разведки, сходные силы были сконцентрированы и против Великобритании, последнего европейского противника Гитлера. Не следовало ли рассматривать предупреждение как попытку отвести угрозу от Англии, спровоцировав германо‑советский конфликт?

Далее в докладе XX съезду Н.С. Хрущев подчеркивает, что предупреждения поступали Сталину не только от политических противников:

«Следует сказать, что такого рода информация о нависающей угрозе вторжения немецких войск на территорию Советского Союза шла и от наших армейских и дипломатических источников, но в силу сложившегося предвзятого отношения к такого рода информации в руководстве она каждый раз направлялась с опаской и обставлялась оговорками.

Так, например, в донесении из Берлина от 6 мая 1941 года военно‑морской атташе в Берлине капитан 1‑го ранга Воронцов доносил: «Советский подданный Бозер… сообщил помощнику нашего морского атташе, что, со слов одного германского офицера из ставки Гитлера, немцы готовят к 14 мая вторжение в СССР через Финляндию, Прибалтику и Латвию. Одновременно намечены мощные налеты авиации на Москву и Ленинград и высадка парашютных десантов в приграничных центрах…».

Не ставя под сомнение слова Бозера, нетрудно предсказать реакцию главы государства на такого рода донесение – военно‑морского атташе со слов советского подданного со слов германского офицера, да не простого, а прямо из ставки Гитлера! Сейчас, кроме прочего, нетрудно оценить и достоверность этого донесения: война, как мы знаем, началась не 14 мая, а направлением главного удара была отнюдь не Финляндия и Прибалтика.

«В своем донесении от 22 мая 1941 года помощник военного атташе в Берлине Хлопов докладывал, что “наступление немецких войск назначено якобы на 15.VI, а возможно, начнется и в первых числах июня…” – продолжает Хрущев. – В телеграмме нашего посольства из Лондона от 18 июня 1941 года докладывалось: “Что касается текущего момента, то Криппс твердо убежден в неизбежности военного столкновения Германии и СССР, и притом не позже середины июня. По словам Криппса, на сегодня немцы сконцентрировали на советских границах (включая воздушные силы и вспомогательные силы частей) 147 дивизий…»

«Несмотря на все эти чрезвычайно важные сигналы, не были приняты достаточные меры, чтобы хорошо подготовить страну к обороне и исключить момент внезапности нападения», – резюмирует Н.С. Хрущев.

Перед нами заготовка будущего мифа о недоверии И.В. Сталина собственной разведке, которая точно предсказала дату начала войны, но никаких выводов из донесений сделано не было. Как в 1956‑м, так и сейчас при некритичном рассмотрении изложенные Хрущевым факты кажутся вопиющими. Впоследствии, когда многие документы Великой Отечественной войны были рассекречены, историография обогатилась многочисленными донесениями разведки, которые делают картину еще более трагичной. Известна резолюция Сталина: «Т‑щу Меркулову. Может, послать наш “источник” из штаба герм. авиации к е…. матери. Это не “источник”, а дезинформатор. И. Ст.».

Речь идет об очередном донесении обер‑лейтенанта Шульце‑Бойзене, который работал под псевдонимом «Старшина», резолюция начертана лично Сталиным. В свете формировавшегося мифа о недоверии к разведке эти строки трактовались однозначно.

Совершенно по‑другому заставляют взглянуть на этот вопрос рассекреченные в последние годы документы. Историк Игорь Пыхалов в книге «Великая оболганная война»[64] собирает воедино доклады «Старшины» и агента «Корсиканец» предвоенных месяцев: «В мартовских донесениях указывается приблизительный срок нападения около 1 мая… При этом делается оговорка, что “все это вообще может оказаться блефом”.

В донесении от 2 апреля сказано, что война начнется 15 апреля.

…30 апреля Гитлер назначил новую дату нападения на СССР – 22 июня… В отправленном в этот день донесении “Старшина” и “Корсиканец” сообщают, что выступления Германии против Советского Союза “следует ожидать со дня на день” (срок “15 апреля” уже прошел).

Между тем дни проходят, а войны все нет и нет. В результате в донесении от 9 мая называется очередной срок ее начала: 20 мая или июнь.

Наконец, 16 июня сообщается, что все приготовления закончены и теперь “удар можно ожидать в любое время”».

Не менее показательны и собранные воедино донесения Рихарда Зорге:

«В его ранних донесениях (10 марта, 2 мая) утверждается, будто нападение на СССР произойдет после войны с Англией… В донесениях от 2 и 19 мая указывается срок нападения – конец мая (в обоих случаях с оговорками: в первом донесении – “либо после войны с Англией”, во втором – “в этом году опасность может и миновать”)… В донесении от 30 мая сказано, что война начнется во второй половине июня (срок “конец мая” уже прошел).

Два дня спустя Зорге “уточняет” дату начала войны – “около 15 июня”… В донесении от 15 июня говорится, что война с СССР “задерживается до конца июня” (срок “15 июня” уже прошел), и вообще неизвестно, будет она или нет.

Наконец, 20 июня сообщается, что “война неизбежна”».

Какие действия и к какому числу должен был предпринять Сталин, получая столь противоречивую информацию? Неизбежность войны с фашистской Германией осознавалась руководством СССР с конца 30‑х годов, Зимняя война с Финляндией, Освободительный поход РККА и присоединение Западной Украины и Западной Белоруссии были явными элементами подготовки к войне. Не было это секретом и для западных держав. У. Черчилль, выступая по радио 1 октября 1939 года, заявил: «То, что русские армии должны были встать на этой линии, было совершенно необходимо для безопасности России против нацистской угрозы. Как бы то ни было, эта линия существует, и создан Восточный фронт, который нацистская Германия не осмелится атаковать».

И.В. Сталин на основании донесений разведки не мог принять обоснованных решений к какой‑либо определенной дате. «Достаточные меры, чтобы хорошо подготовить страну к обороне», о которых говорит Хрущев, заключались бы в начале мобилизации в СССР. Что уже означало бы войну, как это и произошло в истории Первой мировой: Германия объявила России войну, после того как начались мероприятия по мобилизации населения.

Сталин не желал развязать войну, справедливо полагая, что лучше поздно, чем рано – перевооружение РККА должно было закончиться в 1942 году. Провоцировать в этих условиях отмобилизованную фашистскую Германию, ведущую войны с 1939 года, было по меньшей мере неразумно.

Глава 20. Последствия доклада «О культе личности»

Анализ доклада «О культе личности» был бы неполным без рассмотрения его последствий. Есть основания предполагать, что сам Н.С. Хрущев, решая сиюминутную задачу по легитимизации власти, не отдавал себе полного отчета в уровне поднимаемых проблем, а также последствиях их разрешения через разоблачение и демонизацию И.В. Сталина. К этой теме мы еще не раз вернемся в книге по мере рассмотрения все новых материалов.

Немаловажной характеристикой здесь является уровень аргументации Н.С. Хрущева. Примером может служить часть доклада, посвященная межнациональным отношениям и возможным националистическим проявлениям в СССР послевоенного периода. Характерна также и реакция зала. Для нас сегодня, пройдя через распад Советского Союза и многочисленные межнациональные конфликты, эта часть доклада особенно интересна.

«На основании подложных материалов утверждалось, что в Грузии якобы существует националистическая организация, которая ставит своей целью ликвидацию Советской власти в этой республике с помощью империалистических государств.

Мы знаем, что в Грузии, как и в некоторых других республиках, в свое время были проявления местного буржуазного национализма. Возникает вопрос, может быть, действительно в период, когда принимались упомянутые выше решения, националистические тенденции разрослись до таких размеров, что была угроза выхода Грузии из состава Советского Союза и перехода ее в состав турецкого государства? (Оживление в зале, смех.)»

Н.С. Хрущев, отмечая положительную реакцию зала, констатирует: «Это, конечно, чепуха. Трудно даже себе представить, как могли прийти в голову подобные предположения. Всем известно, как поднялась Грузия в своем экономическом и культурном развитии за годы Советской власти».

Речь идет о так называемом Мингрельском деле, одной из самых малоизученных страниц сталинских репрессий. О ней Хрущев говорит: «В связи с этим был арестован ряд ответственных партийных и советских работников Грузии. Как потом установлено, это была клевета на Грузинскую партийную организацию».

Что же считает Н.С. Хрущев прививкой от национализма? В полном соответствии с марксизмом это для него экономические показатели:

«Промышленная продукция Грузинской республики в 27 раз превышает производство дореволюционной Грузии. В республике заново созданы многие отрасли промышленности, которых не было там до революции: черная металлургия, нефтяная промышленность, машиностроение и другие. Уже давно ликвидирована неграмотность населения, тогда как в дореволюционной Грузии неграмотных насчитывалось 78 процентов.

Сравнивая положение в своей республике с тяжелым положением трудящихся в Турции, могли ли грузины стремиться присоединиться к Турции? В Турции в 1955 году выплавлено стали на душу населения в 18 раз меньше, чем в Грузии. В Грузии производится электроэнергии на душу населения в 9 раз больше, чем в Турции».

Сегодня аргументы такого рода вряд ли способны кого‑либо убедить в отсутствии и даже невозможности национализма в том или ином территориальном образовании. Однако для Хрущева аргументы необходимы и достаточны. «В Грузии в годы Советской власти неизмеримо поднялось материальное благосостояние трудящихся. Ясно, что в Грузии по мере развития экономики и культуры, роста социалистической сознательности трудящихся все больше исчезает почва, которой питается буржуазный национализм».

Мы прекрасно знаем, как разгорелся «буржуазный национализм» в позднем СССР, который выплавлял стали и производил электроэнергии на душу населения многократно больше, чем в 1956 году. И материальному благосостоянию трудящихся в конце 80‑х можно было лишь позавидовать из середины 50‑х. Что не помешало лавинообразному росту национализма в республиках, это не исключает его и сейчас.

Вывод, который можно сделать из этих слов Н.С. Хрущева, к сожалению, неутешителен. Первый секретарь совершенно не представлял себе сути проблемы; его восприятие национальной политики через призму вульгарного марксизма неприменимо на практике. Остается лишь радоваться, что в национальном вопросе он не пошел по пути широких реформ, ограничившись передачей Крыма Украине и возвращением на Северный Кавказ переселенных ранее народов.

Непонимание сути поднимаемых проблем и последствий, к сожалению, проявилось в случае с Н.С. Хрущевым не только в национальном вопросе. Разоблачение культа личности было проведено методами, породившими многоуровневую мифологию, но также и вбившими клин в основу Советского государства и социалистического блока. Внутриполитические последствия мы рассмотрим ниже, пока же остановимся на внешнеполитических последствиях действий Хрущева.

Авторы уже цитировавшегося выше исследования «Советский Союз в локальных войнах и конфликтах» отмечают[65]:

«Для социалистической системы едва ли не самым серьезным потрясением стал кризис в Венгрии 1956 г. … Основной причиной кризиса явилась попытка венгерского руководства “модернизировать” социалистический строй, реанимировав демократические принципы внутриполитической жизни и введя в экономику страны рыночные элементы.

Непосредственным поводом для этого стал “ветер перемен”, казалось, пронесшийся над социалистическим лагерем после смерти Сталина…».

Катализатором процессов послужили непродуманные действия советского руководства, стремление побыстрей преодолеть «сталинизм», записать в свой актив реальные свершения на международной арене. Одним из таких импульсивных действий стало форсированное примирение с югославской компартией после смерти Сталина. Последствия не заставили себя ждать.

«Примирение с Тито имело далеко идущие политические последствия. Если Тито таким образом реабилитирован Москвой, то, значит, немалое число людей, репрессированных в ходе кампании против “титоизма”, осуждены невинно. Это оказало сильное отрезвляющее воздействие даже на тех, кто в странах Восточной Европы искренне верил в идеалы социализма. В этих государствах, в том числе и Венгрии, началась кампания по реабилитации лиц, пострадавших за “титоизм”…»[66]

Примирение с Тито привело к формальному улучшению отношений с Югославией (хотя даже самые прокоммунистические источники признают, что напряженность в отношениях Москвы и Белграда по‑прежнему сохранялась, а сам Тито открыто бравировал отношениями с США), но посеяло зерна сомнений во всем социалистическом блоке. Последовавший далее доклад на XX съезде произвел эффект разорвавшейся бомбы. Авторы исследования «Советский Союз в локальных войнах и конфликтах» отмечают:

«Огромное значение имела разоблачавшая сталинский режим речь Хрущева на XX съезде КПСС (14–25 февраля 1956 г.), которая, несмотря на свою “секретность”, в считаные недели стала широко известной в восточноевропейских странах. Критика недавнего прошлого, осуждение культа личности, ошибок и преступлений вызвала в социалистических странах Восточной Европы достаточно сильные, явные или скрытые, антисоветские настроения».

Причем Венгрия была здесь не одинока: «По‑прежнему вдохновляющее воздействие на венгров оказывали события в Польше, где к середине октября 1956 г. своего апогея достигла борьба “за демократизацию социализма”, – читаем далее в работе. – Повсеместно проходившие в Польше массовые митинги грозили перерасти в вооруженные столкновения. Социалистический блок, казалось, трещал по всем швам».

В действительности события в социалистическом блоке только начинались. Впереди была «Пражская весна» 1968 года, тлеющая революция «Солидарности» в Польше, развал социалистического блока в 1989 году – начиная с открытия границ Венгрией и заканчивая уничтожением Берлинской стены. Имеющий огромный государственный (и в то же время специфический) опыт Китай предпочел снизить до минимума отношения с СССР, нежели попасть под волну охватившего Европу краха сталинизма.

При всей своей противоречивости на образе Сталина строился весь послевоенный миропорядок в Восточной Европе и других социалистических странах. Сталин был символом и знаменем эпохи. Конечно, пропаганда играла свою роль, но и сам Сталин не давал повода усомниться в своем значении. Знаменитый впоследствии югославский диссидент, писатель Милован Джилас, который встречался со Сталиным еще в 1944 году, писал в своей книге «Беседы со Сталиным»: «Сталин был чем‑то большим, чем просто великий полководец. Он являлся живым воплощением великой идеи, превратившимся в умах коммунистов в чистую идею и тем самым – в нечто несокрушимое и непогрешимое»[67].

Китай, понимая это, предпочел пойти на разрыв отношений с СССР, видя, как развивается советская политика после смерти И.В. Сталина. К сожалению, в руководстве самого СССР не нашлось человека, способного понять и принять вызов истории. Борясь с культом личности, никому не пришло в голову посмотреть, не стоит ли за ним что‑нибудь важное, от него зависящее. «С водой и ребенка выплеснули».

Особо отметим решения, которые приняла в сходных условиях китайская компартия. В Китае был свой культ личности, свои великие кампании («Большой скачок» и «Культурная революция»), свои репрессии, свои жертвы и свой «Великий кормчий» – основатель Китайской народной республики Мао Цзэдун. В начале 80‑х на фоне возрастающей в обществе дискуссии о роли Мао в истории страны КПК сформулировала следующий тезис:

«Товарищ Мао Цзэдун – великий марксист, великий пролетарский революционер, стратег и теоретик. Если рассматривать его жизнь и деятельность в целом, то заслуги его перед китайской революцией в значительной степени преобладают над промахами, несмотря на серьезные ошибки, допущенные им в “культурной революции”. Его заслуги занимают главное, а ошибки – второстепенное место».

Сегодня общепринятой в Китае является оценка, которую в свое время сам Мао Цзэдун дал Сталину в ответ на хрущевские разоблачения: 70 процентов побед и 30 процентов ошибок.

Часть 3. Сталинские репрессии в период ВОВ

Глава 21. Несколько слов о глобусе Хрущева

Великая Отечественная война подверглась в последние 60 лет тотальной мифологизации. Многоэтапность и многоуровневость формирования черного мифа о сталинских репрессиях в полной мере характерны для отображения событий Великой Отечественной войны как ключевого этапа сталинского правления. Старт этим процессам был дан, как мы отмечали, Н.С. Хрущевым на волне разоблачения культа личности. Задачи, стоящие перед Хрущевым, не требовали глубокой проработки и соотнесения их с исторической реальностью или даже здравым смыслом. Так, славословиям о гении Сталина он противопоставил сделанное с трибуны XX съезда КПСС заявление, что Сталин руководил войсками по глобусу:

«Я позволю себе привести в этой связи один характерный факт, показывающий, как Сталин руководил фронтами. … А надо сказать, что Сталин операции планировал по глобусу. (Оживление в зале.) Да, товарищи, возьмет глобус и показывает на нем линию фронта»[68].

При всей анекдотичности таких утверждений на них продолжают ссылаться современные авторы. Возможно, ряд публицистов действительно допускают подобную возможность. Чтобы развеять сомнения, приведу фрагмент директивы Военного Совета Западного фронта № 0103/оп от 13 декабря 1941 г.[69]:

«ОСОБОЙ ВАЖНОСТИ

КОМАНДУЮЩИМ 30, 1, 20, 16 и 5‑й АРМИЯМИ

Копия: НАЧАЛЬНИКУ ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА

ШТАБ ЗАПАДНОГО ФРОНТА № 0103/ОП 13.12.41.

Карта 500 000

1. Противник, ведя упорные арьергардные бои, продолжает отход на запад.

2. Ближайшая задача армиям правого крыла фронта – неотступным преследованием завершить разгром отступающего противника и к исходу 18.12.41 выйти на рубеж Степурино, Раменье, Шаховская, Андреевская, верховье р. Руза, Осташево, Васюково, Клементьево, Облянищево, Грибцово, Маурино.

3. ПРИКАЗЫВАЮ:

а) командующему 30‑й армией, окружив частью сил Клин, главными силами армии 16.12.41 выйти на рубеж Тургиново, Покровское, (иск.) Теряева Слобода.

Прочно обеспечить правый фланг фронта.

Разграничительные линии: справа – до Тургиново прежняя, далее – (ориентировочно) (иск.) р. Шоша; слева – до Клин прежняя, далее – (иск.) Теряева Слобода, (иск.) Княжьи Горы; …»

Перед нами документ непосредственного управления фронтом, устанавливающий рубежи наступления и линии разграничения между войсками армий. Возьмите любой глобус и попробуйте найти на нем населенные пункты, указанные в директиве.

Завершая картину, замечу лишь, что Сталин вообще не планировал операций – для этого существует Генштаб.

Из доклада «О культе личности…» и воспоминаний Хрущева берет свое начало широко известный сегодня миф о том, что Сталин в первые дни войны впал в прострацию, не руководил страной, пока члены Политбюро не явились к нему с намерением чуть ли не арестовать. Даже с обращением к народам СССР в связи с началом ВОВ был вынужден выступить Молотов.

В мемуарах Хрущева этот эпизод выглядит так (Хрущев столкнулся с серьезной проблемой, так как лично не мог участвовать в описываемых событиях; их он приводит со слов уже расстрелянного за «антисталинизм» Берии):

«Берия рассказал следующее: когда началась война, у Сталина собрались члены Политбюро. Не знаю, все или только определенная группа, которая чаще всего собиралась у Сталина. Сталин морально был совершенно подавлен и сделал такое заявление: “Началась война, она развивается катастрофически. Ленин оставил нам пролетарское Советское государство, а мы его просрали”. Буквально так и выразился. “Я, – говорит, – отказываюсь от руководства”, – и ушел. Ушел, сел в машину и уехал на ближнюю дачу»[70].

Согласно этой легенде, Сталин на длительный период устранился от работы, не появлялся в Кремле и ничем не руководил, пока члены Политбюро не решились ехать к нему просить вернуться к управлению страной. Хрущев продолжает:

«Когда мы приехали к нему на дачу, то я (рассказывает Берия) по его лицу увидел, что Сталин очень испугался. Полагаю, что Сталин подумал, не приехали ли мы арестовывать его за то, что он отказался от своей роли и ничего не предпринимает для организации отпора немецкому нашествию?»[71]

В дополняющих хрущевскую версию воспоминаниях Микояна читаем[72]:

«Приехали на дачу к Сталину. Застали его в малой столовой сидящим в кресле. Увидев нас, он как бы вжался в кресло и вопросительно посмотрел на нас. Потом спросил: “Зачем пришли?”. Вид у него был настороженный, какой‑то странный, не менее странным был и заданный им вопрос. Ведь, по сути дела, он сам должен был нас созвать. У меня не было сомнений: он решил, что мы приехали его арестовывать.

Молотов от нашего имени сказал, что нужно сконцентрировать власть, чтобы поставить страну на ноги. Для этого создать Государственный комитет обороны. “Кто во главе?” – спросил Сталин. Когда Молотов ответил, что во главе – он, Сталин, тот посмотрел удивленно, но никаких соображений не высказал».

У Микояна есть большой плюс – он лично присутствовал на этой встрече и не нуждается в ссылках на Берию или кого‑либо еще из окружения Сталина. Казалось бы, Анастас Иванович личными воспоминаниями полностью подтверждает версию Н.С. Хрущева. Однако нужно заметить, что его официальные мемуары подверглись серьезной «литературной обработке» в целях большего соответствия линии партии. В двухтомном сборнике документов «1941 год», подготовленном фондом «Демократия» А. Яковлева, приведен изначальный текст мемуаров А. Микояна:

«Приехали на дачу к Сталину. Застали его в малой столовой сидящим в кресле. Он вопросительно смотрит на нас и спрашивает: зачем пришли? Вид у него был спокойный, но какой‑то странный, не менее странным был и заданный им вопрос. Ведь, по сути дела, он сам должен был нас созвать. Молотов от имени нас сказал, что нужно сконцентрировать власть, чтобы быстро все решалось, чтобы страну поставить на ноги. Во главе такого органа должен быть Сталин»[73].

К оригиналу, как мы видим, «всего лишь» добавлена пара фраз «вжался в кресло» и «у меня не было сомнений: он решил, что мы приехали его арестовывать»…

Эти утверждения прочно вошли в современную литературу и публицистику. Следуя им, можно заключить, что прострация Сталина длилась с первого дня войны до создания Государственного комитета обороны, то есть с 22 июня по 30 июня 1941 года. К счастью, архивы сохранили для нас журналы посещений кремлевского кабинета Сталина. Дежурный офицер в приемной скрупулезно отмечал, кто, когда и во сколько входил в кабинет и во сколько его покинул[74].