Они уехали на восток города, там уже не было рельсов, автобус долго пробирался сам по себе и остановился в месте не очень красивом. Напротив остановки стоял киоск, в котором продавали. И дом, в котором. Наверху была вывеска, там не горели крайние буквы, но так было тоже понятно: "остиниц". Там им подарили подарки: ей - маленькую шоколадку, ему - значок.

- Ты довольна? - спросил он.

В комнате было много яичной скорлупы, стены художественно потрескались, чулки художественно поехали, но их не облупили, но их не зашили, в окно была видна остановка, и к ней подъезжал автобус, на который они не успели, и еще один, на который не успели, и последний, на который, слава богу, успели.

- Слава богу, успели, - сказала Ирра, когда они сели и автобус затрясся.

- Ну и как тебе этот человек? - спросил Додостоевский.

- Мне кажется, он хороший, но он не тот твой друг?

- Конечно, не тот. Это же была деловая встреча.

- По-моему, он больше всего обрадовался, когда ты сказал, что хочешь выпить за встречу.

- Тебе так показалось?

- А когда ты сказал, что главное, чтобы остались приятные воспоминания, он сразу все выпил.

- Ты это видела?

- Я же сидела посередине.

- А ты, кстати, очень много курила.

- Он много смотрел в окно.

Они посмотрели в окно и вместо того, чтобы увидеть пейзаж, увидели самих себя в стекле, и это была правда. А когда вышли из автобуса, то увидели пейзаж, и это тоже была правда. Он потрогал ее руку под рукавом, и она сказала, что не надо, что очень холодно, и он спросил: когда же? и она ответила: когда будет тепло, и тогда он сказал: значит, летом? и она тоже подумала про лето, но ничего в ответ не сказала.

- Ничего я сегодня не успел, - под ногами была галька, как будто это был берег моря.

- Конечно, ведь это большая роскошь ехать на автобусе по трамвайной линии.

В подъезде было неловко перед бабкой.

- Ну давай завтра никуда не пойдем.

- Я же сказал, у меня много дел, я сегодня половину не успел.

- Но разве сию секунду ты не хотел сказать то же самое: "Давай завтра никуда не пойдем"?

- Не грусти, - сказал он, - может быть, мы никуда и не ходили.

- Тогда сегодня - это уже завтра.

Стали придумывать, что бы опять съесть. Опять решили картошку, опять соленая, недосоленная. Не так далеко горел костер, на него хотелось смотреть. Все остальное поменяло названия: деревья - на что-то, дом - на что-то, тапочки - на сапоги.

- Уходишь? - спросил Додостоевский.

Ирра сделала несколько шагов и ушла от него далеко, и когда вернулась оттуда, то устала и заплакала.

- Ты плачешь, не понимаю? Ты почему плачешь?

В этом противном костре сгорели палки, кульки, острые ножки. Вокруг него ходил вор, но даже ему было нечего своровать, потому что он был не дурак. Еще работало метро, и можно было влезть в одно ухо и вылезти из другого.

- Ты зачем надела сапоги?

- Я еще успею, еще. работает метро.

- Хочешь уехать?

Она влезла в одно ухо и вылезла из другого, мама как раз спала и не слышала, как она открыла дверь, поэтому не заплакала и не умерла. Она умылась, легла в постель, а дальше уже начиналось шоссе. По нему ползли жуки. И в канавах, и во всей окрестности не было ничего хорошего. Собаки стояли и что-то напоминали. Занавеска, закрывающая окно машины, была прожжена утюгом по трафарету, а может, это был бракованный носовой платок. Все оставалось на своих местах: жуки, собаки и машины. И даже нельзя было узнать время. "Ну, сколько сейчас времени?" - "Часы стоят." - "Они же идут". - "Идут на месте". А дальше уже было то, что напоминало лес. В лесу кто-то курил, и дым поднимался из-за макушек деревьев и уходил в небо. Это был март. Потом наступил апрель, май и все остальное, и наступил следующий год, и все опять было на своих местах, только все уже было не так интересно: ну жуки, ну собаки, ну лес.

Она проснулась у него в комнате, а он проснулся у нее в комнате, поспали еще минуту, и она проснулась у себя в комнате, а он опять не у себя, кажется, опять у нее. Тогда еще поспали минуту и уже проснулись вместе в одной комнате - у него. Она первая сообразила, что она у него, и вставать расхотелось. Следом за ней он сообразил, что она у него, и вставать ему тоже расхотелось. Тогда они сделали усилие над собой и опять заснули. И она проснулась у себя одна, и это было самое приятное. Ему стало обидно, что ей так уж приятно, и он еще глубже заснул. И дальше за шоссе была железнодорожная линия. Вдоль нее снег имел фактуру мрамора, женщина в желтой телогрейке ходила по шпалам и протирала этот мрамор тряпкой. По этой линии не ходили поезда, которым говорят: до свидания, а ходили электрички, которым говорят: пока.

II.

Ритмично падал снег. "Съешь хотя бы яйцо".- "Я не хочу". - "Съешь булочку". - "Я не хочу". - "Съешь хотя бы отражение булочки". Булочка была сухая, отражение было такое, словно она была мягкая. Съела. Оказалось, что она была мягкая.

На быка натравили красную машину. Сначала он ее проколол, а потом она его задавила, и он не знал, что она не красная тряпка.

- Потому что предметы в комнате или на улице обозначают часто совсем не то, что мы о них думаем? От такой громкой музыки, выключи, кстати (кстати, не выключил), должен падать снег с деревьев, а он не падает, а теперь пойди и потряси хотя бы это дерево, и он упадет.

Ему не хотелось выходить и трясти снег с дерева, она вышла сама и потрясла. Снег засыпал пластинку, иголка еле-еле пробиралась между сугробов, сначала расчистили одну дорожку, потом другую, поцарапали пластинку.

- Ну что, доигралась? - сказал Додостоевский.- Я же тебя просил не делать то, в чем ты не уверена.

- Я была уверена.

- Теперь придется выбросить пластинку, а мне ее жалко, я ее любил. Совершенно не знаешь, чем тебе заняться. Я поеду по делам.

- Значит, мне тоже ехать по делам?

- Тебе тоже. И на остановке тебя вчера не было, почему ты не пришла?

- Вчера днем?

- Вчера, когда мы договорились.

- Я думала, что столько-то времени, а оказалось, что столько-то, - Ирра взяла пластинку и стала водить по ней ногтем.

- Что ты делаешь! - крикнул он.

- Все равно ведь испорчена, на ней были сугробы, дорожки расчищали лопатой.

- Оставь ее в покое, она совершенно хорошая.

Он закурил, и в комнате появился дым как раз посредине между потолком и полом. И все, что было ниже дыма, относилось к земле: стол, стулья, пластинки на полу; а все, что было выше: полшкафа, книжные полки - относилось к небу. И он как раз подстриг ногти, и она смяла задники инфузории "туфельки", потому что круглое зарешетчатое окошко, выходящее из туалета в ванную, выходящее из ванной в туалет, было луной всегда. В туалетном полушарии - зрительный зал, рассчитанный на сто двадцать мест. "Лифт на ремонте", "Меню школьника" - все это висело на стенах и соответствовало зрительному залу, лифту на ремонте, меню школьника, а в ванном полушарии она сидела на борту ванной - "не бойся, я подстриг ногти" - далеко-далеко от прозрачного мешка с грязным бельем, и по дну ванной шла лунная дорожка, пересеченная одним волосом, и она, может, успела еще спросить про заусенцы, но он не ответил.

Из подъезда они вышли вместе, кое-как простились. Ирра зашла в телефонную будку и просадила там несколько двушек. В общем, ей не понравилось то, что ей предложили, но как-то особенно деваться было некуда, и она согласилась. "Зайдешь и пообедаем здесь, потом заедем к ним, а потом оттуда уже все вместе поедем". - "Куда?" - попыталась выяснить она. "А может, никуда, может, мы тут останемся, тогда они приедут сюда". Когда она приехала, они уже приехали, а хозяин наоборот уехал, "сейчас вернется". О фамилиях не могло быть и речи, но, безусловно, их как-то звали. После такого прекрасного обеда и вина сразу же друг друга очень полюбили и пошли гулять. Но как только вышли на лицу, всем захотелось разное: ей захотелось ("мне велели, мне нужно во что бы то ни стало") зубную пасту, ему захотелось капустки, а вот ему-то захотелось белую собачку. Его желанию возмутились: "Какая может быть белая собачка на ночь глядя!" Но осмотрелись и оказалось, что действительно уже "на ночь глядя", и капустка и паста закрыты, а белая собачка? "А белая собачка, - сказал он,лежит тут рядом на помойке совсем еще хорошая".

На помойке они подарили друг другу подарки и разошлись совершенно счастливые по домам.

Она расковыряла ключом замочную скважину, но дверь все равно не открыла. Он впустил ее. И тут до нее дошло: что это не он, то есть кто же?

- Тоестьлстой, - представился.

Она машинально отдала ему подарок, спохватилась, но было уже поздно. Тогда она сказала:

- Это как раз вам.

- Спасибо, - сказал Тоестьлстой, - а что это такое?

Ирра не знала, как это объяснить и сказала:

- Это просто такая вещь.

Он рассмотрел получше и еще раз сказал: "Спасибо". "Додо" не выговаривалось, но он понял ее, когда она спросила: "Где же он?"

- Он скоро вернется,- сказал Тоестьлстой.

Распределили комнаты, то есть комнату и кухню. Ирра осталась в комнате, Тоестьлстой ушел на кухню. Улеглись. Додостоевский вернулся поздно ночью, все понял, и на кухню не пошел, чтобы не будить, а пошел в комнату, чтобы будить. Будить не пришлось, Ирра не спала.

- Что все это значит? - спросила она.

- Ему негде жить, он будет жить здесь.

- А раньше он где жил, на луне?

- На луне.

Они проснулись утром, когда Тоестьлстого уже не было, он ушел.

- Куда? - спросила Ирра.

- Жалко, что он ушел, я хотел, чтобы мы все вместе поехали в лес.

И Тоестьлстой вернулся с хлебом.

- Хорошо, что ты вернулся, сейчас поедем в лес, - сказал Додостоевский.

- На автобусе? - спросила Ирра.

- Может быть, на автобусе. А почему ты не веришь?

На автобусной остановке стояли, тояли, ояли, яли, ли и замерзли. Автобус промазал мимо них, но сесть удалось. Поехали параллельно горизонту. По этой полосе почти не ходили люди, зато там было много ям и горок. Над этой местностью поднимались пузырьки, как от газированной воды, которые были каплями на солнце. В то же время там рыскали бабушки, и все вместе было, как стихи. Автобус остановился, и все пассажиры стали смотреть в окно, и все до одного обратили внимание, кто выходит у леса. Перешли дорогу и лес тут как тут. Какие-то равнобедренные пригорки, зайчики, была речка, в ней мог купаться, кто хотел, но никто не хотел. Не было слышно ни одного выстрела. По лыжне катались прямо в сапогах, можно было бы еще и петь. Все удовольствия были получены, быстренько отряхнулись от снега, и поехали в гости обедать.

На обед было все самое хорошее. Вышли из гостей поздно вечером и увидели этот же развратный, но совершенно пустой автобус. Нельзя было в него не сесть. Сели и опять поехали в лес.

- Как красиво,- машинально повторила Ирра ту же самую фразу, что и днем. Но красиво в лесу не было.

- Не пойдем за той парочкой, - показал машинально Додо рукой на ту парочку, которая была здесь днем.

- Подождите меня,- сказала Ирра, как только они миновали овраг, в который кубарем скатывались дети, как днем, - я сейчас.

Она отошла в сторонку и сделала "сейчас". Потом познакомились.

Додо сказал, что они с Т.е. познакомились через другого приятеля, не через того, который умер, хотя почему-то считается, что через того.

- Кем считается? - спросила Ирра.

- Ты уже спрашивала об этом,- сказал Додостоевский, - сколько можно спрашивать.

Тоестьлстой провалился в сугроб и сидел на кочке без ног одну минуту, пока Ирра с Додостоевским его не вытащили. Звезд было очень много. Они не лезли в глаза, потому что были очень далеко. Внизу блестел город тоже как звезды, и получалось, что они как бы между звезд тех и тех. Ирра встала между Додостоевским и Тоестьлстым, они пустили ее в серединку, чтобы она не упала, и пошли обратно, как днем. Она сказала, что больше всех любит маму, потом все-таки папу, потом Додо, потом Т.е. Через некоторое время сказала, что она больше всех любит маму, потом все-таки Додо, потом папу, потом Т.е. В конце она сказала, что любит в той последовательности, как сказала днем, и Тоестьлстому было не так обидно.

Нечаянно испортили куст, потому что как только потянули его вверх, он немедленно вытащился. Может быть, он просто был воткнут. Но подобное могло быть и с деревьями, они тоже могли быть просто воткнуты, и поэтому обратно решили идти не как днем, а полем. Был ветер. На всех парусах пришел автобус, на нем приехали домой.

Додо очень много ходил и сильно стучал ботинками. Он достал чистую рубашку, которая была такая мятая, как будто грязная. Тоестьлстой "нарезал тот хлеб, что купил утром и налил чаю.

- Можно идти,- позвал он всех.

- Т.е.,- позвала его Ирра,- переоденьтесь, вы ведь тоже промокли.

- Вообще-то да, - сказал он и взял лишние штаны Додо.

- Тебе разве налезут мои штаны? - спросил Додо. Тоестьлстой примерил их и остался доволен, они жали, но можно было и не застегивать.

- Я не буду их застегивать, - сказал Т.е.

- Ты завтра куда-нибудь идешь? - спросил его Додо.

- Еще не знаю,- ответил он.

- А ты? - спросил ее Додо.

- А ты? - в свою очередь спросила она его.

- Я-то иду,- ответил Додостоевский.

- Тогда я тоже иду, - сказала Ирра.

- И куда же?

- Я должна буду позвонить, и мне должны будут сказать, привезти или не привезти.

- Что привезти? - не понял Додостоевский.

- А может быть, ничего, - сказала она, - может быть, они сюда позвонят, тогда значит им уже привезли. А вы не хотите туда вернуться? - спросила Ирра Тоестьлстого. - Туда, где вы раньше жили?