Дьявол против кардинала

— Ну хорошо, а какого вы мнения о вашем будущем супруге? — выручила ее королева.

— Он хорош собой, учтив и, вероятно, умен, — Мари говорила нараспев, мечтательно закатив глаза и слегка приседая, переступая ногами и поворачиваясь, точно танцевала павану с невидимым кавалером. — Пусть он годится мне в отцы, но ведь он еще не стар, и значит, я могу надеяться, что он будет усердно воздавать мне должное, как и подобает мужу молодой жены.

— Мари, о чем вы говорите! — Анна почувствовала, как кровь прилила к ее щекам. — Разве об этом… — она запнулась, боясь повторить слова и интонацию графини де ла Торре.

— …следует думать девушке перед свадьбой? — подхватила Мари. — А о чем же еще? По крайней мере, он научит меня всему, что необходимо знать женщине, чтобы не краснеть, как глупая гусыня, когда воздают почести ее красоте.

Королева задумалась, не обидеться ли на «глупую гусыню», однако решила не принимать сказанного на свой счет.

Тринадцатого сентября 1617 года король уже в три часа ночи был на ногах и разбудил своего дорогого Люиня. Пока жених приводил себя в порядок, брился и одевался, Людовик сидел в кресле и, чтобы чем-нибудь себя занять, рисовал портрет своего фаворита. Портрет получался карикатурным, хотя сходство, безусловно, улавливалось. Увенчав курчавую голову шляпой с огромным пером, Людовик набросал рядом женское личико: мелкие кудряшки над выпуклым лбом, губки бантиком, глаза в лукавом прищуре… Подумал, скомкал рисунок и бросил в огонь.

Церемония бракосочетания состоялась в часовне королевы, расположенной на углу Лувра, напротив Нового моста. Несколько вельмож, позевывая в кулак, присутствовали при ритуале, в их числе — братья Люиня, красавцы Брант и Кадене, отныне тоже поселившиеся в Лувре. Эркюль де Монбазон, крепкий мужчина лет пятидесяти, любовался дочерью: красавица, вся в покойную мать. На невесте было платье из серебряной парчи, отделанное жемчугом и пышными кружевами тонкой работы; крупные жемчужины были вделаны в серьги и, нанизанные на нитку, обвивали ее шейку. Жених тоже не поскупился на наряд: кружевные манжеты, расшитая золотом алая перевязь поверх коричневого атласного камзола, короткие штаны в тон, красные чулки, туфли с дорогими пряжками вместо обычных сапог. Вместе они смотрелись настоящей парой: он плотный, статный, крутой лоб с небольшими залысинами, закрученные усы, решительный взгляд из-под слегка набрякших век; она стройная, с пленительными округлостями, готова доверчиво склонить головку ему на плечо… Архиепископ Турский Бертран д’Эшо благословил молодых и соединил их перед Богом и людьми.

Вечером Шарль д’Альбер де Люинь дал официальный ужин по случаю своей женитьбы, а затем увез молодую жену в замок Лезиньи-ан-Бри, бывшее владение Кончини, перешедшее к нему «по наследству». Король подарил новобрачным пятьсот тысяч ливров, и Люинь купил жене особняк на улице Сен-Тома-дю-Лувр, по соседству с Отелем де Рамбуйе. Мечта Мари сбылась: она с воодушевлением занялась обустройством своего гнездышка, заказывая для него самую изящную мебель, дорогие гобелены, «турецкие» ковры, сотканные в Савон-ри Дюпоном, — Монбазоны тоже были не из бедных, и приданым отец снабдил ее порядочным. Супруг же ее занялся делами куда более важными: в ноябре, с трудом разрядив сложную политическую обстановку в Северной Италии, скончался секретарь государственного совета Виллеруа, и де Люинь, заняв его место, развернул бурную деятельность, пристраивая при дворе свою многочисленную родню.

Глава 3

СЧАСТЛИВЫ ОБЛАДАЮЩИЕ

«Отец мой, этим письмом я хочу засвидетельствовать Вам свое доверие, поскольку, хоть мы и не виделись уже более полутора лет, я пишу к Вам с той же откровенностью, как будто Вы здесь, рядом со мной…» Перо застыло в воздухе, Ришелье задумался. Действительно, многое изменилось за эти полтора года; из Малого Люксембургского дворца он перенесся не в Лувр, как рассчитывал, а сюда, в скромный дом каноника церкви Сен-Пьер-д’Авиньон. Захочет ли теперь отец Жозеф хлопотать об оклеветанном изгнаннике? Они познакомились девять лет назад; отец Жозеф, в миру Франсуа Леклерк дю Трамбле, проникся симпатией к молодому епископу Люсонскому и составил ему протекцию, рекомендовав своему однокашнику — аббату де Берюлю. Но одно дело подтолкнуть наверх, а другое — вытаскивать из ямы, с риском упасть туда самому. Ришелье не настолько наивен, чтобы верить в неизменность дружеских чувств. И тем не менее, узнав о возвращении отца Жозефа из Италии, где тот пытался собрать новый крестовый поход против турок, он решился ему написать: у этого непростого капуцина большие связи, король перед ним благоговеет… Вздохнув, Ришелье обмакнул перо в чернильницу и стал писать дальше.

Коротко коснувшись событий, предшествовавших его отъезду в Блуа с королевой-матерью, подробно рассказал о письме Люиня с недвусмысленными угрозами, которое и побудило его спешно бежать в Люсон. Правда, тревога оказалась ложной, но это выяснилось слишком поздно; его неожиданный отъезд… да что там, бегство вызвало подозрения у короля, и тот, распаляемый Люинем (о, коварный временщик!), приказал Ришелье не покидать своей епархии. «Что оставалось делать? Смирение — высшая христианская добродетель. Но, отец мой, Вы же знаете, что я не рожден для того, чтобы киснуть в глуши…» Об этом не надо. «Стремясь надлежащим образом исполнить свой долг пастыря, я три месяца не отходил от письменного стола и наконец представил на суд добрых католиков свой скромный труд — „Основы вероучения католической церкви“. В сей книге я в меру своих сил опровергаю постулаты гугенотской ереси и учение Лютера, дерзнувшего утверждать, что он и его приспешники свободны от всяких законов…» Ришелье откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. Книга была издана в Пуатье, а затем и в Париже и — к чему ложная скромность — имела успех. Ректор Сорбонны прислал ему письмо с поздравлениями. Ришелье горько усмехнулся: поздравлениями! С чем? «Чувствую сам: чем больше славы принесет мне это сочинение, тем больше будет у меня врагов…»

Люинь встревожился: почему Ришелье поселился в приорстве Куссей, откуда не так далеко до Блуа? Его старшему брату маркизу Анри де Ришелье и шурину дю Пон де Курле было приказано оставить двор и отправляться в свои поместья. А тут еще раскрылась переписка между несчастным Барбеном, томящимся в Бастилии, и его былой покровительницей Марией Медичи. Люиню везде мерещились заговоры. Епископу Люсонскому было приказано удалиться в Авиньон, то есть покинуть Францию.

«Я не был удивлен, получив эту депешу, так как низость правителей в любой момент могла преподнести мне любую несправедливость». Ришелье подумал, перечитал эту фразу и вычеркнул ее. Кто знает, в чьи руки может попасть его письмо! Одно неосторожное слово, и… Лучше не навлекать на себя гнев. Тогда он уехал из Люсона, даже не отслужив пасхальной мессы, в самую распутицу. Дороги превратились в сплошное месиво, лошади надрываются от натуги, храпят, оскальзываются на грязи, карета того и гляди перевернется… Грязные постоялые дворы, дурная пища, насекомые… В Авиньон он приехал спустя три недели, совершенно разбитый.

Вскоре в маленьком домике каноника де Бомона появились и другие жильцы: маркизу де Ришелье и дю Пон де Курле было велено присоединиться к опальному родственнику. «Большим утешением было то, что нас не разлучили, хотя наши враги не сделали этого лишь потому, что хотели следить за всеми нами одновременно». Анри очень беспокоился о жене, ведь она ждала ребенка. Только бы мальчик! Продолжатель рода Ришелье. У дю Пон де Курле, мужа их сестры Франсуазы, тоже сердце было неспокойно: у него дочь невеста, а как теперь найдешь ей приличную партию? Арман чувствовал себя виноватым перед родственниками и строчил письмо за письмом, стараясь поддержать старые знакомства, восстановить свое доброе имя.

«Я повиновался королеве, это правда… Все — частные лица или официальные — руководствовались лишь ее указаниями. Клянусь перед Богом, что она никогда не сказала ни одного слова, которое могло бы вызвать неудовольствие короля…» Перечитал — и со вздохом вымарал и это. Нет, такими оправданиями не привлечешь на свою сторону отца Жозефа. Надо быть проще — и тверже. «Я сын своего отца, всегда служившего королю; и сам я, в меру своих возможностей, делал то же самое…»

Парк Лезиньи наполнился гомоном голосов и смехом: на несколько дней двор перебрался сюда. В преддверии этого знаменательного события Люинь срочно занялся украшением замка: велел приготовить комнаты для короля и украсить попышнее апартаменты, отведенные королеве, вычистить пруд и посыпать мелким гравием дорожки в парке. С подвесного моста сняли ржавую цепь: поднимать его больше не было необходимости.

Денек выдался на славу: в небе ни облачка, легкий ветерок, застревая в верхушках деревьев, с шорохом выпрастывался из них и игриво целовал фрейлин в разгоряченные щечки: они играли в мяч, в кольца и жмурки. Зачинщицей игр, разумеется, была новоиспеченная госпожа де Люинь: ее резвые ножки в атласных башмачках неутомимо носились по траве, а суровая графиня де ла Торре гневно вскидывала брови и поджимала губы всякий раз, как из-под края ее платья показывались пышные нижние юбки и светло-зеленые чулки.

Анна Австрийская давно сменила фасон своих нарядов на французский, отказавшись от тяжелых испанских юбок на металлическом каркасе, в которых трудно было передвигаться. Она, правда, лишь наблюдала за играми фрейлин, не решаясь к ним присоединиться. К тому же в туфлях на двойных подошвах, которые она носила, чтобы казаться выше, бегать было неудобно.

Наконец фрейлины утомились и упали на подушки, разбросанные прямо на траве. Мари прислонилась спиной к дереву и запрокинула голову, глядя вверх, туда, где сквозь листву просвечивало небо. Грудь ее высоко вздымалась.

— Как жаль, что с нами нет господина де Вио, — сказала она, отдышавшись, — я уверена, что он прямо сейчас сочинил бы нам премиленькие стихи: он так тонко чувствует природу!

— Вот и славно, что его здесь нет, — строгим тоном возразила Анна Австрийская, — вы ведь знаете, что король его не любит.

— Ах, король! Что он понимает в поэзии! Конечно, ему ближе ваш старичок Малеро со своим высоким слогом и неживыми героями. А Теофиль…

— Теофиль? — оживилась сводная сестра короля Габриэль де Верней. — Вы столь близки, что называете его по имени?

— Что ж в этом странного? — Мари ни чуточки не смутилась. — Всех поэтов называют по именам: Гораций, Вергилий… А Теофиль в самом деле прекрасный поэт. Когда я читаю его элегии, то вспоминаю свой родной Кузьер, где провела детство: темный парк, пруд без всяких прикрас, ласточки носятся над дорогой перед дождем… А его стихи о любви! «Я вас поцеловал в неверном сновиденье, и, пусть Амур еще огня не угасил, а все же поостыл мой неуемный пыл, и распаленных чувств утихло возбужденье…»

— Боже, как интересно! — насмешливо сказала Антуанетта дю Верне. — На месте моего брата я бы внимательней изучала творения его протеже.

— Ах, какая ты, Антуанетта! — с досадой отмахнулась Мари. — Это же вовсе не про меня. Вот послушайте, какой он написал мне мадригал!

— Как, уже? — в притворном ужасе воскликнула принцесса де Конти. Оставив королеву-мать, она вошла в свиту Анны Австрийской. — Господин де Вио уже настолько осведомлен, что может со знанием дела воспевать ваши… ммм… вашу красоту?

— А ну вас! — Мари рассмеялась. — Вы судите о Теофиле по этой книге, о которой все сейчас говорят… Как ее… «Сатирический Парнас». Так вот: там нет ни одной строчки господина де Вио, он клятвенно меня в этом уверял. Правда, говорят, там есть довольно забавные вещи…

— Зачем же пересказывать то, что говорят другие? — небрежно обронила принцесса де Конти. — Не лучше ли составить свое собственное мнение, прочитав эту книгу?

— Как, она у вас есть? — Мари даже подскочила. — Милочка, голубушка, дадите мне ее почитать?

— Король сильно разгневается, если увидит ее у вас, Мари! — сочла своим долгом вмешаться королева.

— Не увидит. И потом, книги его не слишком интересуют, если, конечно, в них нет картинок о войне или об охоте.

Фрейлины засмеялись. Король с Люинем в это время вышли из парка и остановились неподалеку, разговаривая, по-видимому, о каких-то серьезных вещах. Мари смотрела на них, покусывая травинку, и в глазах ее вспыхивали лукавые искорки. Анна, стараясь не показать этого, следила взглядом то за ней, то за супругом.

— Ваше величество, идите к нам! — крикнула Мари и помахала рукой. Король обернулся, склонился в шутливом поклоне, потом приложил обе руки к груди, вытянул их вперед и бессильно опустил, поникнув головой, чтобы показать, что сердцем стремится примкнуть к веселой компании, но не может: дела. Они с Люинем пошли дальше, а Анна вдруг сердито поднялась со своего места. Что это с ней? Неужели ревность? Главное — совладать с собой, иначе при дворе поползут слухи, разрастаясь, как снежный ком; выдумают такое, чего не было и быть не могло.

Фрейлины тоже встали с подушек. Анна молча, степенно пошла в глубь парка. Ее догнала Мари.

— Вы сердитесь на меня, ваше величество? — шепнула она. — Поверьте, я ничем этого не заслужила.

Анна продолжала идти, глядя прямо перед собой.

— Вы знаете, — продолжала Мари, не стараясь заглянуть ей в лицо, — оказывается, я люблю своего мужа!

Анна остановилась. Мари улыбалась так мягко, так простодушно, что ей невозможно было не поверить.

— И знайте, что для меня нет ничего дороже вашей дружбы, — сказала она. — Кстати, в одном сонете, который написал по этому поводу Теофиль… — они взглянули друг другу в глаза и расхохотались.

Между тем разговор Людовика с Люинем мог бы сильно заинтересовать их супруг. В своей осторожной манере Люинь воркующим голосом исподволь развивал мысль о том, что королю следовало бы избавиться от своей неприязни к испанцам, по крайней мере, не проявлять ее столь явно. И даже если вся эта нация не вызывает у него большой любви, можно сделать исключение хотя бы для одной ее представительницы — королевы…

— Н-ну вот, и т-ты т-туда же, — щеки Людовика порозовели от смущения. — Я же тебе говорил: я люблю Анну. Люблю, как… сестру.

— Но она ваша жена, — с нажимом сказал Люинь. — А цель королевского брака — подарить Франции наследника престола.

— Не понимаю… Мы ведь еще так молоды… Или ты уже хоронить меня собрался?

Люинь не сразу нашелся, что ответить на столь прямо поставленный вопрос. Пока он подбирал уклончивые слова и составлял из них витиеватую фразу, король продолжил:

— Все твердят мне про наследника: и отец Арну, и папский нунций Бентивольо. А эти испанцы! — Людовик сделал гневный жест рукой. — Представляешь, недавно посол Монтелеоне спросил во время аудиенции, не нужно ли обучить Анну приемам обольщения, чтобы обеспечить продолжение королевского рода! Нет, каков! Предлагать такое моей жене! А испанских фрейлин ее я больше видеть не могу: они все…

Король произнес слово, какого до сих пор никто не слыхивал из его уст, и Люинь с трудом сохранил серьезное выражение лица.

— Нет, в самом деле! Однажды вечером обступили меня, огородили своими юбками и чуть ли не силой хотели уложить с ней в постель! При одном взгляде на них с души воротит! Черное воронье!

В самом деле, большинство статс-дам королевы были вдовами, а потому постоянно ходили в черном.

— А если испанки уедут? — вкрадчиво спросил Люинь.

— То есть как? — не понял Людовик.

— Я думаю, что если вы решите отослать испанскую свиту королевы обратно, сделав это условием свершения вашего брака, ее августейший отец не станет возражать.

— Нет! — резко сказал Людовик и помрачнел. — Тогда из Мадрида вышлют французскую свиту Елизаветы, и она останется совсем одна…

Повисло молчание. Король и Люинь молча шли рядом. Каждый думал о своем. Вдруг тишину прорезал гортанный возглас графини де ла Торре, что-то говорившей фрейлинам по-испански. Людовик вздрогнул от неожиданности и невольно обернулся в ее сторону.

— Все-таки подумайте, ваше величество, — тотчас шепнул ему Люинь.

Ришелье бессильно откинулся на подушки и прикрыл глаза. Носилки мягко покачивались, а в душе его царило смятение, почти паника. Когда помощник папского легата показал ему копию этого письма — ответ на запрос Папы Павла V французскому королю, — у него чуть не подкосились ноги. Папа интересовался, в чем же провинился епископ Люсонский, добрый католик, стремящийся ревностно служить своему государю. В письме же сообщалось, что Ришелье пренебрегал своими пастырскими обязанностями, приносил вред на службе монарху, чем способствовал общественным беспорядкам! Какой, удар! Подлый Люинь! Ришелье так и видел, с какой сладенькой улыбочкой тот диктует письмо своему секретарю! Теперь можно ожидать чего угодно, надеяться не на кого: не так давно, в сентябре, умер кардинал дю Перрон, его единственный покровитель.

Носилки остановились у дома каноника де Бомона. Ришелье с трудом из них выбрался и пошел к двери. Голова разламывалась от нестерпимой боли, и он машинально сжимал пальцами виски, словно чтобы она не раскололась на части. Думать все равно ни о чем невозможно. Просто лечь, закрыть ставни, сомкнуть глаза…

В комнате к нему тотчас бросился брат Анри:

— Арман, вот и ты наконец! Ужасные вести!

Ришелье покачнулся. Первой мыслью было то, что уже пришел приказ об аресте, и их завтра же препроводят в Пиньероль.

— Я получил сегодня почту… Моя жена умерла… Умерла родами… Две недели назад… У меня сын… мальчик… — Анри говорил сдавленным голосом, обхватив себя рукой за горло, словно отрывал от него чьи-то невидимые пальцы. — Он там один… Ему же нужно… найти хорошую кормилицу, позаботиться… Я тотчас написал королю… И я уверен, что король не откажет мне в моей просьбе… Так может быть… Выехать уже сейчас, не дожидаясь разрешения? Как ты думаешь, Арман? Арман? Что с тобой?

Прислонившись к притолоке, побледневший Арман, путаясь, расстегивал ворот, судорожно глотая воздух.

— Да-да, конечно, — прошептал он. — Ехать… Лошадей…

Ехать на почтовых. Скорее, медлить нельзя. Вот из конюшни выводят свежих лошадей. Одна из них с норовом, взбрыкивает, закидывает голову, косит бешеным глазом, грызет удила большими желтыми зубами. Конюх надевает сбрую, затягивает супонь, похлопывает рукой по крупу. «Трогай!» — «Но, пошел!» Кони скользят ногами по жиже из грязи, смешанной со снегом, приседают, коротко ржут. В грудь врезаются постромки, перехватывает дыхание. Коротко свистнуло в воздухе, спину ожгло жаркой болью. Вперед! Впереди змеится дорога, снова свист — иго-го! — хватаешь ртом холодный воздух, из ноздрей вырывается пар, топот копыт — тагада, тагада…

— Арман, Арман, очнись! — Анри трясет его за плечи. Ришелье сидит на полу, не понимая, как там очутился. В глазах Анри страх.

— Что… Что со мной было? — еле слышно выдавливает из себя Арман.

Анри медлит с ответом. Потом говорит:

— Ты… ты опустился на четвереньки и стал бегать вокруг стола. Ржал, как лошадь… пойдем, я уложу тебя в постель…

Сын маркиза Анри де Ришелье скончался через месяц после своей матери. Безутешному вдовцу не было позволено даже присутствовать на похоронах.

Четвертого декабря длинная вереница карет вывезла из Лувра, а затем и вообще из Франции всех испанских фрейлин и статс-дам королевы Анны Австрийской. Из числа ее соотечественников при дворе остались только духовник, личный врач, старшая камеристка да старая кормилица Эстефанилла, с которой не пожелала расстаться ее воспитанница. Обергофмейстериной и главой Совета королевы была назначена Мари де Люинь, получившая под свое начало около пятисот человек.

Постепенно между Мари и королевой завязалась нежная и доверительная дружба. Она имела мало общего с отношениями, связывавшими Людовика с Люинем. Король не уставал осыпать милостями своего любимца: тот уже стал губернатором Пикардии, а в Лувре теперь говорили с прованским акцентом, поскольку двор наводнили многочисленные родственники фаворита, торопящиеся из бедных стать богатыми. Мари же ни в чем не нуждалась; скорее, это она дарила себя королеве, давая ей возможность почувствовать себя просто женщиной, выговориться, погрустить и посмеяться вместе с родственной душой. Супруги двух самых влиятельных лиц во Франции, которыми их мужья зачастую пренебрегали ради государственных дел, а то и своих развлечений, подолгу стояли рядом на балкончике, глядя, как Сена несет свои воды мимо Лувра. Бывало, что просто молчали, но чаще шептались о своем заветном. У Мари уже заметно округлился животик: первенец должен был появиться на свет в марте. Анна поглядывала на нее с доброй завистью и украдкой вздыхала: хотя испанки покинули Францию, Людовик не спешил выполнять свою часть уговора — дать браку свершиться.

Двадцать третьего января отпраздновали свадьбу сводной сестры короля мадемуазель де Вандом с герцогом д’Эльбёфом; на шестое февраля было назначено бракосочетание его родной сестры, принцессы Кристины, с герцогом Савойским. Людовик был полностью поглощен подготовкой балета Аполлона, который должен был состояться по этому случаю в Малом Бурбонском дворце: репетировал с музыкантами, следил за тем, как изготовляют декорации и монтируют сложные театральные машины, из которых будут появляться античные боги, давал указания своему портному Аршамбо по поводу костюмов. В самый разгар этой бурной деятельности его величеству доложили, что папский нунций Бентивольо просит его принять. Людовик, разгоряченный, в рубашке с засученными рукавами и простых холщовых штанах, с растрепанными волосами, прилипшими к вспотевшему лбу, вышел к нунцию и, преклонив колено, поцеловал перстень на его руке.

После того как они обменялись несколькими учтивыми и ничего не значащими фразами, Бентивольо перешел к делу:

— Сир, — сказал он мягким голосом и не глядя королю в глаза, поскольку Людовик этого не любил, — папский престол всегда имел своей опорой трои христианнейшего короля, и в интересах Его Святейшества, чтобы этот трон был прочен, переходя по законному праву к верным сынам и защитникам нашей матери-Церкви.

Поняв, куда клонит нунций, Людовик смущенно уставился в пол.

— Сир, — продолжал тот еще мягче, — неужели вы покроете себя позором, допустив до того, что ваша сестра родит сына прежде, чем вы произведете на свет дофина?

Людовик густо покраснел.

— Нет, такого позора не будет, — пробормотал он и вышел из комнаты.

Вечером того же дня Людовик отправился к королеве… и вернулся к себе, по обыкновению пожелав ей покойной ночи. Около одиннадцати к нему зашел Люинь. Король сидел на постели в одном халате, ссутулившись и зажав руки между колен. Он вскинул голову и посмотрел на вошедшего фаворита. Люинь с усмешкой покачал головой и посторонился, как бы приглашая его пройти в дверь. Людовик подумал, затем решительно поднялся и вышел в коридор.

Вслед за камердинером короля, освещавшим им дорогу факелом, они проследовали через темные залы и галереи в покои королевы. Слуга остался в прихожей, а король с Люинем прошли прямо в спальню. Анна, уже лежавшая в постели, испуганно натянула одеяло до подбородка. Людовик замялся, оглядываясь в нерешительности на склонившихся в реверансе камеристок. Старая Эстефанилла выгнала их всех вон, закрыла на ключ дверь в смежную комнату и тоже ушла. Прошла еще одна томительная минута, и тогда Люинь сорвал с короля халат, схватил его в охапку и положил на постель рядом с женой, после чего поклонился и вышел.

В спальне было темно, ничего не разглядеть, поэтому госпожа дю Белье, которую ошибкой заперла в гардеробной подслеповатая Эстефанилла, приникла ухом к замочной скважине, досадуя на дубовую дверь, плохо пропускавшую звуки. Она вся обратилась в слух, и через какое-то время, когда в ушах у нее уже начало звенеть от напряжения, расслышала жаркий шепот короля:

— Ты самая прекрасная женщина на свете, — говорил он счастливой Анне Австрийской, — я всегда буду принадлежать только тебе одной. Всегда-всегда! Никогда не прикоснусь я ни к одной женщине, кроме тебя! И у нас будут дети. Много детей…

Глава 4

КОРОЛЕВА-БЕГЛЯНКА

— Ну, что? — нетерпеливо воскликнула Мария Медичи, едва граф де Бренн приоткрыл дверь в ее покои.

— Все сделано, — коротко ответил тот. — Карета спрятана на том берегу, возле деревянного моста.

Королева-мать стала нервно ходить по комнате, шурша юбками и стуча каблуками. Она вдруг застывала на месте, точно пораженная какой-то мыслью, потом снова принималась расхаживать по скользкому плиточному полу. Действительно, было от чего взволноваться: утром в Блуа прибыл гонец от герцога д’Эпернона и передал письмо, сообщив, что его «следует читать между строк». Нагрев письмо над пламенем свечи, королева увидела проступившие строчки, написанные лимонным соком: все готово для побега, герцог будет ждать ее в Лоше двадцать второго февраля. Но сегодня уже двадцать первое! Что это? Насмешка? Ловушка? На всякий случай Мария Медичи отдала соответствующие распоряжения: карета готова, но что дальше?

Солнце давно уже село, и за окном растеклась густая, чернильная мгла. На часах — без четверти двенадцать. В комнате было жарко натоплено, к тому же королева вся горела от возбуждения. Она подошла раскрыть окно и, вскрикнув, отскочила назад: в окне появилась чья-то голова. Де Бренн подбежал к ней с канделябром: ночным гостем оказался Дюплесси, секретарь герцога д’Эпернона.

— Но Бог мой, сударь, как вы сюда взобрались? — не могла скрыть удивления королева, когда Дюплесси наконец перелез через подоконник и очутился в комнате целиком. Ее покои находились во втором этаже, и до земли было не меньше ста двадцати локтей.

— Лестницы готовы, ваше величество, ждем только вас, — ответил секретарь с учтивым поклоном.

В покоях королевы-матери поднялась страшная суета. Горничные и камеристки сбивались с ног, собирая и увязывая в узлы платья, сорочки и белье своей хозяйки. Тем временем специально выставленные люди следили за тем, чтобы о поспешных приготовлениях не стало известно в замке. Однако в нем царил сонный покой.

Около шести утра королева в дорожном платье, прижимая к груди несколько шкатулок с драгоценностями, с которыми она никогда не расставалась, перешагнула через подоконник своей спальни, выходившей на западную террасу, и нащупала ногой лестницу. До рассвета было еще далеко, город крепко спал, нигде не мерцало ни огонька, темно — хоть глаз выколи. Лестница скрипела и раскачивалась, грозя завалиться на сторону, и королева, не привыкшая к подобным упражнениям, то и дело вскрикивала от страха. Кое-как спустилась она вниз, вся позеленев, с дрожащими коленями и трясущимися руками.

— Отлично, ваше величество, — шепнул ей Дюплесси, поддерживая ее под локоть, — теперь пожалуйте сюда: переберемся через вал и…

— Что, еще одна лестница? Ни за что! — взвизгнула королева. — Лучше умереть!

Дюплесси закусил губу. Ну и что теперь делать? Половина пути пройдена, если королева отказывается спускаться вниз, то наверняка не полезет и обратно наверх. Не волоком же ее спускать, в самом деле! И Тут Дюплесси озарило:

— Мантии! — громко шепнул он де Бренну. Тот был озадачен лишь на секунду и тотчас понимающе кивнул. Ощупью нашел нужный узел, в который были связаны зимние накидки. Сталкиваясь в темноте лбами, они расстелили их на земле, уложили туда королеву вместе со шкатулками, обернули, обвязали бечевками, привязали к концу получившегося куля толстую веревку и стали осторожно спускать по насыпи на крепостном валу, наваленной во время ремонта, на дно пересохшего рва.

Почувствовав, что куль коснулся земли, торопливо спустились по лестнице и принялись рвать бечевки, высвобождая королеву. Как ни странно, такой способ передвижения понравился ей несравнимо больше, и Мария даже развеселилась. Правда, обнаружилось, что одна из шкатулок была утеряна, но искать ее сейчас не было никакой возможности.

Отряхнувшись и оправив платье, подбитое мехом, Мария двинулась дальше пешком. По бокам шагали де Бренн и Дюплесси. Когда они вышли на улицу, Дюплесси зажег факел, чтобы освещать им дорогу. Позади семенила служанка, нагруженная тюками с одеждой, завершали шествие двое охранников.