Две повести о любви

Две повести о любви

Повесть первая

Немного о флебологии

Глава первая

Безболезненная процедура

Опять наступает вечер, окончены все дела, и я зажигаю свечи, и шалью закутав плечи, в молчаньи сажусь у стола. И хочется все забросить, уехать в пустыню, в тайгу, но в модной прическе – проседь, а в сердце стучится осень, я скоро уже не смогу, проснувшись твердить: «так надо» и в будни идти, как в бой, и верить, что ты где-то рядом, моя любовь и награда, но дни коротать не с тобой...

— Здравствуйте, вы позвонили в медицинский центр «ЮКА». У телефона Вероника. Слушаю вас. Да, мы оказываем такие услуги. Это новый метод лечения варикозных вен. Называется он – склеротерапия.

Девушка говорила заученный текст весьма артистично, не слишком быстро, чтобы ее не раскусили и не слишком медленно, чтобы не показалось, что она подбирает слова.

— Он основан на введении в вену специального медицинского препарата – склерозанта, который как бы пломбирует вену и она впоследствии полностью исчезает. Склеротерапия является безболезненной процедурой. В нашем центре ее выполняет кандидат медицинских наук, опытный врач-флеболог, Сергей Дмитриевич Сенцов.

Из-за этих вен вот уже 10 лет я хожу в длинных юбках. Не просто длинных, а ну очень длинных. Ну, конечно, — в храм — это понятно, но я ж пока не монахиня, и даже в послушницы меня вряд ли бы взяли, с моим-то смирением, так что хочется иногда и в обычном походить. Я уж не говорю — на пляж. На пляж с такими ногами показываться просто неприлично, да и болят они — ножки мои. Сколько можно терпеть. Такие доводы приводила я себе, пытаясь оправдать беспрецедентный поступок, который я собиралась совершить: отдать за безболезненную процедуру 200 у.е. Немыслимые деньги, заработанные непосильным рабским трудом. Как бы-то ни было, решение было принято, время назначено и отступать было поздно, да и не в моих правилах.

— Доктор, что-то мне страшновато.

— Ну что вы заладили, как маленькая, честное слово: «боюсь, боюсь». А если я скажу вам, что сделал восемь тысяч таких операций, вы перестанете бояться?

— У вас оказывается такой опыт?

— А вы мне поверили?

— Конечно. Я всегда верю врачам, почему-то.

— А зря. Чтобы сделать восемь тысяч операций, нужно оперировать ежедненвно. Вы вдумайтесь, ежедневно, в течение двадцати четырех лет, без выходных, праздников и отпусков. Это же абсурд. — Ну, хотя бы парочку операций вы все же уже сделали или я у вас первая? Ой, кажется я что-то не то ляпнула.

Тут опытный врач-флеболог Сергей Дмитриевич Сенцов, все это время занимавшийся мытьем рук и раскладыванием вокруг меня каких-то трубочек, шприцев и жгутов оторвался от своих устрашающих действий и впервые с любопытством посмотрел на меня. Мол, это кто ж такая претендует быть первой.

— Простите, вы такая наивная или вы такая остроумная?

— Вообще-то, ни то, ни другое. Но, в данном случае, просто бестактная. Простите, пожалуйста.

— Ну что вы, не стоит извинений. Если пациент шутить, значит, он жив.

— А если шутит доктор, значит он — садист?

— А знаете, что флебологи ценят в женщине больше всего?

— Знаю, ножки. Это же их основной доход.

— Так вы еще и прагматичная?

— Нет.

— Флебологи больше всего ценят в женщине чувство юмора.

С этими словами Сенцов, вооруженный шприцем и тампоном склонился надо мной.

— Все будет хорошо. — Произнес он тем спокойным бесстрастно-людоедским тоном, каким обычно стоматологи говорят: «Что ж будем удалять все три и без наркоза».

От страха я взглянула ему прямо в глаза. Вероятно, это был взгляд кролика, собирающегося добровольно отправиться в пасть к удаву. Потому что доктор вдруг рассмеялся и опустил шприц. И тут я увидела за стеклами модных очков теплые, одушевленные глаза, так не вязавшиеся с ироничным тоном. «Давно не встречала таких хороших глаз» — подумала я и тут же ощутила, как тонкая игла тихо и уверенно входит в вену, направляемая опытной рукой. Вот уж действительно безболезненная процедура. И пока Сенцов колдовал над моей конечностью, приговаривая что-то себе под нос, я лежала и думала, что хорошие глаза — это большая редкость, особенно среди мужчин. У них обычно, к годам сорока, остается что-то одно: либо похоть, либо тщеславие, либо безразличие к жизни, причем лицо в целом может менять выражение, но глаза остаются при своем. Хорошие же глаза всегда говорят о разном. В них отражается душа и мысль. И смотреть в них — истинное наслаждение. Хорошие глаза не впиваются в тебя, не сверлят взглядом, не издеваются, ничего не требуют, они не смотрят испытующе, исподлобья, они не пронзают и не обжигают. Хорошие глаза никогда не надоедают, они беседуют с тобой само по себе, независимо от их обладателя и ни на что не намекают. В хорошие глаза можно смотреть долго и без стеснения. Именно такие глаза были у Сергея Дмитриевича Сенцова.

Стучатся стихи, мне опять одиноко, и нет в моем сердце ни боли, ни слез. И я ощущаю оставленность Богом, а ночью мне снится пустынный погост. Мне снится тревога и ужас потери того, кто так глупо меня потерял, и вестник пернатый на белой постели, и собственный лик в коридоре зеркал. Мне снятся чужие и близкие лица, неведомый город, дорога в горах, и только одно никогда мне не снится: мое отраженье в любимых глазах

Глава вторая

О том, чего не может быть

— Ну, как себя чувствует источник моего дохода?

«Помнит» — отметила я про себя. Прошло две недели. За это время я и думать забыла о всяких докторах с их глазами и шуточками, концерт в мединституте, запись на радио, да еще в колледже очередной открытый урок. И все это с больной ногой. Поэтому дальнейший расклад событий в тот вечер меня весьма удивил.

— Спасибо, плохо.

— Что так?

— Нога ноет, вены почернели, и бинты ужасно режут.

— Ничего-ничего, потерпите немного, это нормально, — уговаривал он меня, осматривая мой протез. — А то, что бинты режут, это мы сейчас исправим. Олечка!

Был конец рабочего дня. Сенцов вышел в соседнюю комнату и, пока сестра делала мне перевязку, разговаривал с кем-то по мобильнику. Через несколько минут он появился в дверях, без зеленого хирургического облачения, в джинсах и в велюровом джемпере неопределенного цвета, который на рынке почему-то называют фисташковым. Причем большая часть населения и представления не имеет, что это за фисташки такие, и какого они на самом деле цвета. Но все упорно делают вид, что в курсе. Надо сказать, что мой доктор был очень высокий мужчина с хорошей фигурой, но, во всяком случае, свитер на нем болтался. «Наверное, качается где-нибудь по вечерам три раза в неделю, чтобы женщинам нравиться» — промелькнуло в голове. Лет сорока с чем-то. Внешность... ну обычная интеллигентская внешность, русые волосы, продолговатое лицо... в общим, ничего особенного, разве что — глаза.

— Спасибо, Оленька, вы можете идти домой, я сам все закрою.

Медсестра еще проверила хорошо ли держится повязка, и ушла, при этом как-то странно вскинув брови. И тут:

— Я могу вас подвезти, если хотите, конечно, — и как бы оправдыаясь, добавил — вашей ножке сейчас нужен покой и тепло, а остановка здесь далековата, да и дождь пошел.

Этого я никак не ожидала. Казалось бы, ну и что тут такого, подвезти больного человека. Но если все так невинно, зачем было отправлять сестру, которая, кстати, тоже совсем не ожидала, что ее отправят. Нет, увольте, я в эти игры не играю и мне приключения не нужны.

— Поверьте, никаких приключений.

Он что, еще и телепат?

— Домой и всё. Нууу, если вы не очень спешите...

— Сергей Дмитриевич..., — «О, господи, что же дальше-то, ничего не придумывается такое, придется говорить правду», — мы с вами в прошлый раз пошутили немного, это так, но вообще я кокетничать не люблю, это пустая трата времени, поэтому давайте без кокетства, зачем вам меня подвозить, вы — не такси, да и я — не инвалид? Вы рассчитываете на какие-то отношения? Разочарую вас, со мной этого не может быть. Потому что этого не может быть никогда.

— Почему?

— Это долго объяснять.

— Может объясните по дороге?

До сих пор не понимаю, почему я все-таки тогда поехала с ним. Наверное потому, что он, действительно, не кокетничал, как я просила. Другой бы на его месте кинулся заверять, мол, да что вы, да ничего такого не имел в виду, просто хотел помочь красивой женщине. Может быть, я в глубине души хотела еще пару раз заглянуть в эти диковинные глаза, во всяком случае, если б я не села в тот дождливый октябрьский вечер в его Рено все того же неопределенного цвета, мой рассказ на этом можно было бы считать законченным, а ведь он только начинается.

Мне никто никогда не вернет беззаботных летучих дней, и никто уже не назовет ни любимой, ни просто своей. Это надо учить наизусть, здесь ни смысла, ни логики нет. Просто делим бездонную грусть на количество будущих лет. Я сама не своя, ни чья, я живу незаметно, неброско. Так во тьме догорает свеча, плачет каплями талого воска. Так осенний томится дождь, сознавая, что льет напрасно. И на всю мою жизнь похож этот день тоскливый ненастный

Глава третья

Фисташковое вино

Несколько минут ехали молча.

— И все-таки с вами не может быть того, что со всеми случается сплошь и рядом?

— Вы хотите, чтобы я за пять минут рассказала вам историю своей жизни?

— Да нет, Арина. Вы вправе делать то, что пожелаете. Вы можете вообще ни слова больше не сказать. Я просто везу вас домой, вот и все.

— Ну откуда вы, собственно...

— У вас в карточке все написано. Это же элементарно, Ватсон.

Затормозив на светофоре, он повернулся ко мне и слегка улыбнулся.

— Кстати телефон я ваш тоже знаю.

— Ах, вот так, значит. Очень предусмотрительно. Ну тогда слушайте мою речь и не перебивайте.

— Речь, конечно, будет без кокетства?

— Без. Еще раз перебьете, пожалеете, что стали флебологом.

— Молчу-молчу.

Нравился мне всё больше. Более того, он был мне, я бы сказала, лингвистически симпатичен. Мужчина, который в состоянии синтезировать фразу наподобие «Вы вправе делать то, что пожелаете», в наше время — существо ископаемое.

— Мне очень лестно, что вы обратили на меня внимание до такой степени, что решились на столь банальный способ сближения. Я понимаю, интеллигентному человеку это нелегко, он сильно рискует показаться обыкновенным дешевым бабником, вы на это пошли, значит вы либо не интеллигентный человек, а мне не хотелось бы так думать, либо вы имели на это веские причины, о которых вы мне, надеюсь, скоро расскажете. Теперь о себе. Вы, я думаю, знаете, сколько мне лет, Холмс, легко предположить, что у меня в жизни все уже было, и, возможно, не один раз. И любовь, всякие там замужества, разводы, дети, конечно. Но ведь это я сама вам сейчас сообщаю, что все это было. Вы-то не знали, наверняка, что я не замужем. Как же вы осмелились...

— Вы правы. Я рисковал. Если бы вы оказались бы замужем, я бы вас просто отвез домой и все.

Просто и логично. Я начала волноваться.

— Раз я не замужем, значит, не все?

— Я надеюсь, по крайней мере.

— Сергей Дмитриевич, ваша самонадеянность просто обезоруживает. Быть может вы уже не раз проводили подобные акции с вашими пациентками. И, видимо. Довольно успешно, поскольку так уверены в себе. Но в моем случае вы ошиблись. Я вас не виню. Вы не могли предполагать, что есть на свете такие дуры, как я. Которые не захотят заводить дешевые романы с преуспевающими докторами. Так вот...

Я перевела дух и украдкой взглянула на Сенцова. Странно, на его лице не было и тени оскорбленного самолюбия. Он слушал с каким-то удивленным вниманием.

— Так вот. Во-первых, я больше не могу быть ни для кого одной из..., я могу быть только если не единственной, то, во всяком случае, последней в этой жизни. Во-вторых, я не отношусь к разряду поисковых собак, я не ищу себе мужчину, мне не нужна эта собственность, я без нее могу. В-третьих, в результате жизненных коллизий я стала верующим человеком и теперь я знаю — мне все равно, что вы обо мне подумаете, да-да, — что любовь — это дар, который посылает нам Господь. Мне уже все авансы выданы и дары божии мной растрачены — это я тоже знаю. Значит на любовь мне рассчитывать нечего. С другой стороны, на меньшее, чем на любовь, до гроба если угодно, я не согласна. Замкнутый круг. Вот именно. Судите сами: зачем же мне с кем бы-то ни было знакомиться, если мои требования, практически невыполнимы. Дальше. Я не молода и полюбить меня навеки, я думаю, будет трудно, а мимолетное увлечение у нас называется блудом, смертный грех, на который я добровольно идти не намерена. Просто пофлиртовать, конечно, можно и даже приятно, но нечестно, ибо я точно знаю, что продолжения не будет. Зачем же мне вас искушать? Поэтому, Сергей Дмитриевич, поворачивайте назад, мы давно проехали мой поворот.

Он резко развернулся, и мы некоторое время напряженно молчали. Потом он заговорил.

— Сколько лет вы в разводе? Если не хотите, не отвечайте.

— Восемь.

— Странно, я — тоже. Все эти годы я думал, в общем-то, как вы. Первое время еще пытался искать, потом понял, что бесполезно. Все дело во мне самом. Не достоин я божьего дара, как вы говорите. Только мне, в отличие от вас, чего-то не хватало, силы воли, наверное. А, может быть, веры в Бога. В общем, не смог я удержаться от того, что сам считал грязью. Да, были пациентки, были медсестры, но с вами я с самого начала чувствовал, что номер не пройдет, так, попробовал на всякий случай, как последний кретин. Простите, вы другого сорта, и мне до вас как до Луны.

Ну, вот. Начали за здравие, а кончили за упокой. Честно говоря, я от себя не ожидала такой откровенности и, главное, непреодолимого желания быть откровенной с этим чужим человеком, а, тем более, я не ожидала этого от него.

Мы остановились возле моего дома, посидели просто так. Что ж, в любом случае, я сказала правду. Грустно, конечно, так вот расставаться. Но не более того.

— Мне пора.

— Подождите, у вас же нога, я вам открою.

Он обошел, вернее, оббежал машину спереди и открыл мне дверцу. Что-то невыразимо трогательное, я бы сказала трагикомическое появилось в этот миг в его огромной фигуре. Он протянул мне руку, потом и другую, и, буквально, извлек меня из машины. Нога затекла и еле двигалась. Воспользовавшись этой моей беспомощностью, он попытался, как-бы невзначай, задержать мои руки в своих. Но я мягко высвободилась.

— Сергей Дмитриевич, мы с вами едва знакомы, и мне не пристало вас учить, но позвольте мне напоследок сказать вам одну вещь. Интимные отношения — это результат любви, а не ее причина. Это — итог, а не начало. Надеюсь это поможет вам в ваших поисках. Всего доброго.

— Арина

— Да

— Можно я не буду рвать в клочья номер вашего телефона, тем более, что я его запомнил?

Я жду тебя безвольно и бесстрастно. Всегда готова к твоему явленью. Я жду тебя смиренно, безучастно, как ждут комету или наводненье. Я жду тебя часами, месяцами, не зная ни числа, ни даже года, когда с вечерними колоколами внезапно ты появишься у входа. И будет все не так, как я мечтаю, мне просто не дано предугадать ни чувств, что я при встрече испытаю, ни фраз, что захочу тебе сказать. Ни места на земле благословенной, где мне улыбка встретится твоя, но слышу сочетанье слов нетленных, простых и вечных «здравствуй, это я»

Глава четвертая

Детский сад

— Мам, маам, тебя к телефону. Какой-то новый баритон.

— Стеша пела в церковном хоре и поэтому, наверное, всех людей сортировала по вокальным данным. «Антон, ваш сиплый тенор меня утомил», «Федор, звонило какое-то контральто. Сказало, что сегодня не придет, у него — грипп». «А где наш маленький мутирующий дисконт, в смысле младший брат»? И так далее...

— Слушаю вас.

— Добрый вечер.

— Ой-ёй-ёй-ёй, что-то внутри попыталось выпрыгнуть, но тут же стало на место. Все нормально, подумаешь, событие: доктор позвонил.

— Это Сенцов.

— Я узнала. Здравствуйте, Сергей Дмитриевич.

— Арина... Юрьевна, вам пора придти на прием, с сосудами не шутят. Это очень серьезно. Если сломан капиляр, может быть ухудшение, которого вы сами не заметите и тогда..

— Вы меня спасете, не так ли?

— Почту за честь, конечно, но лучше до этого не доводить, и потом, меня самого, кажется, нужно спасать.

Последние слова были сказаны совсем другим тоном, как бывает, когда человек на что-то решится, но я, по инерции, продолжала отшучиваться.

— А что вы натворили? Вы из КПЗ звоните или вы в лифте застряли?

— Я много чего натворил. После нашего с вами разговора я всю свою жизнь перетряхнул, год за годом. Не за что зацепиться. Все не то, вранье все. Очень хочется оправдаться и оправдаться нечем. Жил как растение, в сущности. Впрочем это лучше не по телефону. Так вы придете?