Цезарь Каскабель. Повести

— Нашу Францию, где вы, дети, никогда не были, ибо родились в Америке, нашу прекрасную Францию, наконец вы узнаете ее! Ах, Корнелия, какая это будет радость для тебя, провансалки[13], и для меня, нормандца[14], после двадцати лет скитаний!

— Да, Цезарь, да!

— Знаешь, Корнелия, мне предлагают ангажемент[15] в театре Бэрнума, так я немедленно откажусь от него! Откладывать наш отъезд, ни за что!… Я отправлюсь в путь хоть ползком!… Мы больны тоской по родине, и эту болезнь можно вылечить, только вернувшись в родные края!… Я не знаю другого лекарства!

Цезарь Каскабель говорил сущую правду. Он и его жена одержимы только одной мечтой: возвратиться во Францию, и теперь, когда в деньгах не было недостатка, они могли ее осуществить!

— Итак, мы выезжаем завтра! — сказал господин Каскабель.

— Наверно, это будет наше последнее путешествие? — с надеждой промолвила Корнелия.

— Дорогая, — с чувством возразил господин Каскабель, — я знаю только одно последнее путешествие — то, на которое Господь Бог не выдает обратного билета!

— Хорошо, Цезарь, но, может, нам стоит отдохнуть теперь, когда у нас есть капитал?

— Отдохнуть, Корнелия? Никогда! Не нужно мне богатства, если оно приведет нас к праздности! Ты не имеешь права оставлять без употребления таланты, которыми так щедро одарила тебя природа! Или ты воображаешь, что я способен жить сложа руки и позволить ослабнуть моим суставам и мышцам? Думаешь, Жану удастся забросить свои занятия эквилибристикой, Наполеона не будет больше танцевать на проволоке с шестом или без него, Сандр перестанет забираться на вершину пирамиды из гимнастов, а Клу откажется от своей полдюжины пощечин в минуту и от восторгов публики? Нет, Корнелия! Скажи лучше, что дождь зальет солнце, рыбы выпьют море, но не говори, что однажды наступит час отдыха для семейства Каскабель!

Теперь осталось лишь завершить необходимые приготовления, чтобы отправиться в дорогу на следующий день, как только солнце взойдет над горизонтом Сакраменто.

Сборы закончились вскоре после обеда. Само собой разумеется, пресловутый сейф установили в самом надежном месте — в последнем отсеке фургона.

— Таким образом, мы сможем, — сказал господин Каскабель, — стеречь его днем и ночью!

— Решительно, Цезарь, то была отличная идея, — заметила Корнелия, — и я не жалею денег, потраченных на наш сейф.

— Может, он и маловат, дорогая, но мы купим другой, побольше, если наша кубышка вдруг располнеет!

Глава II

КАСКАБЕЛИ

«Каскабель!… Имя, известное и даже знаменитое на всех пяти континентах и в «прочих краях», — с гордостью заявлял тот, кто с честью носил его.

Цезарь Каскабель, уроженец Понторсона, что расположен в самом сердце Нормандии, в полной мере унаследовал находчивость, смекалку и остроумие, присущие народу этой земли. Но, как бы ни был он хитер и изворотлив, не стоит равнять его с другими, часто очень подозрительными членами фиглярской гильдии[16]. Будучи отцом троих детей и главой семьи, он искупал личными добродетелями незавидность своего происхождения и беспорядочность своей профессии.

В данный момент господину Каскабелю исполнилось столько лет, на сколько он выглядел, а именно сорок пять, ни больше, ни меньше. Он был в прямом смысле дитя своего отца, ибо колыбелью ему служила заплечная сума, которую отец таскал по всем ярмаркам и рынкам нормандской провинции. Мать Цезаря умерла, едва ребенок успел увидеть свет, а когда через несколько лет за ней последовал и отец, то Цезарю посчастливилось: его приняли в труппу бродячих циркачей. Там и прошло его детство, в кульбитах, сальто и смертельных трюках, голова вниз, пятки наверх. Затем он постепенно перепробовал профессии клоуна, акробата, силача, и так до того момента, когда он возглавил маленькое семейство, которое он исполу создал с госпожой Каскабель, урожденной Корнелией Вадарасс, из Прованса.

Цезарь был умен и изобретателен, и при том, что имел силу недюжинную и ловкость исключительную, его душевные качества не уступали физическим. Как известно, катящийся булыжник не обрастает мхом, но трется о неровности дороги, полируется, углы его затупляются, камень становится круглым и блестящим. Так и господин Каскабель за время сорокапятилетних странствий настолько обтерся, отполировался и округлился, что знал о жизни все, что можно о ней знать, и ничему не удивлялся, ничем не обольщался. От ярмарки к ярмарке он проехал всю Европу, затем отлично приспособился сначала к голландским и испанским колониям, потом к Америке. Вследствие того он научился понимать почти любое наречие и объясняться более или менее прилично даже на тех языках, которых, по его собственному утверждению, он совсем не знал, так как не стеснялся прибегать к жестам тогда, когда ему не хватало слов.

Цезарь Каскабель был мужчиной довольно высокого роста, с мощным торсом и гибкими членами; немного выступающая вперед нижняя челюсть выдавала энергию хозяина; крупная голова поросла жесткой шевелюрой, выцветшей под жаром всех солнц и дубленной всеми ветрами, усы без завитков под большим нормандским носом, две полубакенбарды на красноватых щеках, голубые, очень живые, очень проницательные и в то же время добрые глаза, рот, в котором сияли бы все тридцать три зуба, если бы к его собственным добавить еще один. На публике он являл собой настоящего Фредерика Леметра[17], с широкими жестами, фантастическими позами и речью декламатора, а дома был очень простым, очень естественным и обожавшим свою семью человеком.

Цезарь Каскабель отличался безукоризненным здоровьем, и, хотя возраст уже не позволял ему выступать в качестве акробата, он до сих пор восторгал своими силовыми упражнениями, которые требовали «работы бицепсов». Кроме того, он владел необычайным даром в таком жанре ярмарочного искусства, как чревовещание, или энгастримизм, который восходит к древности, поскольку, по словам епископа Евстафия[18], ворожея из Эндора[19] тоже была всего-навсего чревовещательницей. Стоило ему захотеть, как его глотка спускалась из шеи в желудок. Мог ли он петь дуэтом сам с собой? Ах! В этом можно было не сомневаться!

И, чтобы закончить его портрет, отметим, что Цезарь Каскабель питал слабость к великим завоевателям, особенно к Наполеону. Да! Он любил героя Первой империи настолько, насколько ненавидел его палачей — отродий Гудсона Лоу[20], проклятых Джонов Буллей[21]. Наполеон — вот человек! Цезарь никогда не стал бы выступать перед английской королевой, «даже если бы она умоляла его через своего дворецкого». Он так охотно и часто говорил это, что в конце концов сам поверил в свои слова.

Не надо думать, что господин Каскабель был директором цирка — этаким Франкони, Ренси или Луайалем, которые возглавляли труппы наездниц и всадников, клоунов и жонглеров. Нет! Простой фигляр, он выступал на площадях под открытым небом, если стояла хорошая погода, и под шатром, если шел дождь. С помощью этой профессии, капризный характер которой он хорошо изучил за четверть века, ему удалось заработать (и нам это известно) кругленькую сумму, спрятанную теперь в сейфе под замком с шифром.

Сколько труда, сил, а порой и бед она стоила! Теперь самое трудное позади. Семья Каскабель готовилась вернуться в Европу. Они пересекут Соединенные Штаты и возьмут билеты на французский или американский (но только не английский!) пакетбот[22].

Говоря по правде, Цезаря Каскабеля ничто не смущало. Для него не существовало препятствий, а тем более трудностей. Для него извернуться, выпутаться — было обычным и привычным делом. Он мог смело повторить за герцогом Данцигским[23], одним из маршалов его кумира: «Нашлась бы лазейка, остальное — за мной!»

Действительно, Цезарь за свою жизнь пробрался через множество лазеек!

«Госпожа Каскабель, урожденная Корнелия Вадарасс, чистокровная провансалка, несравненная ясновидящая, обладающая всеми прелестями своего пола, увенчанная всеми добродетелями матери семейства, одержавшая славную победу в Чикаго на первенстве по женской борьбе и завоевавшая титул «первой атлетки мира!» — именно такими словами господин Каскабель представлял публике собственную супругу. Двадцать лет назад он женился на ней в Нью-Йорке. Советовался ли он со своим отцом перед свадьбой? Конечно нет! Во-первых, потому что отец «не спрашивал моего согласия по поводу собственной женитьбы», говорил он, а во-вторых, потому что славного папеньки давно уже не было на белом свете. И поверьте, свадьба свершилась очень просто, без предварительных переговоров и формальностей, которые в доброй старой Европе так досадно мешают союзу двух предназначенных друг другу созданий.

Однажды вечером в театре Бэрнума на Бродвее, куда Цезарь Каскабель пришел как зритель, его поразили изящество, ловкость и сила молоденькой акробатки-француженки Корнелии Вадарасс в упражнениях на перекладине. Объединить свои способности с талантами юной грации, создать одно целое из двух существ, вообразить будущий выводок маленьких Каскабелей, достойных отца и матери, — такая цель показалась честному акробату само собой разумеющейся. Броситься за кулисы во время антракта, познакомиться с Корнелией Вадарасс, сделать ей предложение, приличествующее женитьбе француза на француженке, заметить в зале почтенного пастора, увлечь его в артистическую, уговорить освятить союз столь прекрасной пары — все было возможно в счастливейшей стране — Соединенных Штатах Америки. И разве такие скоропалительные браки чем-то плохи? По крайней мере, женитьба Цезаря Каскабеля на Корнелии Вадарасс — одна из самых удачных среди тех, что когда-либо праздновались на этом свете.

В то время, с которого мы начали свой рассказ, госпоже Каскабель минуло сорок лет. Красивая талия, может быть, чуть-чуть располневшая, черные волосы, темные глаза, а улыбка, как и у мужа, открывала полный ряд зубов. Что касается ее необычайной силы, то те памятные соревнования по борьбе в Чикаго, где ей достался почетный приз, свидетельствовали об этом. Нужно упомянуть, что Корнелия любила мужа так же, как в первый день, безгранично доверяла ему и безусловно верила в гений этого необычного человека, одного из самых замечательных самородков Нормандии.

Первенцу Жану, происшедшему от союза цирковых артистов, теперь уже исполнилось девятнадцать. Он не унаследовал склонности к силовым упражнениям, к работе гимнаста, клоуна или акробата, зато обладал замечательной ловкостью рук и верностью глаза, что делало его грациозным и элегантным жонглером; впрочем, он нисколько не кичился своими успехами. То был хрупкий задумчивый юноша, брюнет с голубыми глазами, похожий на мать. Прилежный и замкнутый, он старался учиться, где и когда только мог. Жан не стеснялся профессии своих родителей, но понимал, что способен на большее, чем фокусы на площадях, и обещал себе оставить родительское ремесло, как только окажется во Франции. Испытывая искреннее уважение к отцу и матери, он тем не менее тщательно скрывал свои мысли, понимая, что без родительской поддержки вряд ли сумеет достичь иного положения в обществе.

Второй сын, да, да, тот самый гуттаперчевый мальчик, был поистине логическим продолжением супругов Каскабель. Двенадцати лет, проворный, как кот, ловкий, как обезьяна, живой, как угорь, маленький клоун ростом три фута шесть дюймов, появившийся на свет головокружительным прыжком (если верить его отцу). Настоящий сорванец, проказник и притворщик, скорый на ответ, но добрый по натуре, заслуживавший иногда подзатыльники и принимавший их со смехом, так как никто никогда не злился на него всерьез.

Как мы уже заметили, старшего Каскабеля звали Жаном. Почему именно Жаном? Потому что так захотела его мать в память о своем прадядюшке, Жане Вадарассе, моряке из Марселя, который был съеден караибами[24], чем она особенно гордилась. Конечно, отец, которому посчастливилось именоваться Цезарем и который питал тайную страсть к великим полководцам, предпочел бы дать сыну другое, более историческое имя. Но он не стал спорить с женой по поводу первенца и согласился назвать ребенка Жаном, решив про себя, что наверстает упущенное, если Бог наградит его еще одним отпрыском.

Бог не стал медлить, и второй сын получил имя Александр, после того как предложения назвать его Гамилькаром[25], Аттилой[26] или Ганнибалом[27] не имели успеха. В семье было принято ласковое уменьшительное — Сандр.

После двух мальчишек семья увеличилась на одну маленькую дочку, которую госпожа Каскабель хотела назвать Урсулой, но та получила гордое имя — Наполеона, в честь узника острова Святой Елены.

Наполеоне исполнилось восемь лет. Белокурая, с розовым, живым и выразительным личиком, очень грациозная и ловкая, она была благовоспитанной девочкой, обещавшей стать красавицей и сдерживавшей обещание. В упражнениях на канате для нее уже не существовало секретов: маленькие ножки скользили и играли на металлической проволоке, словно у легонькой девочки за спиной росли крылышки, удерживавшие ее от падения.

Само собой разумеется, Наполеона была общей любимицей. Все восхищались ею, и она того заслуживала. Мать охотно тешила себя мечтой о том, что в один прекрасный день дочь удачно выйдет замуж. Разве не случалось такого в кочевой жизни акробатов? Почему Наполеона, став прекрасной молодой девушкой, не может встретить принца, который влюбится в нее и возьмет в жены?

— Ну да, как в сказках, — выражал сомнение господин Каскабель, более рассудительный, чем жена.

— Нет, Цезарь, как в жизни.

— Увы! Корнелия, времена, когда короли женились на пастушках, давно миновали; впрочем, в наши дни и пастушка может отказаться выйти замуж за короля!

Такова была семья Каскабель — отец, мать и трое детей. Наверно, стоило бы обзавестись еще одним отпрыском, имея в виду цирковой номер построения человеческой пирамиды, в котором гимнасты нагромождаются друг на друга парами. Но четвертый ребенок никак не хотел появляться на свет.

Здесь как нельзя кстати, как будто специально для того, чтоб помочь создать нечто оригинальное, появился Клу-де-Жирофль.

В самом деле, Клу удачно дополнил семью Каскабель. Труппа стала его семьей, а он — ее полноправным членом, хотя по происхождению был американцем. Один из тех несчастных сирот-чертенят, рожденных бог знает где (они и сами вряд ли могли ответить на этот вопрос), воспитанных из милости, кормившихся от случая к случаю, рано созревавших, он имел от природы доброе сердце и душу, удерживавшую его от дурных соблазнов и плохих советов нищеты. Стоит лишь пожалеть его несчастных собратьев, которые чаще всего вовлекаются в темные дела и плохо кончают.

Но не таков был Нэд Харли, которому господин Каскабель дал шутливое прозвище Клу-де-Жирофль — Гвоздика. Почему именно гвоздика? Во-первых, потому, что тот был худющий, как стебель этого растения; во-вторых, его амплуа состояло в том, чтобы во время представлений получать больше оплеух, чем гвоздик на поле в самое урожайное лето!

Двумя годами раньше господин Каскабель во время своего турне по Соединенным Штатам встретил это жалкое создание на грани голодной смерти. Труппа акробатов, с которой он выступал, только что распалась из-за бегства ее директора. Нэд исполнял роль «менестреля»[28]. Невеселая работенка, даже если она не дает умереть с голоду связавшемуся с ней. Намазываться ваксой, как говорят, «перевоплощаться в негра», надевать черные панталоны и рубаху, белый жилет и белый галстук, петь в компании четырех или пяти изгоев вроде тебя идиотские песни, пиликая на смешной скрипке, — жалкая роль! Все это так изрядно надоело Нэду Харли, что он был счастлив повстречать на своем пути Провидение в лице господина Каскабеля.

Если точнее, последний только что уволил своего шута, который, как правило, исполнял роль Пьеро. Верите ли? Этот паяц представился американцем, тогда как на самом деле был самым настоящим англичанином! Джон Булль среди бродячих артистов! Соотечественник тех палачей, которые… Дальше вы уже знаете… Однажды случайно господин Каскабель проведал про национальность сего самозванца. «Господин Уолдартон, — заявил он, — поскольку вы англичанин, вы немедленно нас покинете, или же ваш зад познакомится с моим сапогом, Пьеро несчастный!»

И несчастный Пьеро — господин Уолдартон — наверняка получил бы пинок в означенное место, если б не поспешил испариться.

Именно тогда Клу заменил его. Экс-менестрель нанялся выполнять любую работу как в представлениях, так и на кухне, если требовалось помочь Корнелии. Кроме того, в его обязанности входил уход за животными. Само собой, он говорил по-французски, но с чудовищным акцентом.

В сущности, Клу остался ребенком, сохранившим наивность, несмотря на свои тридцать пять лет. Он был чрезвычайно весел и забавен, зазывая публику на спектакль, и столь же меланхоличен в обычной жизни. В каждой вещи он скорее видел ее темную сторону, но, откровенно говоря, не стоило этому удивляться, поскольку вряд ли он причислял себя к тем, кому везет. Его остроконечная голова, вытянутое лицо, желтоватые волосы, круглые и глупые глаза, несоразмерно длинный нос, на котором помещалось полдюжины очков — что всегда вызывало дикий хохот, — оттопыренные уши, шея цапли, тощий торс, болтавшийся на ногах скелета, делали из него престранное существо. К тому же он никогда не жаловался, хотя… (сию поправку он никогда не забывал в своих рассказах), хотя злая судьба давала ему много поводов для жалоб. Впрочем, с тех пор как он вошел в семью Каскабель, он сильно к ней привязался, а Каскабели уже и вообразить не могли, как можно обойтись без их дорогой Гвоздички.

Такова была, если можно так выразиться, человеческая часть труппы бродячих артистов.

Животные же были представлены двумя славными псами: спаниелем — ценным охотником и надежным защитником дома на колесах, а также ученейшей и мудрейшей пуделихой, достойной стать членом академии в тот же день, как будет учреждена собачья академия.

Кроме двух собак, следует познакомить публику с маленькой обезьянкой, которая в соревнованиях по гримасам не без успеха соперничала с самим Клу, и чаще всего зрители весьма затруднялись, кому из них отдать предпочтение. Еще был попугай Жако, уроженец острова Ява, который болтал, бормотал, пел и трещал по двадцать часов в сутки благодаря урокам своего лучшего друга Сандра. И наконец, два старых добрых коняги тащили ярмарочный фургон, и Бог знает, как, пройдя столько тысяч миль, они еще не протянули свои негнущиеся от старости ноги.

Хотите знать, как именовали этих выдающихся животных? Одного звали Вермут, как любимого коня господина Деламарра, другого — Гладиатор, как неизменного победителя скачек, принадлежащего графу Лагранжу. Да, они носили эти знаменитые на французских ипподромах имена, нисколько не думая об участии в парижском Гран-При.

Что касается двух собак, то спаниеля звали Ваграм[29], а пуделиху — Маренго[30], и можно не сомневаться в том, кто оказался их крестным отцом.

Обезьянку назвали Джоном Буллем по причине ее крайнего уродства.

Ничего не поделаешь, простим господину Каскабелю эту страсть, проистекавшую прежде всего из патриотизма, вполне понятного даже во времена, когда подобные чувства уже не имеют прав на существование.

— Как можно, — говорил он, — не преклоняться перед человеком, который воскликнул под градом пуль: «Следите за белым султаном на моем шлеме, вы всегда найдете его…» — и так далее!

Если же ему возражали и говорили, что фраза принадлежала Генриху Четвертому[31], он отвечал:

— Возможно, но Наполеон вполне бы мог так сказать!

Глава III

СЬЕРРА-НЕВАДА

Сколько людей порой мечтают о путешествии в домике на колесах, подобно бродячим артистам! Не беспокоиться ни о гостинице, ни о постоялом дворе, ни о ночлеге, ни об обеде, особенно когда нужно пересечь страну с редкими поселениями и деревушками. Богатые судовладельцы путешествуют обычно на борту своих увеселительных яхт, пользуясь всеми преимуществами жилища, которое способно перемещаться, но мало кто прибегает к помощи специального фургона, хотя он ничуть не хуже яхты. И почему только артисты-кочевники познали радость «плавания по суше»?

В самом деле, фургон артистов — это настоящие апартаменты со спальнями и мебелью, это дом на колесах, и фургон Каскабелей вполне отвечал требованиям кочевой жизни.

«Прекрасная Колесница» — словно нормандскую шхуну прозвали они свой фургон, и будьте уверены, он оправдывал прозвище даже после стольких дальних странствий по Соединенным Штатам. Купленный с трудом три года назад благодаря жесткой экономии взамен старой колымаги, полностью лишенной рессор и покрытой брезентом, но очень долго служившей жилищем всей семье. Вот уже добрых двадцать лет господин Каскабель кочует по рынкам и ярмаркам Федерации, поэтому, само собой разумеется, его новый экипаж был произведен в Америке.

«Прекрасная Колесница» возлежала на четырех колесах. Снабженная крепкими стальными рессорами, она объединяла в своей конструкции легкость и надежность. Ее заботливо содержали, мыли, терли, драили, и она сияла бортовыми панно, раскрашенными в яркие цвета, где желтизна золота спокойно уживалась с красной кошенилью[32], выставляя на всеобщее обозрение название уже завоевавшей известность фирмы: «Труппа Цезаря Каскабеля». Своей длиной она могла соперничать с теми фурами, что курсируют еще по прериям Дальнего Запада там, где Великая Магистраль[33] — железная дорога от Нью-Йорка до Сан-Франциско — еще не протянула свои щупальца. Понятно, что две лошади могли тянуть такой тяжелый экипаж только шагом. И правда, груз был огромен. Не считая живших в ней хозяев, «Прекрасная Колесница» везла на своей крыше полотнища шатра с колышками и растяжками, а кроме того внизу, между передним и задним мостами, — подвесную сетку, нагруженную различными предметами — огромным барабаном, бубнами, корнет-а-пистоном, тромбоном и другими инструментами и аксессуарами, которые являются неизменными помощниками фигляра. Отметим также костюмы к нашумевшей пантомиме «Разбойники Черного леса», которую часто давала труппа Каскабелей.

Совершенный порядок и идеальная, фламандская[34], чистота царили внутри фургона конечно же благодаря Корнелии, не любившей шутить на сей счет.

Сзади фургон закрывался застекленной раздвижной дверцей, за ней находилось первое помещение, которое отапливалось кухонной печкой. Затем следовал салон, или столовая, в которой давались сеансы гадания; дальше — первая спальня, с расположенными друг над другом койками, как в корабельном кубрике[35]. Здесь разделенные шторкой спали: справа — два брата, слева — их младшая сестра. Наконец, в глубине фургона находилась комната четы Каскабель с кроватью, застеленной тонким матрацем и разноцветным стеганым одеялом; здесь же поставили небезызвестный сейф. Во всех уголках были прибиты дощечки, которые могли опускаться и подниматься, образуя полки или туалетные столики, и узкие шкафчики, где теснились костюмы, парики и другой реквизит для пантомим. Освещение составляли два керосиновых фонаря, настоящих морских фонаря, приспособленных к качке; они танцевали, когда экипаж следовал по ухабистым дорогам. Полдюжины маленьких окошек в свинцовых рамах пропускали дневной свет во все помещения через шторки из легкого муслина[36] с разноцветными шнурками; благодаря этому внутренние помещения «Прекрасной Колесницы» походили на каюту голландского галиота[37].

Клу-де-Жирофль, неприхотливый от природы, спал обычно у самых дверей фургона в гамаке, который он натягивал вечером между двумя внутренними стенками и сворачивал утром с первым лучом солнца.

Что касается собак, то ночные сторожа, Ваграм и Маренго, спали в сетке под фургоном, где им приходилось терпеть присутствие Джона Булля, несмотря на его непоседливость и любовь к проказам, а попугай Жако сидел в клетке, подвешенной снаружи у второго отсека.

Остается заметить, что обе лошади, Вермут и Гладиатор, ночами паслись вокруг «Прекрасной Колесницы», пользуясь полной свободой, так как их даже не стреноживали. И, общипав траву обширных прерий[38], где стол для них был всегда накрыт, а кровать, вернее ложе, всегда готова, они укладывались спать на той же земле, что кормила их.

Учитывая ружья и револьверы хозяев, а также двух собак, могу вас заверить, что ночью «Прекрасная Колесница» находилась в полной безопасности.

Таков был наш семейный экипаж. Сколько миль он прошел за три года через всю Федерацию от Нью-Йорка и Олбани[39] до Ниагары[40], Буффало, Сент-Луиса, Филадельфии, Бостона, Вашингтона, вдоль Миссисипи до Нового Орлеана, вдоль Великой Магистрали до Скалистых гор в стране мормонов[41], до самого сердца Калифорнии! Весьма полезные для здоровья путешествия, поскольку никто из труппы никогда не болел, за исключением Джона Булля, страдавшего несварением желудка настолько часто, насколько силен был его инстинкт удовлетворения собственного немыслимого чревоугодия.

Каким счастьем стало бы проехать на «Прекрасной Колеснице» через всю Европу по дорогам Старого континента! Сколько здорового любопытства она вызвала бы, пересекая Францию и Нормандию! Ах! Снова увидеть Францию, «снова увидеть Нормандию», как в знаменитой песне Бера[42], — вот к чему устремлялись все помыслы Цезаря Каскабеля!

По прибытии в Нью-Йорк путешественники намеревались разобрать, упаковать и погрузить свой фургон на борт пакетбота, идущего в Гавр, а в Гавре — снова поставить его на колеса — и в путь, к столице.

Господину Каскабелю, его жене и детям не терпелось поскорее отправиться в дорогу, наверное, столь же сильно, как их спутникам, иначе говоря, четвероногим друзьям! Вот почему они покинули большую площадь в Сакраменто уже пятнадцатого февраля, на рассвете, кто-то на собственных ногах, а кто-то сидя в экипаже, каждый по своему усмотрению.

Еще веяло прохладой, но день обещал быть погожим. Естественно, на борту «Прекрасной Колесницы» припасены и сухари, и различные мясные и овощные консервы, и можно будет пополнять запасы в городах и поселках. Кроме того, кругом достаточно дичи: бизонов, ланей, зайцев и куропаток. И разве Жан лишит себя возможности взять ружье и обеспечить его хорошей работенкой, тем более что охота ни запрещена, ни разрешена на бескрайних просторах Дальнего Запада? Жан давно уже стал необыкновенно метким стрелком, а спаниель Ваграм отличался от пуделихи Маренго первостатейными охотничьими качествами.

Покинув Сакраменто, «Прекрасная Колесница» взяла курс на юго-восток. Каскабели намеревались достичь границы Калифорнии самым коротким путем и перебраться через Сьерра-Неваду[43] по Сонорскому перевалу, что составляло около двухсот километров, после чего открывался путь к бесконечным равнинам Дальнего Запада. Здесь на бескрайних прериях изредка встречались мелкие селения и индейцы-кочевники, которых цивилизация мало-помалу вытесняла в безлюдные пространства севера.

Уже на выезде из Сакраменто дорога пошла в гору. Чувствовались отроги Сьерры, красиво обрамлявшей старую Калифорнию склонами, покрытыми черной сосной и торчавшими там и тут пиками высотой в пять тысяч метров[44]. Этим зеленым барьером природа обозначила границы края, который она некогда щедро одарила золотом и который ныне уже опустошен человеческой алчностью.

На пути «Прекрасной Колесницы» попадались довольно значительные города: Джексон, Мокелен, Пласервилл — известные аванпосты Эльдорадо[45] и Калавераса[46]. Но господин Каскабель останавливался там только для того, чтобы сделать необходимые покупки или провести ночь в большей безопасности. Он спешил пересечь горы Невады, земли, окружавшей Большое Соленое озеро, и огромный крепостной вал Скалистых гор, где его упряжке придется здорово потрудиться. Далее, вплоть до озер Эри и Онтарио, экипаж продолжит путешествие через прерию уже по торным дорогам, проложенным копытами лошадей и дилижансами[47].

Но как бы ни торопился господин Каскабель, ехать по горной местности весьма нелегко. Дорога неизбежно следовала извивам горных отрогов. К тому же, хотя эти края пересекались тридцать восьмой параллелью, то есть лежали на широте Сицилии и Испании, еще давали о себе знать последние холода. Эта разница в климате возникает из-за удаленности от Гольфстрима — теплого течения, которое рождается в Мексиканском заливе и, пересекая Атлантику, направляется к Европе;[48] поэтому в этих широтах Северной Америки гораздо холоднее, чем в Старом Свете. Но еще через несколько недель Калифорния вновь станет той плодовитой матерью, той плодородной землей, где одно зернышко злака превращается в сотню, где соседствует самая разнообразная продукция тропического и умеренного пояса: сахарный тростник, рис, табак, апельсины, оливки, лимоны, ананасы, бананы. Вовсе не золото составляет богатство калифорнийской земли, а необыкновенная растительность, произрастающая из ее недр.

— Мы будем скучать по этой стране! — говорила Корнелия, вовсе не равнодушная к лакомствам.

— Чревоугодница! — отвечал ей господин Каскабель.

— Э, не обо мне речь — о детях!

Несколько дней прошли в путешествии вдоль края лесов, по зеленеющим лугам. Бесчисленные пасущиеся травоядные не могли вытоптать и выесть полностью зеленый ковер, снова и снова возрождавшийся природой. Не нужно никого убеждать в урожайности калифорнийской земли, не сравнимой ни с какой другой. Это житница Тихого океана, и даже торговые флотилии, вывозящие ее плоды, не могут ее опустошить.

«Прекрасная Колесница» двигалась обычным шагом, по шесть-семь лье в день, не больше. С этой скоростью она уже провезла своих хозяев по всем Соединенным Штатам, где Цезарь Каскабель пользовался столь великой славой от истоков Миссисипи до Новой Англии[49]. Правда, раньше они останавливались в каждом городе Федерации, чтобы что-нибудь заработать. Теперь им незачем больше изумлять публику. Их путешествие с запада на восток было уже не артистическими гастролями, а возвращением в старушку-Европу с ее нормандскими фермами от горизонта до горизонта.

Поездка проходила весело, и скольким неподвижно стоящим домам лишь мечтать оставалось о таком счастье, как в доме на колесах. Путешественники пели, смеялись, шутили; иногда звуки корнет-а-пистона, на котором упражнялся юный Сандр, спугивали птиц, щебетавших не меньше, чем наше счастливое семейство.

Все шло замечательно, но без особых причин дни странствия не должны походить на сплошные каникулы.

— Ребята, — частенько повторял господин Каскабель, — как бы вам не заржаветь!

И во время остановок, пока упряжка отдыхала, семья работала. Не раз на этих репетициях собирались индейцы; Жан испытывал новые жонглерские приемы, Наполеона — грациозные балетные па. Сандр выворачивался чуть ли не наизнанку, как существо из каучука, госпожа Каскабель предавалась силовым упражнениям, а ее супруг чревовещал; нужно не забыть упомянуть также Жако, болтавшего без умолку в своей клетке, собак, работавших в паре, и Джона Булля, усердствовавшего в гримасах.

Заметим, однако, что Жан вовсе не пренебрегал своим учением Он читал и перечитывал несколько книг, составлявших маленькую библиотеку «Прекрасной Колесницы»: две-три книги по географии и арифметике и большие тома о различных путешествиях; он вел также «бортовой журнал», куда заносил в шутливой манере все перипетии «плавания».

— Ты станешь большим ученым! — говаривал иногда отец. — Ну, если уж тебе так хочется…

Господин Каскабель не сильно противился увлечениям своего первенца. В глубине души он так же, как и его жена, очень бы желал иметь в семье собственного «ученого».

После полудня двадцать седьмого февраля «Прекрасная Колесница» приблизилась к самому подножию Сьерра-Невады. Теперь их ожидал сопряженный с большими трудностями четырех- или пятидневный переход через горы. Как людям, так и животным предстояло преодолеть тяжелый подъем. Лошади могли не справиться с грузом на узких извилистых тропах, которые обрамляли склоны каменной громады. Хотя весна уже близилась, кое-где надвигалось ненастье. Нет ничего более страшного, чем проливные дожди, метели, сорвавшиеся с гор, шквалы в каменных ущельях, куда ветер обрушивается, как в воронку. К тому же часть маршрута проходила над вечными снегами, нужно было подняться на высоту более двух тысяч метров над уровнем моря, прежде чем открывался путь в страну мормонов.

Впрочем, господин Каскабель рассчитывал на средство, многократно испытанное в подобных ситуациях, а именно: взять в поселке на два-три дня еще пару лошадей и проводников, индейцев или американцев. Конечно, расходы значительно возрастут, но без этого не обойтись, если семья не желает переутомить свою упряжку.

Вечером двадцать седьмого февраля они достигли подножия перевала Сонора. Долины перед этим не имели крутых подъемов. Вермут и Гладиатор преодолели их без особых усилий. Но лошади не могли двигаться дальше даже с помощью всего экипажа «Прекрасной Колесницы».

Путешественники остановились недалеко от поселка, затерянного в ущельях Сьерры. Всего несколько домов, и на расстоянии двух ружейных выстрелов — ферма, куда господин Каскабель решил нанести визит тем же вечером. Он хотел найти там лошадей, которых с удовольствием примут в свою компанию Вермут и Гладиатор. Но прежде чем заночевать в незнакомом месте, нужно принять обычные меры предосторожности.

Разбив лагерь, они связались с жителями поселка, и те охотно согласились продать свежую провизию для людей и фураж для животных.

В тот вечер вопрос о «репетициях» был снят, силы путников иссякли. Позади остался трудный день, так как большую часть дороги пришлось идти пешком, чтобы облегчить работу лошадям. Господин Каскабель разрешил детям отдыхать после дневных переходов, пока они не переберутся через Сьерру.