Помоги проекту - поделись книгой:
Его тронуло ее внимание, ее готовность научиться от него всему, чего она еще не знала.
— Скоро вы будете знать все премудрости деревенской жизни.
Они постояли немного у церкви, слушая песни, исполненные радости и упования. Голоса пели так слаженно, что казалось, будто мелодия льется из одних уст, рождаясь в едином дыхании. Адичка шепотом рассказывал об иконах — среди них были привезенные из Киева; о колоколе, на котором его дед приказал выгравировать надпись: «В метель и вьюгу спасаю людей». Потом он вспомнил, что родственники, наверно, уже заждались.
Дом вдалеке сиял огнями. В Байгоре недавно установили электрогенератор, и у Белгородских быстро вошло в привычку по вечерам зажигать лампы во всех комнатах: престиж поместья от этого еще вырос, хотя злые языки утверждали, что хозяин попусту тратит деньги, пуская пыль в глаза. Адичке же было важно показать будущей жене, что ей ни в чем не придется завидовать изысканному петроградскому комфорту.
Что-то не давало Наталии покоя, пока они шли к дому.
— А в церкви есть усыпальница?
— Да. Мы пойдем туда завтра утром. Мой отец похоронен там, вы не знали?
Наталия покачала головой. Словно холодом повеяло, и неясные картины всплыли в ее памяти: стены, разрушенные огнем и водой… огромные, тощие вороны… ей даже на миг почудилось, будто она слышит их карканье… Что могло быть общего у руин из ее сна с красивой, как игрушка, церковью, в которой пел хор?
— А мы? Где похоронят нас, вы уже решили?
— Что за странный вопрос, Натали! Откуда у вас эти мрачные мысли в такой вечер?
Вдали, на опушке леса, появилась тень — силуэт лошади. Всадник скакал, перепрыгивая через изгороди, срезая дорогу напрямик по лугу. Этого искусного и смелого наездника Адичка ни с кем не мог спутать.
— Это братишка, — произнес он с нежностью. — Другого такого наездника не сыскать.
Приблизившись к дому, Миша у самой террасы перешел на рысь. Рядом с ним бежали три борзых. Эти породистые охотничьи собаки неизменно сопровождали его, когда он выезжал верхом. От полноты жизни Миша распевал во все горло: весенняя ночь кружила ему голову.
Завидев Адичку и Наталию, он перешел на шаг, давая им полюбоваться легким, словно танцующим, аллюром рыжего жеребца. Потом дал шпоры — и жеребец и борзые следом за ним вихрем унеслись прочь в облаке песка и мелких камешков.
— Я сейчас весь лес разбужу! — что было мочи кричал Миша.
Свадьбу сыграли пышно и весело. Родные, друзья, слуги и крестьяне заполонили церковь, а затем толпой хлынули на праздник, последовавший за венчанием. Много танцевали, и все на время забыли войну и тревожные слухи о бунтах и мятежах. Наконец гости начали разъезжаться.
Мария Белгородская пожелала задержаться в Байгоре еще на день. В это трудное время для нее было очень важно подольше побыть с детьми, укрепить их нерасторжимую кровную и духовную связь. Для Ольги, Адички, Игоря и Миши ее желание было свято. Им предстояла разлука, но неизменная материнская любовь осеняла и хранила их повсюду: в Москве, в Петрограде, на поле брани.
Однако час настал; коляски, которые должны были отвезти их на вокзал в Волосово, ожидали у крыльца. Все собрались в большой гостиной подле семейной иконы, той самой, которой Мария благословила Наталию и Адичку, когда они обручились, той самой, что, как говорили, спасла дом от пожара в 1907 году. По обычаю, посидели минуту-другую молча.
Мария поднялась первой и по очереди перекрестила всех. На верхней ступеньке крыльца она в последний раз крепко обняла Наталию.
— Заботься хорошенько о моем Адичке, тебе достался лучший на свете муж.
Затем Наталия расцеловалась с деверями и невестками. Все говорили ей добрые слова, всячески подбадривали.
— Ты теперь хозяйка Байгоры, — сказала напоследок Ольга. — Я уверена, что ты справишься не хуже меня. С людьми будь справедлива, но тверда. Не давай революционной заразе проникнуть в их умы и сумей себя поставить правильно.
— Да будет так! — шутливо заключил Миша.
Он достал из-под рубашки золотой медальон с гербом Белгородских и поднес его к губам, заговорщически подмигнув при этом Наталии.
Итак, частице ее, пусть всего лишь пряди волос, отныне было доверено оберегать младшего из Белгородских — мысль эта грела сердце молодой женщины. Она чувствовала себя в каком-то смысле причастной к войне. На миг ей представилось, как она, под артиллерийским огнем, героически сражается с немцами и австрияками.
Но действительность не замедлила напомнить о себе. Верховой протягивал Адичке запечатанный конверт.
Тень заботы омрачила его лицо, когда он, отойдя в сторону, прочел письмо. Читая, Адичка, по своему обыкновению, машинально поглаживал бородку, вид у него был сосредоточенный и строгий. Наконец он решился ответить на встревоженно-вопрошающий взгляд Наталии.
— В Семеновке взбунтовались крестьяне. Они сожгли амбары и держат под замком управляющего. Кажется, их подстрекают какие-то смутьяны, не из нашего уезда… Наверняка дезертиры… Я еду туда, посмотрю, что можно сделать… — Заметив, как она вздрогнула, он добавил: — Не надо бояться, Натали. Я умею с ними ладить.
— Я и не боюсь.
Она солгала, не моргнув глазом, горя желанием быть ему поддержкой во всем. Его тронуло это мужество, такое новое для нее, такое еще хрупкое. Тронуло внешнее спокойствие, которое глупец принял бы за равнодушие.
— Твоя любовь сохранит меня, — сказал он тихо. — И совсем другим тоном, сухо и холодно, — о, Наталии еще предстояло привыкнуть к этому тону, выдававшему в нем бывшего царского офицера! — бросил: — До Семеновки километров тридцать. К обеду меня не жди.
Коляски давно скрылись вдали, только облачко золотистой пыли еще стояло в теплом, душистом воздухе. День был погожий, тихий, точно такой же, как и пять предыдущих, проведенных Наталией в Байгоре. Ее внимание привлекла сирень — лиловые, белые, фиолетовые грозди, готовые вот-вот распуститься. Они расцветут уже сегодня ночью или завтра, и их дурманящий сладкий аромат будет напоминать ей о садах и парках Петрограда. Небо покрылось маленькими розовыми барашками облаков.
С раздавленной грудью, с переломанными руками, человек был еще жив. Из оставшегося невредимым рта вырывались стоны и крики. Вокруг сгрудились люди, толпа все росла.
Наталию, которая в коровнике записывала новорожденных телят, позвала одна из служанок. Сперва она только увидела обвалившуюся стену и какого-то человека, который громко кричал, созывая людей. Крестьяне и батраки толпились вокруг кого-то — или чего-то, Наталия не могла разглядеть.
Но когда она подошла ближе, люди расступились, и молодую женщину буквально вытолкнули к раненому. При виде крови, раздробленных костей и перекошенного от боли лица у нее вырвался вопль ужаса. Она потеряла сознание.
Придя в себя, Наталия обнаружила, что лежит поодаль от толпы, на опушке березовой рощицы. Двое немецких пленных, отданных под надзор Адичке, перенесли ее сюда и уложили на траву. Увидев их склонившиеся над ней внимательные, слегка испуганные лица, Наталия ощутила жгучий стыд.
Несколько дней назад с ней уже случился обморок. Это было в больнице, куда она заставила себя ходить — помогать сестрам милосердия. При всем желании, при всем искреннем стремлении оправдать ожидания родственников Наталия не вынесла вида крови и страданий. Ольга, приехавшая на лето с детьми в Байгору, успокаивала ее: она привыкнет, главное — не опускать руки. Ведь это ее первый долг — помогать ближним, не так ли?
Наталия оперлась на руку, протянутую немцем помоложе. «Спасибо», — сказала она едва слышно. Они топтались в нерешительности. «Я прекрасно себя чувствую, это просто от жары». Наталия говорила по-немецки, и пленные были ей благодарны за это. Они предложили проводить ее до дома, но она отказалась: «Ступайте в конюшню, работайте». Временами Наталии удавалось взять нужный тон — тон хозяйки Байгоры. Но только временами. Она направилась к столпившимся крестьянам и батракам.
Туда уже сбежались женщины. Не в пример молчавшим мужчинам, они причитали и плакали, махали руками, показывая на рухнувшую стену и раненого, которого уже уложили на самодельные носилки.
И тут Наталия ощутила что-то странное, доселе ей незнакомое, словно чем-то повеяло от толпы. Это «что-то» очень напоминало ярость. Подспудная ярость, безмолвная, но она сгущалась по мере того, как Наталия приближалась к людям. Она заставила себя смотреть прямо, не отводя глаз. Но одни отворачивались, другие глядели в землю. Сейчас в этих людях не было и следа того вялого безразличия, которое они выказывали ей обычно, и впервые за все время, что она жила в Байгоре, Наталия испугалась.
Ей удалось совладать со своим страхом, не ускорить шаг, не пуститься наутек. Она повернулась спиной к толпе и чувствовала, что теперь все до одного смотрят на нее. Женщины умолкли. Стало так тихо, что Наталия слышала гудение пчел над цветочными клумбами и шелест ветерка в листве молодых тополей. Потом перед ней возник дом, зеленые от мха кирпичи, увитая цветами терраса. На лужайке, в тени под большими деревьями, стояла изящная плетеная мебель, шезлонги. Няня кормила с ложечки Ольгиного младшенького, за двумя другими детьми присматривала англичанка. А куда же запропастилась неугомонная Дафна?
И Наталия выбросила из головы несчастье и безмолвную ярость батраков и крестьян.
Но позже, вспоминая тот день, она корила себя за недостаток сострадания и присутствия духа. Ей следовало самой заняться раненым, выяснить, как случилось несчастье, дознаться, почему обвалилась стена. Надо было также побеспокоиться о семье пострадавшего, поддержать его жену, детей. А она? Упала в обморок, потом показала всем спину. И пошла играть в теннис до обеда. Вот Мария — та сделала бы все, как надо. Но чуть меньше или чуть больше человечности — разве это изменило бы что-нибудь в тех страшных событиях, которые уже назревали, только она не смогла распознать их грозных предвестников?
В Сорокинске снова проходят заседания комитета по мобилизации, который я возглавляю. Патриотический порыв начала войны остался в прошлом. Люди отказываются идти в армию. Мне пришлось выдать полиции несколько дезертиров, трое из них работали на моих землях. Жатву закончили.
Олег, новый управляющий, которого мне рекомендовали родные Наталии, здесь уже неделю, но до сих пор не нашел общего языка с крестьянами. Мама и Ксения с обоими малышами приезжают завтра. Заседания в Сорокинске, Воринке и Волосове.
25 июля 1916
Мы все купались в речке. Дети ловят раков. У меня был Юрий, чьи научные познания мне весьма полезны. Я намереваюсь выделить несколько десятин под создание заповедника растений, птиц и животных, для сохранения видов, которым развитие сельского хозяйства грозит исчезновением. Байгора должна стать не только поместьем, но и созидательным центром.
Быки, закупленные в Швейцарии, прибыли вчера. Смирные и добродушные животные, такими были и наши швейцарские коровы. Теперь они раздражительны и бодливы. Российский климат? Натали в этом убеждена. Съезд помещиков в Галиче. Все против передела земельной собственности, но за аграрные реформы. Какие? Прийти к согласию невозможно.
В больнице пять новых коек, итого теперь семнадцать. Мы наняли новую акушерку, по выбору Бориса, нашего главного врача. Как и прошлым летом, один из певцов знаменитого Архангельского хора приехал из Петрограда, чтобы дирижировать нашим крестьянским хором. Волнения в двух соседних волостях подавлены быстро. У нас все спокойно.
Ксения нежно баюкала новорожденного сына, напевая ему колыбельную. Она была счастлива, произведя на свет белокурого, голубоглазого мальчика, который уже шести недель от роду был вылитый отец. «Голубые глаза Белгородских!» — воскликнул с гордостью Миша. «У всех младенцев голубые глаза», — ответила на это Ольга. Но Миша и слышать ничего не хотел. Его сын унаследует его голубые глаза, его жизнелюбие, его страсть к лошадям. Его сын станет лучшим наездником, знаменитым коневодом, офицером царской гвардии. Он назвал его Петей, в память об одном из самых любимых своих школьных друзей, который был убит мятежными солдатами близ польской границы три месяца назад.
В этот послеобеденный час было еще жарко под большими деревьями, где расположилась группка женщин: Ксения, Мария, гувернантка-англичанка и несколько соседок, приехавших на денек в Байгору. Пили чай, лимонад, ели сливы и малину со сливками.
Беседа шла без умолку. Говорили обо всем понемногу: об уборочной страде, об окончании блестящего театрального сезона в Петрограде, о прибавлениях в семействах, обсуждали слухи о намечающихся свадьбах и пение крестьянского хора.
Зашла речь и о возможности сепаратного мира с Германией — эта тема вызывала у всех разные, зачастую противоречивые чувства.
Но больше всего делились новостями о родных и друзьях, которые были на войне или усмиряли бунтовавших рабочих и крестьян. Число погибших и пропавших без вести росло день ото дня, все больше семей одевалось в траур по близким. Был ли то пример Марии? Никто из женщин не поддавался отчаянию. Все бодрились, старались смотреть на жизнь оптимистично, легко. Говорили о том, что нужно записываться в Красный Крест. Сами дочери царя по доброй воле трудились в столичных госпиталях, и их фотографии в одеждах сестер милосердия воодушевили многих.
Малыши играли на лужайке, на разостланном одеяле. Дети постарше носились по парку под предводительством развоевавшейся Дафны, при которой состояли в послушных адъютантах две сестры Наталии. Этой маленькой командирше подчинились в конце концов даже мальчики. Время от времени кто-то из них подбегал, хныча, к своей матери: Дафна исключила его из игры, Дафна дерется, Дафна обзывается. «Учись сам себя защищать, — говорила в таких случаях Мария. — Учись не ябедничать». Все эти дети вокруг вселяли в нее надежду. Бьющая в них ключом жизнь, их беспечность казались обещанием новой, лучшей и наконец-то мирной России. Поэтому она не делала различий, приглашая и соседских, и крестьянских детей играть с ее внуками.
Одна Ксения не принимала участия в разговоре. Любовь к новорожденному сыну поглощала ее целиком. Она без конца ласкала его, всматривалась в личико в ожидании улыбки, шептала ему ласковые слова и напевала песенки. Лишь иногда взгляд ее отрывался от ребенка, отыскивая среди детей старшенькую, трехлетнюю дочурку по имени Елена.
Елена с малых лет проявляла строптивый и независимый нрав, который зачастую обескураживал Ксению. Малышка не слушалась ни няню, ни мать. Авторитетом для нее был только отец. Уже дважды она отправлялась на его поиски, разглядывая следы его коня. В первый раз один крестьянин нашел ее на опушке ельника — девочка заблудилась, но не испугалась ничуть; во второй — на берегу пруда, чудо, что она не упала в воду и не утонула. В дом ее приходилось возвращать силой.
Сейчас малышка Елена сидела в стороне от других детей, под большим дубом, который называли Адичкиным, держа в руках книжку с картинками. Читать она еще не умела, но сосредоточенно склонялась над страницами, в совершенстве подражая взрослым. Ксения поклялась себе, что не будет любить маленького Петю больше дочери, и принялась мечтать о будущих детях. Она хотела четверых, не меньше — как у Ольги.
Близился вечер. Заканчивался обычный летний день, теплый и безмятежный. Казалось, будто революционные смуты, о которых сообщалось в газетах, где-то очень далеко. Искры бунта вспыхивали иногда и в уезде, но их удавалось быстро погасить.
В Байгоре крестьяне дважды собирались на сходки, требуя прирезать им землю и улучшить их жизнь. Адичка вел с ними долгие беседы. Он умел слушать крестьян, умел договориться с ними, пойти на необходимые уступки и достичь разумного компромисса. Своей твердостью, лояльностью и доскональным знанием жизни каждой крестьянской семьи он снискал авторитет, до сих пор признававшийся всеми жителями окрестных деревень.
Мария говорила, что он вдобавок обладает редким даром завоевывать сердца.
Кто-кто, а Мария знала, что это дорогого стоит. Она еще помнила поместье во времена Адичкиного деда, князя Константина Белгородского. Мария восхищалась новшествами, которые он привнес, — от разведения рысаков и лесопосадок до борьбы с пьянством и неграмотностью. Кто, как не он, построил разом школу, церковь и больницу? Но никаких иных реформ он не признавал и был ярым противником новых веяний, призывавших к справедливости и равенству.
Вся волость помнила, как жестоко он подавил попытку крестьянского бунта, призвав на помощь войска. В прибывшем полку служил его собственный внук, Игорь, которому было тогда восемнадцать лет.
Сражение было недолгим, но обе стороны понесли потери. А затем последовала расправа. Крестьян расстреливали и вешали без всякого суда. Мария знала, что эти кровавые воспоминания до сих пор не дают покоя ее сыну Игорю.
Игорь не мог забыть тот страшный августовский вечер 1905 года, когда на его глазах повесили больше десятка человек, среди них были его друзья детства; он помнил мольбу на их лицах, помнил скорбь и ненависть их родных. Он тогда поклялся себе избрать какое угодно поприще, только не военное, и пошел служить по гражданскому ведомству. Впрочем, у него и выбора не было. После тяжелого ранения в легкое его признали непригодным к военной службе. Но в 1914 году, когда началась война с Германией, Игорь организовал и сам возглавил передвижную санитарную часть, выезжавшую на самые опасные участки фронта. Как и миллионами молодых русских, им руководил высокий патриотизм. Защищать родину — это был тогда единственный выбор, объединивший всех. Какое-то время даже казалось, будто революционный пыл угас, иссяк сам собой.
Но поражения на фронтах, разгром русских войск, тысячи убитых и пленных очень скоро разрушили это единение. Приходилось мобилизовывать все новые и новые части, и конца этому не было видно. К осени 1915 года немецкие войска заняли Польшу, Галицию и прибалтийские губернии.
Игорь, во главе своей санитарной части, участвовал в сражениях на разных фронтах в России и за ее пределами. Так он мог служить своей стране, не проливая при этом ни капли крови. Спасая человеческие жизни, вместо того чтобы подавлять стачки и восстания, он надеялся забыть ту августовскую бойню в 1905 году. Но об этом Игорь никогда не говорил.
Мария тревожилась, видя, как он замкнут в себе, как одинок. Игорь и ребенком все больше молчал. Почему он так не похож на Ольгу, Адичку и Мишу? Мария уповала на любовь женщины, которая заставит его выйти из своей раковины. А Игорь женился на Екатерине, против которой Мария ничего не имела, кроме одного — эта женщина была ему не пара.
Екатерина была еще в Петрограде и каждую неделю измышляла новый предлог, чтобы отложить приезд в Байгору. Игорь со своей частью находился близ польской границы. Мария уже несколько дней не получала писем, но не слишком тревожилась: Игорь вообще писал редко. Не в пример ему, Адичка, когда они разлучались, присылал матери каждый день по длинному письму, такому подробному, что ей потом еще долго казалось, будто сын рядом с ней.
Оттого что Мария, задумавшись, умолкла, общий разговор распался. Все постепенно погружались в дремоту, радуясь малейшему дуновению ветерка. Две пожилые соседки уже спали в креслах, широко раскрыв рты. Малышей, возившихся на одеяле, в этот предвечерний час, верно, тоже сморило: их больше не было слышно. Запах свежескошенной травы говорил о том, что крестьяне начали косьбу на лугах, примыкавших к усадьбе.
Наталия, в светлом платье, с садовыми ножницами и корзиной в руках, срезала розы для гостей. Волосы ее успели отрасти на несколько сантиметров и красиво обрамляли овал лица. Хотя она постоянно носила соломенную шляпу, кожа ее утратила городскую бледность. Посмуглевшая от солнца, похудевшая, Наталия выглядела совсем подростком.
Одни восхищались ею, других она раздражала. Но она была — княгиня Белгородская, хозяйка Байгоры, и с этим приходилось считаться всем. Ее молодость сбивала с толку. «Адичка женился на ребенке», — говорили за ее спиной. И в самом деле, Наталия не спешила присоединиться к компании замужних матрон.
Она играла в теннис как мальчишка, ездила вместе с мужем верхом, читала, музицировала, вводила кое-какие новшества.
Розарий, в котором она сейчас возилась, был ее детищем. Наталия затеяла его втайне от Адички, желая сделать ему сюрприз. Розарий был разбит рядом с большим огородом и перекрыл проселок, по которому крестьяне ходили в соседнюю деревню. Лишившись кратчайшего пути, они приняли в штыки и розарий, и хозяйку. Нашлись такие, что вытоптали ночью первые саженцы. Какой-то мальчишка запустил в Наталию камнем, поранив ей руку. При виде собственной крови молодая женщина едва не отказалась от своего замысла — по крайней мере, подумала, не перенести ли розарий в другое место. Но поддаваться угрозам — это было не в ее характере. Крестьяне или кто другой — не все ли равно: она беспечно махнула рукой на их враждебность, уверенная в своем праве. Адичка, узнав о распре задним числом, не стал осуждать жену. Однако взял с нее обещание впредь ничего не предпринимать, не посоветовавшись с ним.
Наталия сделала крюк, чтобы не показываться на глаза женщинам с детишками. Весь день ее не было дома, она каталась на лодке по пруду с сестрами, наведывалась к лошадям и коровам, садовничала. Она была перепачкана, все руки в царапинах от колючек. С платья свисала наполовину оторванная оборка, шнурки от ботинок потерялись. Вдобавок она сильно вспотела.
Обходя дом сзади, Наталия услышала жалобное пение скрипки. Это музицировал Адичка, закончив дневные труды. Ему было необходимо хоть ненадолго отвлечься от забот, почувствовать себя свободным. Только после этого он мог выйти к домашним.
Наталия бесшумно подкралась к кабинету мужа, расположенному на первом этаже, рядом с кухней. Окно было распахнуто настежь.
Адичка стоял к ней спиной и, прижав скрипку подбородком к плечу, играл. Он водил смычком по струнам то страстно, то нежно. Сердце Наталии сжалось от внезапного волнения.
Подчеркнуто строгий кабинет, стены которого закрывали шкафы с книгами и папками, вдруг стал праздничным и приветливым. Какая-то благодать, неизъяснимая и в то же время земная, исходила от Адички, когда он играл. «Как я люблю его!» — подумала Наталия. И ей захотелось крикнуть ему это.
Словно почувствовав ее присутствие, Адичка обернулся. Он увидел стоявшую против света Наталию и ощутил прилив счастья. В соломенной шляпе, с корзиной роз она показалась ему такой красивой — и такой трогательной в измятом платье. Ее руки с черными ногтями заставили его улыбнуться, а пятнышки малинового сока подле губ ему захотелось поцеловать. Он опустил смычок.
— Чайковский, Концерт для скрипки, — сказал он. — Чересчур русский на твой вкус.
Она уловила нежность, скрывавшуюся за этой нарочитой иронией, и ответила в том же тоне:
— Концерт для скрипки, понятно, но без оркестра.
И не удержалась от искушения продемонстрировать ему свои новые познания, полученные от него и для него:
— Ре мажор, опус тридцать пять.
Для этих двоих, кажется, весь остальной мир перестал существовать. Мужчина стоит в проеме окна со скрипкой в одной руке и смычком в другой. Он среднего роста, в потертом френче, какие много носили в десятые годы. Коротко подстриженная темная бородка узкой линией очерчивает щеки и подбородок. Она почти не скрывает их форму, округлую, немного детскую, которая — если всмотреться внимательнее — не вяжется с невольной суровостью верхней части лица и пронзительным взглядом.
По другую сторону окна, в саду, стоит в профиль молодая женщина в белом платье, у ее ног корзина, полная роз. Сдвинутая на затылок соломенная шляпа позволяет разглядеть высокий лоб, четкий рисунок носа и подбородка.
Золотые лучи летнего солнца освещают две фигуры по разные стороны окна и все остальное, что уместилось на фотографии: комнату за спиной мужчины, кусок дома и сада.
Эта фотография в коричневых тонах больше предыдущих, она занимает целую страницу в альбоме. Чья-то рука старательно подписала внизу: «Дядя Адичка и тетя Наталия, Байгора, июль 1916». Соседние фотографии усиливают ощущение безмятежного счастья на лоне природы.
На них — женщины и детишки в тени больших деревьев на лужайке. Огромный дуб, под ним спят три борзые собаки. Можно узнать Адичку: он стоит подбоченясь и разговаривает с крестьянином, одетым в русскую рубаху, рядом стадо коров. Двое молодых мужчин позируют верхом на лошадях. Один в штатском, другой в военной форме. Позади них — крыльцо с лавровыми кустами по бокам, терраса, кусок кирпичного дома.
Сценки обыденной жизни оживают на каждой странице, на каждой старой коричневой фотографии. Та же старательная рука прилежно уточняет всякий раз, кто на них запечатлен.
Поделиться книгой: