Интервью с инвестором

– И Россия тоже закодирована и тоже как цивилизация, а не отдельно взятая страна, имеет свою историческую симметрию, которая точнее, чем что-либо, обозначает ее будущее пространство. Китай в устремлениях к своей исторической симметрии уже разбужен, он на верном пути к ее достижению. Россия еще нет… Вот это я в упомянутом журнале опубликовал. Но увлекся, я там в ряде мест некорректен, желаемое выдаю за действительное, что не годится. Тем не менее эту статью у меня выхватывают многие журналы. В переработанном (и во многом уточненном) виде я ее поместил и в новом издании моей книги «Развитие экономики России за 100 лет», вышедшей в свет с изменениями и дополнениями буквально на днях в издательстве «Экономика».

– Ваша детская мечта?

– Быть летчиком. Дело в том, что у меня отец был машинистом, брал меня иногда на паровоз, а там мне не хватало скорости… Ее не хватает мне и сегодня…

– Какими видами спорта вы увлекаетесь?

– Я играл в футбол, лет пять тому назад прекратил. Всю жизнь увлекался и некоторыми другими активными спортивными играми: и волейболом, и баскетболом, и теннисом. Между прочим, в студенческие годы я имел первый разряд по футболу, получил звание кандидата в мастера спорта, играл в профессиональной команде. Прилично играю в шахматы и… вист. Нет партнеров… Молодежь играет плохо, «а те далече»… Незабвенный П.П. Маслов, Альгис Журайтис, дирижер и даже гений Святослав Теофилович Рихтер.

– Я правильно помню, что вы были самым молодым доктором наук?

– Да, в свое время я в 33 года стал доктором экономических наук, что было тогда в моей области науки новинкой.

– Как и где вы предпочитаете отдыхать?

– Для меня отдых – это смена работы. Я люблю те дни и месяцы, в которые мне удавалось, отдыхая, строить. Я всю жизнь строил. И в студенческие годы, когда ездил со стройотрядами на заработки, и на каникулах у родителей строил, строил десяток лет собственную дачу. И построил… Многие хвалят… Впрочем, лично мною выстроенная дача, как и все, что у меня строят на малой родине, в Закарпатье, сама по себе большая и во многих отношениях добротная, в течение года на 90 % пустует…

– И строили сами или помогали строителям?

– Больше помогал, меня можно назвать подмастерьем (ныне в дипломе пишут – бакалавр). До мастера (ныне это магистр) не дотянул. Не было базового образования. Не прошел советскую школу ПТУ. Правда, какие-то работы я умею (и люблю) делать качественно, например столярку. По сей день, имея склонность к этому делу, занимаюсь рамами – изготавливаю, полирую, реставрирую… Кое-что получается. Люблю работать с белым камнем, которого в Москве, к сожалению, нет. Возить из Закарпатья, где я родился, дорого.

– Вы эмоциональный человек?

– Чрезмерно.

– Легко идете на риск?

– Туго.

– Вы знаете свой порог риска? Ну, как у людей, когда водку пьют. Допустим, можно три рюмки, четвертая – все, скосит.

– Абсолютно четко. Никогда не перепивал.

– Вы доверяете своей интуиции?

– Ненавижу.

– Ненавидите интуицию или ненавидите доверять?

– Интуицию.

– Она вас обманывает?

– Это на грани провидения. Наоборот, все точно подсказывает.

– А почему тогда ненавидите?

– Потому что она предсказывает и плохое.

– Так это же хорошо. Предупрежден – значит, вооружен.

– Многое, в том числе дату своей смерти, предпочитаю не знать.

– Нет, ну это, грубо говоря, из тысячи моментов всего лишь один… Здесь уже идет арифметика. Мне кажется, лучше знать тысячу, один – это погрешность.

– Нет, я в интуиции усматриваю загадывание, а это всегда чревато.

– Так вы бы хотели, чтобы интуиция у вас была меньше развита?

– Да.

– Как вы проводите свободное время?

– В работе.

– А если не работать?

– В свободное время я работаю еще больше, чем в рабочее.

– Телевизор смотрите хотя бы?

– Только ночами. И только новости и игровые виды спорта.

– Вы бываете в театре, кино? Какие жанры предпочитаете?

– В театр не хожу, потому что театр исчез. Не смотреть же пьесы вроде «Русское варенье» или «Из жизни кур», где все про то, что «умом варенье не понять», а кур «аршином не измерить».

– Вы считаете, что в России театр умер?

– Да. Театр – это актеры, а их нет. Шаркая ногами и шепелявя губами, старые почили, а те, которые, слава богу, не почили, ушли в политику, а молодые, как на конкурсе Интервидения, все похожи, все на одно лицо… Словом, остались одни как их там… смердючки или сердючки.

– Есть профессия, но нет таланта?

– Любой актер – это личность, сооружение, синтез харизмы, призвания, достоинств, он прежде всего носитель добропорядочности. И, наконец, в театре должна быть абсолютная преданность своему делу, на сцене нужно жить, а не быть!

– Вы считаете, что актеры сегодня размениваются по пустякам?

– Нет, не считаю. Разменивать нечего. Эти люди зарабатывают деньги на антрепризах. Грошовые, кстати, деньги. Лучше бы они грузили мешки с капустой на Павелецком вокзале. Ведь тогда актерской правды на свете было бы больше… И платят лучше, и пользы больше.

– Ясно. А из западных артистов есть кто-нибудь, кого можно считать артистом?

– Роберт де Ниро. Может, потому, что похож на меня.

– А из тех, кто не похож?

– Конечно, есть. Особенно много наших непризнанных актеров-самодуров, вроде нелепо погибшего Михаила Евдокимова в чине губернатора. Я ведь отрицательно отношусь не к актерам и тем более их тяжелой и во многом неблагодарной работе. Я презираю в актерском деле фиглярство. Купленная, инсценированная, роботизированная публика. Убери среду, убери шум, убери «фанеру» – и актера нет. А пружина, хребет настоящий в любом представлении и прежде всего в кино как в массовом представлении – это сам талант, плюс к уже названным трем характеристикам в кино необходима внешность. Это должны быть красивые люди, а нам вместо красивых подсовывают ожиревших, напомаженных либо роботизированных петрушек. Театр как представление я высоко ценю. Евгения Леонова любил, его игру. Иннокентия Смоктуновского любил. Они были самой легкостью, артистичностью, изящностью. Я ходил на концерт, когда сюда приезжали три великих тенора, посетил концерт Лучано Паваротти, когда он приезжал отдельно. Дорогое удовольствие. Слушал Стинга, когда он был здесь. Мне очень нравится Карел Гот (еще и потому, что похож на меня), ходил на его концерт в Кремлевский дворец, группа Space – был на их выступлении в Олимпийском. На Джорджа Бенсона ходил. На Паваротти и Хосе Каррераса ходил в Женеве, опять-таки гонялся за голосом Лучано во Флоренции. Люблю Хворостовского, который в России практически не поет. С женой пару раз в год ходили в Большой, пока его не разбомбили.

– А к Высоцкому как относитесь?

– Очень прозаически. Он лично для меня не знамение, я не вижу в нем гениальности. Талант да, гениальность – нет.

– Но написано не менее полутора тысяч песен.

– Может быть, их столько. Но в них эксплуатируется униженная среда униженных, включая и Высоцкого, который и сам был унижен.

– Почему?

– Потому что песни Высоцкого не возвышают, не вырывают человека из безысходности. Поэтизируя удалую тоску, они по преимуществу зовут человека навеки оставаться в ней. Очищения и, следовательно, спасения в них нет. И кроме того, претит во многом надуманное о нем. В сущности, он не был одинок, он не был диссидент. Впрочем, и властями в отличие от многих других он был преследуем умеренно. Ему в жизни скорее везло, чем не везло. Диссидентом его сделали. Для диссидентов тех лет он был находка. Мне кажется, Высоцкий как продукт времени, а не отдельно взятая личность сегодня был бы невозможен.

– Хорошо, а кто певец народа тогда получается?

– Разные певцы у народа. Но тот же Шаляпин, Козловский, Лемешев…

– А советский период? Мне кажется, Высоцкий – это классика.

– Это вряд ли! Это как раз антиклассика. На таком голосе, с такими поэтическими рифмами классика не строится. Советская классика – это Евгений Мартынов, Юрий Гуляев, Муслим Магомаев, Анна Герман…

Классика советская – это Есенин, Блок, Маяковский, Симонов, Твардовский…

– Но Высоцкого же любили, слушали.

– Любили диссиденты, слушали лагеря, тешились неудачники. Но не народ. Народ нуждался (продолжает нуждаться и теперь) во много большем. Его «Зин, не бузи» – это находка? И что же это за находки, и что же это за народное? Это певец, который служил, выполнял функцию певца диссидентов.

– Как «Эхо Москвы» сегодня. Нужно, чтобы в стране был красный уголок.

– Ну, это «Эхо Москвы» теперешнее. Да, но не Москвы и тем более не народное это… Поймите, я не Высоцкого не люблю, я не люблю тот образ, который ему диссиденты создали.

– Значит, Высоцкий, в принципе, был нормальный?

– Не то слово. Это была глыба, это была личность, это был талант. И справедливости ради надо сказать, что его образ так и остался в памяти многих людей, в том числе в моей памяти. У меня иногда создается впечатление, что обид больше оттого, что нормальные люди и теперь образ Высоцкого не искажают, а воспринимают таким, каким он на самом деле был.

– Вы увлекаетесь живописью?