Помоги проекту - поделись книгой:
— К чему эти вопросы, Килькель? — рявкнул Руди. — Новая голова нужна четверым из нас! Бросай скорее кости!
Шатаясь и постанывая, в дом ввалился Шютц. Его тело в нижней части было уродливо раздуто — всё-таки жена Ганса была женщиной весьма тучной. При маленькой голове, узкой впалой груди и тонких ручках, полный живот делал Шютца похожим на чудовищного карлика. Его слабые ножки подогнулись, когда он встал на них, и еле удержали пухлый живот.
— А вот и Шютц, любитель выпивки! — завопил Зиберт, услышав его шаги. — Пощупайте его, каким он стал аппетитным, каким сочным и мягким!
— И впрямь! — заржал Гюнт, хватая Шютца волосатой ручищей остенвальдского бочара. — Слушай, Шютц, а ты, случаем, не беременный?
Его шутка была встречена взрывом хохота. Рука Гюнта проникла между толстыми женскими бёдрами и нащупала волосатую ложбинку, от прикосновения к которой лицо Гюнта расплылось в ухмылке.
— Ляжешь под меня, милашка, — проревел он. — Может, хоть на что-то ты сгодишься…
— Начинай первым, Гюнт, — пуская от вожделения слюну, прохрипел Зиберт. — А я после тебя!
Ганс, вытаращив глаза, смотрел, как один слепой повалил другого на пол и схватился за его толстые ягодицы. Он сразу узнал эти ягодицы, узнал и дебелый живот, на котором темнели два родимых пятна…
— Лизхен! — провопил он исступлённо. — Лизхен! Лизхен!..
— Кричи, кричи, — Зиберт на миг обернулся в его сторону. — Мы и твою задницу себе заберём…
Обезумевший Ганс повторял имя жены, глядя, как Гюнт обхватил ручищей свой внушительных размеров член, принадлежавший то ли остенвальдскому бочару, то ли несчастному Алоизу, то ли ещё кому-то, и, наклонившись над Шютцем, шире раздвинул его толстые бёдра…
— Лизхен, Лизхен, — доносилось с чердака, но на эти крики уже никто не обращал внимание.
Слепцы столпились вокруг Гюнта и Шютца, с жадным любопытством тянули к ним руки, касались пальцами влажного влагалища Шютца и твёрдого члена Гюнта.
Гюнт не спеша, со смачным хряком, ввёл свой уд в вожделенную расселину и задвигался всем телом.
— Кончил? Ещё нет? — Зиберт чутко прислушивался к его участившемуся дыханию. — Ну, хватит с тебя, дай другим…
— А-а-а-а… — застонал наконец Гюнт и судорожно задёргался.
Он отвалился от Шютца и, отдуваясь, растянулся рядом на полу.
Его место на бывшем хозяйкином животе занял Зиберт. Первым делом он закатил хнычущему Шютцу оплеуху.
— Вот тебе, получи! — прорычал он. — На всю жизнь запомнишь тот стаканчик, который отшиб у тебя память… Ну, шире ноги, фройляйн Шютц!
Ганс, метавшийся по чердаку, едва не вывалился в люк. Лишь в самый последний момент он схватился за его края и отпрянул от отверстия. «Лизхен, Лизхен…» — повторял он.
— Мы развлекаемся, забыв, что скоро рассвет, — раздался гнусавый голос Андреаса. — Этак мы можем не успеть разделать второй труп! Давайте-ка лучше бросать кости. Перво-наперво разыграем правую руку…
Писарь снова заизвивался и застонал, но его быстро угомонили несколькими увесистыми ударами палкой. По полу со стуком покатились кости.
Внезапно на заднем дворе прокричал петух. Слепцы замерли.
— Я так и знал, — прошептал Андреас.
— Заклинания больше не действуют! — проговорил Руди.
— Вы слишком долго возились с этим дураком Шютцем и потеряли драгоценное время, — раздражённо сказал Гюнт. — Давай, Зиберт, продолжай скачку, коли начал, и по-быстрому уберёмся отсюда.
— Хорошо бы сначала обыскать дом, может, здесь золотишко припрятано, — сказал Николаус и двинулся вдоль стены, ощупывая руками все попадавшиеся ему предметы.
Слепцы разбрелись по дому. Зиберт, взгромоздившийся на Шютца, дёргался всем телом и сладострастно стонал.
Внезапно слепцы притихли, навострив слух.
К дому приближались три крестьянина из ближней деревни, нанятых Гансом для ремонта хлева. Послышался громкий голос одного из них:
— Что-то не выходит встречать нас хозяйка! Ещё спит, что ли?
— Хозяин точно спит, — отозвался другой голос. — Вчера, я слышал, он ездил в город. Небось теперь не скоро прочухается!
— Даже печь не затопили — вон труба не дымит, — говорил третий. — Не поесть нам сегодня свежего хлебушка…
Слепцы ринулись к двери, толкая друг друга.
— Стойте! — зашептал Килькель. — Неужели мы так и бросил это здоровое, сильное тело? — Он подскочил к писарю. — Возьмём его с собой! До полуночи спрячем где-нибудь в лесу, а в полночь задушим и поделим!
— Нас увидят с ним, — возразил Руди.
— А может, Килькель прав? — поддержал товарища Николаус. — Ведь теперь не скоро нам представится случай убить человека и произнести над трупом заклинание. Магические формулы действуют только при молодой луне и при особом сочетании звёзд, а оно бывает далеко не каждый год…
Гюнт обернулся к нему.
— Ты получил сегодня новую ногу?
— Получил.
— Ну и хватит с тебя.
— Но мне ещё нужны новые голова, торс и левая рука!
— А сгореть живьём на костре не хочешь? Убираться надо отсюда, пока они ещё далеко… — Гюнт задержался возле писаря. — Заодно мужика надо зарезать, чтоб не болтал…
И он дважды всадил Герштеккеру в грудь нож.
— Нужное сочетание звёзд бывает даже не каждые десять лет… — стонал Шютц, выходя из дома последним. — Кто скажет, сколько ещё мне придётся обходиться гнилой культёй вместо руки?
— А мне — грудью, на которой свалялась кожа и из прорех торчат голые рёбра? — подхватил Андреас.
— Тише вы, чёрт бы вас всех побрал! — зашипел на них Зиберт. — Молитесь сатане, чтоб нас не заметили!
Он шёл впереди, ведя ватагу к тропе, которая ныряла в тень под раскидистыми дубами. Его палка ловко ощупывала дорогу. За него цеплялся Гюнт, который на этот раз не стучал колотушкой; за Гюнтом хромал Килькель; Руди, очень довольный своей новой левой рукой, впился ею в плечо бредущего перед ним Николауса; за Руди шёл Андреас; замыкал процессию широкозадый неуклюжий Шютц, постанывающий и поёживающийся.
Слепцы скрылись за деревьями в тот момент, когда на противоположной стороне поляны показались молодые работники.
Беззаботно посвистывая, молодцы распахнули калитку и вошли во двор. Тут им сразу бросилось в глаза мёртвое тело, в котором они узнали хозяйку дома. А вглядевшись в труп, они побледнели: тело было раздето догола, и там, где должны были находиться дородный женский живот и бёдра, желтел худой, иссохшийся, изборождённый застарелыми язвами живот, производивший чудовищное впечатление своей жуткой несовместимостью с остальным телом. Но особенно поражали дряблые мужские органы, висящие между худыми бёдрами хозяйки!
Работники попятились, не сводя глаз с уродливого трупа. Не осмеливаясь приблизиться к мертвецу, они двинулись вдоль забора и, дрожа от страха, вошли в дом. В дверях они остановились, поражённые ещё больше. На лавке лежал труп, сочившийся кровью, а на полу распласталось что-то совсем уж невиданное: безголовое человеческое тело, словно составленное из частей других тел. Ноги и руки его высохли, кожа растрескалась, в гнойных ранах на животе чернели выступающие кишки. Мертвец казался выходцем из преисподней, страшным порождением Сил Тьмы, явно посетивших нынешней ночью этот уединённый дом.
Внезапно откуда-то сверху раздался дикий, пронзительный вопль:
— Лизхен!
В чердачном люке на потолке показалось бледное перекошенное лицо Ганса Кмоха.
— Лизхен! Лизхен! Лизхен! — повторял несчастный хозяин.
Работники бросились вон из дома.
В тот день на участке Кмоха побывали священник и управляющий барона, но ничего толком от Ганса они не добились. К полудню он впал в забытьё, а к вечеру умер. Все сошлись на том, что дом и впрямь посетила нечистая сила.
Селиться на этом месте никто не захотел. На следующий год поляна заросла молодым лесом, а ещё через несколько лет заброшенная, с провалившейся крышей изба Ганса Кмоха и вовсе скрылась в буйной лесной поросли.
Слепцы, убравшись отсюда, поспешили покинуть и окрестности Тюбингена, где люди могли узнать головы Алоиза и бочара из Остенвальда.
Больше о слепцах ничего не известно. След их затерялся на пыльных и беспокойных дорогах средневековой Германии, и их зловещая тайна сгинула вместе с ними.
1994 г.
СИЦИЛИЙСКИЕ НОЧНЫЕ ЗАБАВЫ
В Сицилии, близ города Тропани, в старину был монастырь, в котором жили монахини-бенедиктинки. Настоятельницей у них была мать Лициния, женщина весьма суеверная и ко времени нашего повествования уже пожилая. Случилось так, что в Трапани прибыл её родной брат по имени Джилиоло. По городу сразу прошёл слух, что у него есть рекомендательные письма от римских кардиналов и что он знаком с самим Папой. Слух этот, надо сказать, распространяла не кто иная, как сама Лициния, которой было прекрасно известно, что братец прибыл не из Рима, а из заштатного городишки Анконы. Приняв там монашеский постриг, Джилиоло вскоре был обвинён в прелюбодеянии и вынужден был бежать оттуда. И никаких рекомендательных писем он не имел, единственное письмо, которое он показывал всем и каждому, было фальшивым, сочинённым за несколько монет неким писарем в какой-то придорожной таверне.
В Трапани Джилиоло втёрся в доверие к местным церковным властям, и не прошло и полугода, как на службах в городском кафедральном соборе они стоял уже рядом с епископом, что весьма повысило беглого монаха в глазах горожан. Немало способствовала этому и представительная внешность Джилиоло. Ему было сорок лет, он был полноват, имел выпуклый живот, белые пухлые руки и одутловатое лицо, с которого не сходило выражение благостности и умиления. Исповедаться у него считали за честь знатнейшие дамы города. Редкий прохожий, завидев его, не остановится и не испросит у него благословения.
Лициния добилась назначения Джилиоло смотрителем в монастырь. Беглый монах получил возможность бывать за его высокими стенами когда хотел, зачастую задерживаясь в нём по нескольку дней. Здесь, среди молодых монашек, порочные наклонности вновь взыграли в душе распутника. Отличный повод сойтись с девушками давали исповеди и уединённые собеседования, которые он не без умысла ввёл в монастырский обиход. Приведя к себе в келью хорошенькую послушницу, он заводил с ней речь о праматери Еве и о первородном грехе, расспрашивал девушку о её сокровенных помыслах. При этом его руки как бы невзначай касались её нежных рук и плеч. Большинство монашек столь явные намёки похоти прекрасно понимало, а уж опытный развратник Джилиоло по их взглядам и смущённому трепету сразу видел, какая из них готова на большее, а какая, помня о данном ею обете целомудрия, начнёт упираться и оказывать сопротивление. Строптивых он на первых порах оставлял в покое, ища другие способы подступиться к ним. Зато с теми, кто отзывался на его ласки, он не церемонился. Уже при следующей «отеческой» беседе он чуть ли не с первых минут начинал их обнимать и лезть им под подол.
Многие из девушек попали в обитель не по собственному желанию, а волей обстоятельств. Они томились от скуки и однообразия монастырской жизни, и неудивительно, что среди них нашлись такие, кто уступил греховным притязаниям Джилиоло. В своей келье он завёл широкую кровать, покрытую матрацем более мягким, чем полагалось по монастырскому уставу. На ней и происходили его игрища с монашками. Джилиоло нравилось целовать их в самые укромные места, тискать их груди и ягодицы, засовывать палец им в рот и во влажную промежность между ног. В начале любовной игры его обращение с совращённой им девушкой ещё сохраняло видимость нежности и благоприличия, но по мере того, как страсть его разыгрывалась, ласки его становились грубее, а объятия — туже. Вскоре маска обходительности совершенно спадала с его лица, оно хищно искажалось, он мял и кусал обнажённое тело, запускал в него ногти, из его горла вырывался рёв терзающего добычу зверя. Это рёв пугал девушку больше, чем свирепость его ласк, особенно если она была с ним впервые. Она стонала от боли, но её стоны и болезненные содрогания лишь подогревали страсть распутника. Именно в эти мгновения он погружал своё отвердевшее удилище в вожделенную щель…
Как ни удивительно, но многим соблазнённым им нравилось подобное обхождение. Целое лето Джилиоло наслаждался жизнью. Но в начале осени случилось событие, сильно его обеспокоившее. Сандра — высокая стройная семнадцатилетняя девушка, одна из первых отдавшихся ему, почувствовала, что ожидает ребёнка.
Она открылась развратнику, явившись к нему в келью, и со слезами умоляла придумать что-нибудь, что могло бы отвести от неё гнев настоятельницы. Джилиоло в смятении хмурил лоб. Монашкам запрещалось покидать обитель, но сюда наведывались их родственники и люди епископа, так что о беременности Сандры могли узнать в городе. Джилиоло грозили неприятности настолько крупные, что он даже боялся помыслить о них. Ему вспомнился монах, которого за надругательство над юной монашкой публично повесили на главной площади Анконы. Лихорадочно расхаживая по келье, Джилиоло воображал, будто не тот монах, а он сам поднимается на помост с виселицей, и страх ледяными пальцами сжимал его грудь…
Прикидывая разные возможности, он в конце концов утвердился в мысли, что Сандре лучше всего скоропостижно умереть. Причём умереть так, чтобы на него, Джилиоло, не пало и тени подозрения.
Размышляя о том, как лучше всего осуществить задуманное, он вспомнил старинную легенду, которую ему в один из первых дней его приезда сюда рассказал старик ризничий. В подвале монастыря с давних пор существует обширный склеп, куда когда-то, в давние времена, складывали тела скончавшихся горожан. Постоянная прохлада и сухой воздух склепа препятствовали разложению тел, отчего казалось, будто в стенных нишах и открытых каменных гробах вечным сном спят живые люди. Легенда гласит, что однажды в монастырском подвале был похоронен богатый торговец, о котором было известно, что в жизни своей он много грешил. Ночь после его похорон выдалась бурной: над Трапани и окрестностями сверкали молнии, грохотал гром и бушевало море, накатывая на берег огромные валы. В ту ночь сам собой звонил монастырский колокол и в подвале монастыря встали из своих гробов мертвецы. Наутро люди, войдя туда, увидели, что тело греховодника сброшено со смертного одра и растерзано в клочья. Никто не сомневался, что это было сделано руками оживших мертвецов по воле Высших Сил. На богобоязненных жителей Трапани это событие произвело настолько сильное впечатление, что они перестали хоронить в монастырском подвале своих умерших. Между хранилищем и нижнем пределом церкви поставили решётку с железной дверью. Дверь заперли на два крепких замка. В легенду эту настолько уверовали, что к подвальной решётке иногда подходили монахини, чтобы помолиться и испросить у покойников заступничества на небесах.
Легенда о ночи оживших мертвецов натолкнула Джилиоло на поистине дьявольский план. Выведав у Сандры, что никто во всём монастыре, кроме них двоих, не знает о её беременности, он объявил ей, что в одну из ближайших ночей они должны спуститься в подвал и покаяться в грехе перед выбитым там на стене изображением Богоматери. Ночь Джилиоло выбрал бурную, когда на небе носились тучи и волновалось море. В полночь к нему явилась Сандра. Они вдвоём спустились в подвал. Накануне монах выкрал у ризничего ключи от решётчатой двери, так что замки не стали для него преградой. Он отворил их и вместе с девушкой вступил в мрачное жилище покойников. Они двинулись между ниш и открытых гробов, стоявших на каменных постаментах. Колеблющийся огонёк свечи выхватывал из тьмы страшные оскаленные лица покойников. Джилиоло держал Сандру за руку, как бы ободряя её. Перед изображением Богоматери Сандра поставила свечу на пол, опустилась на колени и наклонила свою русую головку.
Джилиоло встал позади неё и чутко прислушался. Ни единого звука не доносилось со стороны распахнутой двери. Монах бесшумно приблизился к дрожащей девушке, рывком откинул с её головы капюшон и вцепился пальцами в хрупкую шею. Хрустнули ломаемые ключицы. По телу несчастной прокатилась судорога. Джилиоло опрокинул её на пол и налёг на неё, не выпуская шеи. Содрогания агонизирующего тела сладостной дрожью отозвались в его чреслах. Ощущение, испытанное им, было новым и неожиданно острым. Помертвелое лицо Сандры запрокинулось, изо рта вырвался хрип. Последняя дрожь умирающей вызвала бурное извержение семени у Джилиоло, этого чудовища в человеческом облике. В исступлении он продолжал сдавливать шею уже мёртвой девушки и, урча, как пёс, грызть её лицо.
Лишь через полчаса, когда труп покрылся ранами от его ногтей и зубов, он отвалился от несчастной и перевёл дыхание. Вытерев о плащ Сандры перепачканные кровью руки, он приступил ко второй части своего сатанинского замысла. Он вытащил из ближайшего гроба лежавшего там мертвеца и опустил его на пол рядом с трупом девушки. Тело покойника он привалил почти вплотную к Сандре. Оскаленные зубы черепа прижал к голому окровавленному плечу, чтобы казалось, будто мертвец кусает девушку, а руку покойника положил на её лицо. Скрюченный высохший палец мертвеца он запихнул девушке в рот, так что этот палец едва не оторвался. Отступив на шаг и полюбовавшись созданной им картиной, Джилионо принялся стаскивать с гробов и извлекать из стенных ниш других покойников и подтаскивать к Сандре, чтобы казалось, будто они тоже участвуют в кошмарной оргии. Он изобразил сцену борьбы двух покойников за обладание интимным органом девушки. Палец одного из них он засунул прямо ей в щель. Череп этого мертвеца был оскален, отчего похоже было, что он улыбается. Это особенно понравилось нечестивцу. Он даже засмеялся, воображая, как оцепенеет от ужаса тот, кто войдёт в склеп и увидит эту страшную картину.
Он кинул на труп Сандры ключи от входа в склеп и бросился прочь из подземелья, оставив дверь распахнутой. Тёмными монастырскими коридорами он прокрался на колокольню. Здесь уже явственно слышались раскаты грома и отдалённый грохот морских валов. Джилиоло вцепился в верёвку колокола и несколько раз позвонил. Когда он спускался по винтовой лестнице, колокол ещё гудел, разливая звук по сумрачным залам и галереям. Никто не видел, как Джилиоло добрался до своей кельи и заперся в ней.
Наутро старик ризничий, обходя подвалы, увидел открытую дверь в усыпальницу и не преминул заглянуть туда. У бедняги едва не помутился рассудок от зрелища, представшего его глазам. Спотыкаясь, он поспешил к настоятельнице. Та не поверила известию об оживших мертвецах, спустилась сама и едва совладала с собой. Всё походило на то, что жуткая ночь, о которой рассказывала старинная легенда, повторилась. Ночью была буря и звонил колокол, хотя монахини, которые каждый день бьют в него, сзывая сестёр на молитву, клялись, что ночью не приближались к колокольне.
Настоятельница послала за Джилиоло. Тот по её просьбе вошёл в склеп. Не пробыв там и двух минут, он вернулся с испуганным видом. Лицинии он сообщил шёпотом, что видел среди мертвецов труп Сандры. Вскоре и сама настоятельница, пересилив страх, могла убедиться в страшной истине. Сандра была грешна, сделала она вывод, и высшие силы руками покойников наказали её.
Случай был до того жуток, что решено было сохранить его в глубочайшей тайне. Джилиоло и ризничий вернули мертвецов на их места. Монахиням они объявили, что Сандра свалилась с лестницы и ударилась головой о камень. Покойную похоронили наскоро, спрятав труп в одной из самых дальних стенных ниш. На дверь склепа повесили новый замок. Один ключ от него настоятельница взяла себе, другой доверила ризничему.
После этого она уединилась в своей келье и не выходила двое суток, беспрерывно молясь, а Джилиоло вскоре после похорон Сандры вызвал к себе черноглазую Лючию и предался с ней самому извращённому блуду.
Во время любовной игры его ни на минуту не отпускали воспоминания об упоительных ощущениях, пережитых им в момент смерти Сандры. И потому он вздрогнул и задохнулся от страсти, когда, покусывая свежие губки и розовые соски Лючии, поглаживая её плечи и грудь, он как бы ненароком обхватил пальцами и сжал её нежную шею. В ту же минуту почти непроизвольно к шее Лючии вскинулась и вторая его рука. Чресла монаха свела сладостная судорога. Ему с такой силой захотелось вновь пережить восторг обладания трепещущим в смертельных мучениях женским телом, что он, не помня себя, навалился на девушку и начал сдавливать её хрупкое горло. Вскоре она забилась под ним в агонии. Её конвульсивные содрогания многократно усилили возбуждение развратника. Он с жадностью приник губами к её кривящемуся от боли рту и продолжал душить, временами легонько отпуская, чтобы продлить сладкую для него дрожь умирающей. Но вот наконец жгучее нетерпение захлестнуло его с такой силой, что ногти впились в кожу на шее жертвы, выдавив пунцовые капли крови и заставив её изогнуться со сдавленным воплем. Сластолюбец захрипел, застонал, жадно впитывая предсмертные мучения девушки и переживая оргазм во много раз более острый, чем тот, который он испытывал во время обычных соитий.
Он ещё долго сжимал безжизненное тело, не в состоянии от него оторваться. С хрустом ломал ключицы, выдавливал глаза, рвал рот, выкручивал соски. В его судорожно дёргающихся пальцах труп постепенно превращался в бесформенный кусок окровавленной плоти.
На его счастье, непогода в окрестностях монастыря затянулась. Дул сильный ветер, тучи со всех сторон обложили небо. Ночью Джилиоло пришлось красться по тёмным монастырским коридорам почти наощупь, неся на плече завёрнутый в плащ труп Лючии. Возле каморки ризничего он задержался. Дверь в неё была не заперта. Он сложил у порога свою страшную ношу и вошёл в каморку. Вслушиваясь в хриплое дыхание спящего, он нашарил ключи и выбрал среди них тот, о котором знал наверняка, что это ключ от решётки склепа.
В усыпальнице Джилиоло, не мешкая, приступил к созданию новой немой сцены. Он уложил труп Лючии поперёк двух гробов, заставив лежащих в них мертвецов вцепиться своими костлявыми пальцами ей в шею и в грудь. Затем он извлёк из гробниц ещё несколько высохших трупов и усадил их вокруг Лючии так, будто мертвецы сошлись для дикого каннибальского пира, главным и единственным блюдом в котором была плоть несчастной девушки. Монах обращался с покойниками как с куклами. Он пересаживал их с места на место по нескольку раз, расправлял их руки и наклонял головы, добиваясь жизненности сцены. Результатом своих трудов он остался доволен. Любой вошёдший в склеп непременно решит, что мертвецов, сладострастно протягивающих руки к обнажённой девушке, вдруг застиг некий роковой миг, не позволивший им вернуться в свои гробы, что онемение напало на них в разгар их страшной оргии и они застыли неподвижными монстрами, призванными напомнить живущим о неведомой и злобной силе, которая правит душами грешников. Тень ада лежала на этом мрачном склепе и его обитателях!
В руку мёртвой Лючии Джилиоло вложил ключ и быстро покинул осквернённую им усыпальницу.
Проснувшись поутру, он был немало удивлён тем, что настоятельница не прислала за ним ризничего. Лишь позднее он узнал, что старик упал в обморок на пороге подземного хранилища. Лициния отправилась его разыскивать и тоже лишилась чувств при взгляде на жуткую картину за решёткой склепа. Джилиоло нашёл обоих простёртыми на полу и с немалым трудом привёл в чувство.
Лициния весь день не могла вымолвить ни слова, настолько велик был её ужас. Только к следующему утру она пришла в себя. Со слезами она упросила брата спуститься в подвал, вырвать тело несчастной Лючии из лап демонов и окропить усыпальницу святой водой. Вместе с Джилиоло она отправила туда трясущегося от страха ризничего.
Коварный монах мог торжествовать победу: Лициния была убеждена, что в склепе поселились бесы, которые похищают молодых девушек, чтобы убить их с неслыханной жестокостью. Отныне все обитательницы монастыря с утра и до позднего вечера должны были читать молитвы, охраняющие от бесов, а ризничий чуть ли не ежечасно отправлялся кропить решётку склепа святой водой. Не довольствуясь этим, Лициния приказала повесить на дверь усыпальницы сразу пять новых крепких замков, наложила на них собственную печать и скрепила для верности подходящей молитвой. Все ключи от них она забрала себе и не расставалась с ними даже во время сна.
Теперь главным предметом её забот сделалось сохранение тайны. О происшествиях в монастырском склепе знали только три человека: она, ризничий и Джилиоло. Ризничий не имел обыкновения покидать святую обитель и с мирянами не общался, так что за него можно было не беспокоиться. Джилиоло дал сестре клятву молчать. Монашки же ни о чём не догадывались, хотя и были встревожены странным недомоганием настоятельницы и постоянно испуганным выражением на её лице. По поводу Лючии им было сказано, что она тяжело заболела и её отправили на лечение в другой монастырь.
На сей раз Джилиоло воздерживался от соитий целых три дня. Но к вечеру четвёртого похотливая плоть вынудила его отправиться в ту часть обители, где находились кельи монашек. Он шёл, машинально перебирая чётки и размышляя, кого бы из монашек осчастливить на этот раз — Клару, Николину или, может быть, Лауренсию?…
Внезапно он остановился. В глубине сумеречного коридора он узрел нечто такое, что заставило его вскрикнуть от изумления. У стены, на которую из зарешёченного оконца падал последний багряный луч, стояла, скромно потупив взор, юная Бьянка в одежде послушницы. Джилиоло мгновенно узнал её нежное личико и золотые кудри, выбивавшиеся из-под надвинутого капюшона!
В последний раз Джилиоло видел её месяц назад во время своего краткого приезда в Анкону. Именно такой запомнилась ему Бьянка, когда он посетил богатый дом её матери, донны Мауриции. Бьянка считалась лучшей невестой в городе. К ней сваталось множество знатных анконцев, сам граф Бальдино просил её руку для своего сына, юного Аверардо. Но донна Мауриция покуда не объявляла своего решения относительно замужества дочери, и к этому её всячески склонял Джилиоло, у которого были свои виды на юную девушку. Распутный монах убеждал почтенную донну, что Бьянка должна посвятить себя Богу и удалиться в монастырь. Задачу Джилиоло облегчало то, что на тайной исповеди донна открылась ему в своём давнем прегрешении, которое случилось с ней ещё во времена её молодости. Заезжий художник вскружил ей голову и она чуть было не изменила с ним своему законному супругу, отцу Бьянки. Донна Мауриция просила Джилиоло назначить ей какую-нибудь епитимью, но монах сокрушённо качал головой, давая понять, что грех слишком тяжек, чтобы можно было отделаться простым отпущением или епитимьей. Донна Мауриция должна принести искупительную жертву Богу, и этой жертвой должна стать её дочь. В конце концов набожная донна согласилась с его увещаниями, сказав, что она смиренная раба Божия и сделает всё, что требует от неё Всевышний. В тот день за обедом у донны Мауриции Джилиоло ел жареную телятину и украдкой поглядывал на золотоволосую Бьянку, скромно сидевшую с вышиваньем. По телу его прокатывалась сладостная истома, когда он воображал девушку в его уединённой келье, испуганную, с глазами, полными слёз. Там, за высокими стенами древней обители, отрезанная от всего мира, она не посмеет воспротивиться его домогательствам…
И вот она здесь, в монастыре! Ошеломлённый Джилиоло обратился к ней с расспросами, и она, робея, не поднимая глаз, дрожащим голосом объяснила ему, что сюда её сегодня привезла мать и сдала на попечение настоятельницы. С нынешнего дня она монастырская послушница и всецело покорна воле матери-настоятельницы и отца Джилиоло.
Лицо распутного монаха расплылось в улыбке, рука сделала нетерпеливое движение и едва не коснулась плеча девушки, однако он тотчас отдёрнул её, понимая, что здесь не место для ласк. Он жестом велел послушнице следовать за ним.
Возбуждение его росло по мере того, как они приближались к его келье, а когда он впустил в неё девушку, вошёл следом и запер дверь на ключ, оно усилилось до такой степени, что он готов был как зверь наброситься на Бьянку, разорвать на ней одежду, кинуть юное тело на кровать и всласть упиться его девственной чистотой.
Однако он совладал с собой и, как истинный гурман оттягивая удовольствие, завёл разговор о том, что Бьянка, будучи его духовной дочерью, должна всецело ему повиноваться и исполнять любые его приказы. Бьянка со смущением прислушивалась к вкрадчивым речам монаха, а когда Джилиоло заговорил о сладости первородного греха, она подняла на него свои большие глаза. В них читалась покорность и немая мольба. Еле слышным шёпотом она спросила, что она должна делать. Задохнувшийся от восторга Джилиоло усадил её рядом с собой на кровать и притянул к себе. Несколько минут он жадно сосал её юный рот, а потом засунул в него свой толстый палец и нащупал им горячий язычок Бьянки. Девушка была настолько потрясена, что не могла пошевелиться. Джилиоло прохрипел ей на ухо, что у него есть другой палец, гораздо более приятный, чем этот. Тот палец она тоже должна взять в рот.
Тиская её и целуя, Джилиоло постепенно снимал с неё монастырское одеяние. Бьянка не сопротивлялась и не издавала ни звука. Обнажив её, распутник замер в восхищении, настолько восхитительной она показалась ему во всей прелести своей девственной наготы! Она сжалась в дрожащий комочек, подобрав под себя ноги. Джилиоло разделся сам, весело похлопал себя по жирному животу и почесал пониже его, пожирая Бьянку похотливыми глазами. Нежнейший златокудрый цветок, о котором он прежде не смел и мечтать, принадлежал ему!
Поделиться книгой: