Там, где сердце

Водитель добирается до стоянки и помогает нам снять дельтапланы с крыши внедорожника. Он тщательно проверяет их на предмет безопасности, а затем жестами объясняет мне и Карлосу, что для нас все готово. Мы пристегиваемся, и я крепко сжимаю поручень обеими руками. А затем подбегаю к краю обрыва и прыгаю, словно пытаюсь кому-то что-то доказать. Сначала резкое падение, но я сразу ощущаю, как ветер подхватывает крылья дельтаплана, поднимая меня все выше, и выше, и выше. Земля отдаляется все больше, и внизу, в сотнях метров от меня, я вижу лес. Я издаю восторженный вой, чувствуя бьющий в лицо ветер и абсолютную свободу. Слегка надавливаю на одну сторону поручня, и желудок почти выпрыгивает из горла, когда я парю в свободном падении. Выравниваю дельтаплан, чуть задираю его нос, ловлю ветер и поднимаюсь выше. Выше. Выше. Яркий свет солнца ослепляет, но время от времени я вижу внизу людей, похожих на муравьев. А вокруг меня никого. Никаких условностей. Никаких гор таблеток. Никаких ограничений. Только я, дельтаплан, ветер, солнце и… свобода. Страх, бегущий по венам, напоминает о том, что я все еще жив. Понимание того, что ветер в любой момент может обрушить меня на лес, подсказывает мне, насколько опасно это безумство. В любую секунду я могу умереть. Ну и хер с ним! Предпочитаю умереть счастливым, парящим, безумным и свободным — как ястреб, как орел, кружащий над всеми.

Для меня в этом все. Стремление. Свобода. А все остальное в этот момент не важно.

Именно в этот момент я живу.

***

Я не пошел в квартиру встречаться с остальными, а вернулся на «Скиталец».

Один.

В любом случае, та фигня межу мной и Мэл исчерпала себя, и мы оба это понимали. Это продлилось недолго, но все хорошо, что хорошо кончается, поскольку химия между нами стала, мягко говоря, незначительной. Теперь мой план — пойти поплавать, напиться, а утром отчалить на юг. А потом, посмотрим, может, я смогу добраться до Магелланова пролива и совершить чертовски долгое путешествие на север, в Кали. А по пути наберу себе временную команду.

Искупавшись, быстро ополаскиваюсь под душем и вытираюсь. Я направляюсь за своими таблетками, а тут она — просто сидит на моей кровати, внимательно наблюдая, как я глотаю одну таблетку за другой и запиваю их «Перье».

— Ли… Господи, ты чертовски меня напугала, — я глотаю последнюю таблетку и оборачиваю полотенце вокруг талии. Мне нет нужды скромничать, ведь мы с Лианной провели достаточно времени голыми. Это больше из-за того, что я чувствую — она хочет поговорить. А вести серьезный разговор в присутствии голого человека довольно трудно.

— Что случилось, лютик? — я ерошу руками свои короткие светлые волосы, приводя их в полный беспорядок.

— Ты идиот.

— Хорошо. Давай не будем ходить вокруг да около, ладно? — я сажусь рядом и протягиваю ей зеленую бутылку газированной воды. — Это ни для кого не новость, детка. Мне жаль, что расстроил тебя.

Она делает глоток и передает воду обратно.

— Я не об этом. В смысле, да, ты идиот. Ты слишком часто рискуешь. И у тебя есть явное желание умереть. Это не новость, но я говорю о другом.

— Тогда в чем я идиот на этот раз?

Она наклоняет голову и отрывает свисающую из одеяла нитку.

— Ты знаешь, что я остаюсь здесь, в Рио? С Карлосом.

— Да, знаю.

— И ты так спокойно к этому относишься?

Я вздыхаю.

— Это из-за Астрид, верно?

Лианна разочарованно стонет.

— Нет, придурок. Дело не в этой гребаной Астрид. И не в том, что ты трахался с ней. Сегодня ночью я трахалась с Карлосом. У нас же договоренность. Так что дело не в этом.

— Тогда в чем? Если ты хочешь остаться в Рио — оставайся. В действительности, так всегда и было, Ли: ты ищешь то, к чему тебя потянет, и плаваешь со мной, пока не найдешь это. Кажется, ты нашла. Карлос хороший парень.

— Ты даже не будешь по мне скучать? Тебе все равно?

— Твою мать, — теперь настала моя очередь впадать в разочарование. Я сбрасываю полотенце, подхожу к шкафу, достаю пляжные шорты и натягиваю их на себя. — Перестань ходить кругами и просто скажи это, — я поворачиваюсь и оказываюсь лицом к Ли. Она стоит в паре сантиметров от меня и пристально смотрит.

Господи, она великолепна. Среднего роста, с модно окрашенными волосами — светлыми у корней и темными на концах — подстриженными до линии плеч, чтобы подчеркнуть высокие скулы. Блестящие карие глаза. Загорелая кожа цвета карамели — она часами находилась на палубе под палящим солнцем в одном бикини, а иногда и без. Красивые крепкие бедра, сочная задница, накачанная бесчисленными занятиями йогой. В меру большие груди — каждая идеально помещается в ладонь. Ли подтянутая, гибкая, красивая. Милая. Умная. Все при ней.

Я идиот.

Особенно когда она произносит следующую часть своей речи. Она говорит мне это в лицо, глядя в глаза и положив ладони мне на грудь. Ее глаза широко открыты, полны эмоций и решимости сказать все начистоту.

— Я могла бы любить тебя, Лок.

Мое сердце сжимается. Ауч. Черт, я ненавижу себя, свою жизнь и проклятый перст своей гребаной Судьбы. Но она этого знать не должна. Пусть лучше считает меня бессердечным мудаком.

Я хватаю ее запястья; взгляд жесткий и сосредоточенный; эмоции загнаны в самую глубь и закованы в цепи — там им самое место. Я отвожу ее руки от себя.

— Знаю, Ли, что могла бы. Может, я и идиот, но далеко не слепой. Просто это… не для меня.

Ее черты искажаются гневом.

— Не для тебя? — она бьет меня по груди с такой силой, что на коже остается красный отпечаток ее ладони. — Что, мать твою, это значит? Очередной мудак говорит мне, что «дорогая, дело не в тебе, а во мне»?

Я стараюсь сохранить хладнокровие, непреклонность во взгляде и бесстрастное выражение лица.

— В принципе, да. Но у этой правды есть смягчающее обстоятельство. Я делаю это для тебя, Лианна. Карлос больше тебе подходит, чем я, и по гораздо большим причинам, чем мне хотелось бы. Пожалуйста, поверь в то, что я делаю тебе одолжение.

Теперь на ее лице читается отвращение.

— Господи, ты мастер вешать лапшу на уши, да?

— Крупнейший специалист.

Она смаргивает навернувшиеся слезы.

— Есть еще какая-то лапша, предназначенная для моих ушей?

Я на секунду задумываюсь.

— Ты можешь сделать кого-то по-настоящему счастливым. И мне просто хочется, чтобы этим парнем мог бы быть я.

Она кивает.

— Неплохо, но довольно избито. Еще?

— Думаю, это все.

Она делает глубокий вдох, и я, как последний мудак, любуюсь ее вздымающейся грудью.

— Ты невероятная.

Она разворачивается и делает несколько шагов по каюте в сторону двери, ведущей на заднюю палубу. Но потом останавливается.

— Знаешь, я действительно думала, что в тебе есть нечто большее, чем богатый плейбой с адреналиновой зависимостью. Честно. Я надеялась, что есть. Кажется, я ошиблась.

— Полагаю, что да.

Я позволяю ей сойти с лодки на пристань, прежде чем окликаю:

— Ли?

Она оборачивается, и, черт меня возьми, если в этих карих глазах не вспыхивает надежда.

— Знаешь, что самое отстойное?

— Видимо то, что я всегда западаю на мудаков?

— Ну да, и это тоже. Но я не об этом.

— Тогда что?

— Это не было лапшой. Каждое слово — правда.

Она качает головой, закатывает глаза, фыркает и, развернувшись на каблуках, быстро уходит.

Нет никакого смысла спорить. Я отпускаю ее, и как только она уходит, бросаюсь на скамью, идущую вдоль внешней стороны кормовой палубы. Открыв новую бутылку «Лагавулина», я прилагаю все усилия, чтобы отключиться. Во мне недостаточно сил, чтобы противостоять призракам всего того, о чем я сожалею.

***

Две недели спустя

Единственная мудрость, усвоенная мной за те две недели, что я болтался по островам у мыса Горн, заключается в том, что это совершенно безумная затея — попытаться совершить этот переход, независимо от выбранного маршрута: по Магелланову проливу между материком и Огненной землей или по проливу Бигл между Огненной землей и островом Наварино. Равно как и по множеству других маршрутов между островами архипелага Волластон и островом Гермит.

Проблема заключается в том, что — кто в курсе, подтвердит — все они опасны. Они узкие, чреваты опасными непредсказуемыми ветрами, сильными течениями, и в них полно айсбергов и подводных скал. Пролив Дрейка самый безопасный, самый широкий, хотя и самый южный, но все же, как ни крути, легким для прохождения его не назовешь.

Поэтому, конечно же, я выбираю самый сложный — пролив Бигл. На этот маршрут я набираю для своего экипажа опытных матросов — это плавание не для любования красотами природы.

Мы движемся по проливу. Быстро и упорно. Вода — нефритово-зеленая, неспокойная — швыряет нас вверх, вниз и в стороны. Она промораживает до самых яиц, а ветер воет и хлещет без остановки, режет, словно нож, и тащит нас на опасной скорости, даже при том, что паруса не слишком туго натянуты. Со всех сторон возвышаются горы с заснеженными и окутанными облаками вершинами. Несмотря на всю опасность, здесь потрясающе красиво.

Я позволяю ветру вести нас, раздувая и туго натягивая паруса, и игнорирую мудрые советы моей команды замедлить ход. Лодку кренит то на одну, то на другую сторону, ветер практически переворачивает ее — и если это опасно, то для меня только лишний стимул. Я чувствую себя живым, только если бросаю вызов смерти, если балансирую на самом краю безумия.

***

Сантьяго, Чили

Полтора месяца спустя

После изнурительного плавания вокруг мыса Горн, я решаю взять перерыв, чтобы отдохнуть, проверить состояние «Скитальца» и пополнить запасы. В Сантьяго я распускаю нанятый экипаж, добавив матросам нехилых бонусов с учетом того, какому риску подвергал наши жизни в этом плавании. Закупаю месячный запас продуктов и трачу кучу денег на новую защиту бортов, тросы и тому подобное, хотя, учитывая все обстоятельства, лодка в отличном состоянии.

Я уже давненько не поднимался в горы, и Сантьяго, кажется, ничем не хуже других мест, чтобы исправить эту ситуацию. Поэтому я приобретаю экипировку и нахожу группу, планирующую восхождение на дикое высокогорье. Оно начинается днем с довольно спокойного подъема на гору Судьбы, с постепенным усложнением маршрута. Я не новичок в этом деле, ибо дважды поднимался на Эверест, так что этот подъем для меня — просто детская забава.

Лично для меня восхождение оказывается слишком легким и действительно не вызывает никаких острых ощущений. Кроме того случая, когда моя рука начала скользить по рукояти ледоруба, и я должен был побороться за то, чтобы вернуть себе устойчивость, используя кошки и второй топор.

Когда к концу дня мы возвращаемся в город, я понимаю, что мне нужна задача посерьезнее. Мне скоро тридцать, и я хочу испытать что-то головокружительное — что угодно, лишь бы произошел такой желанный для меня выброс адреналина. На следующий день я отправляюсь на север, в Копьяпо, и нахожу приличного гида, который возглавляет подъем на вулкан Охос-дель-Саладо. Ни один из моих спутников не говорит по-английски, и только я немного говорю на испанском, хотя не думаю, что эти ребята понимают его. С помощью переводчика я договариваюсь, и мне сразу же дают понять, что или придется идти в их темпе, или остаться. Они не собираются ни тащить мою задницу наверх, ни ждать. Меня устраивает. Я никогда не просил помощи. Никогда не принимал никаких подачек, за единственным значительным исключением — я живу на деньги своего старого доброго отца. Я чертовски уверен, что справлюсь с подъемом на этот вулкан. Естественно, им я об этом не говорю, а просто соглашаюсь, подписываю отказ от всех претензий, улыбаюсь и угощаю всех выпивкой.

Когда мы подходим к месту сбора, я оглядываюсь по сторонам… и поднимаю взгляд вверх. Это то, о чем я говорил. Пустошь, открытая всем ветрам и холоду. Настоящая пустыня — ни травинки, ни былинки. Горное пространство — бескрайняя высь, покрытая камнями и валунами. Сам путь к базе у подножия вулкана уже рискованное предприятие, требующее опытного отважного проводника, который помогает нам в некоторых вселяющих тревогу ситуациях. Но затем мы достигаем лагеря, и гигантский вулкан — одна из двух самых высоких гор на континенте — возвышается перед нами, словно памятник неизвестному богу. Состоящий главным образом из вулканического камня и горной породы, Охос-дель-Саладо упирается в ошеломительно-голубую чашу неба.

Мы быстро расхватываем снаряжение и вслушиваемся в последние инструкции на ломаном английском языке. Я располагаюсь в центре идущей группы — трое передо мной и трое позади. Сразу за мной — переводчик. Все переговариваются друг с другом, обмениваются шутками, смеются и начинают резво взбираться, словно гребаные горные козы. Я не понимаю ни слова из того, что они говорят, но мне это и не важно. Я сосредоточен на подъеме, на небе над головой, на этой огромной горе подо мной и надо мной — на всем, что меня окружает. Я сконцентрирован на том, чтобы впитать и сохранить в памяти каждый миг.

Запомнить каждый момент.

Насладиться каждой секундой.

Живи так, словно каждая секунда — последняя. Потому что для меня это очень даже может быть.

Я иду с опущенной головой, и так сосредоточен на подъеме, переставляя ноги осторожно, шаг за шагом, что едва не пропускаю момента, когда мы достигаем вершины. Шучу конечно, потому что это основа всей моей проклятой жизни: сконцентрируйся на процессе и не думай о конечной цели.

Я чувствую похлопывание по плечу.

— Эй, американец. Посмотри.

Я выпрямляюсь и оглядываюсь.

— Господи-Боже!

— Это что-то, правда? — он немного моложе меня, немец, кажется, с черными взъерошенными волосами, лохматой бородой, крепкий, в дорогом снаряжении и видавших виды ботинках. Я могу только кивать и купаться в бескрайности мира, окружающего меня со всех сторон бесконечным пространством гор и неба. Даже при дневном свете здесь, высоко-высоко, видны бесчисленные миллионы звезд. В разреженном воздухе тяжело дышать, и мое сердце колотится так сильно, что я вынужден сесть.

Я чуть не плачу.

Вот оно.

Вот, ради чего я живу.

Грудь сдавливает, и мое сердце — в метафизическом смысле — переполняется. Я жив. Сегодня мой тридцатый день рождения, и я жив. И не просто жив — я буквально на вершине мира.

Я могу умереть, мое сердце бешено колотится.