Сон на Ивана Купалу

Юлия Алейникова

Сон на Ивана Купалу

Сергей Петрович Криницын тоскливо оглядывал комнату, всю в клубах табачного дыма, и переживал очередной приступ стыда. Как он, молодой, но уже проявивший себя в уезде судебный следователь, мог так низко пасть? Зачем он потащился вчера в Камышино? Знал ведь, чем закончится. Конечно, Бороздин – человек гостеприимный, у него всегда весело, но поскольку Николай Васильевич, отставной штабс-ротмистр и записной гуляка, живет бобылем и располагает весьма приличными средствами, доставшимися по наследству, пирушки в его имении всегда носят несколько фривольный характер. Вон сколько народу собралось!.. Все пьяные, девицы явились свободного поведения. Безобразие. Уже и за цыганами послали. Ох, не кончится это добром, узнает начальство о его похождениях и с должности попросит. Бороздину что – сам себе хозяин, что хочет, то и творит.

Словно в ответ на эти мысли, хозяин дома, слегка пошатываясь, влез на стол и постучал вилкой по пустой бутылке:

– Господа! Скоро рассвет, пора купаться! И пожалуйста, не отлынивать! Иванов день, господа! Нарушать обычаи – ни-ни. А кто посмеет… – Он нахмурил кустистые брови и закончил совершенно серьезно: – Того мы насильно окунем, а потом заставим нагишом через костер прыгать. Алешка, зажигай!

Кое-кто из гостей заметно побледнел. Все знали, что когда хозяин принимал лишнего, вытворить он мог что угодно. Стоило ли удивляться, что к озеру потянулись все? Девицы висли на Бороздине, счастливо повизгивая, молодежь крутилась рядом, гости более солидные с тоской поглядывали в сторону конюшен и очевидно сожалели, что вовремя не уехали. Криницын шел в числе последних. За ними лакеи тащили стол – прямо с закусками, как стоял, и ящик с бутылками.

После духоты комнаты голова Криницына закружилась. Он даже вынужден был ненадолго опереться на кого-то господина, бредущего рядом в темноте.

– А что, может, и хорошо сейчас искупаться? – улыбнулся он незнакомцу. – Нырнуть в прохладную воду и…

Что «и» – недоговорил. Не придумал, хотя мысль в самом деле показалась соблазнительной.

Добрались до берега, запалили заранее разложенный костер, поставили стол, снова выпили. Бороздин велел всем раздеваться. С визгом и гиканьем, с непристойными шутками побежали к воде.

Криницын, одурманенный озерной свежестью, отошел в сторону, кое-как разделся и медленно стал заходить в воду.

Темная неподвижная громада взяла его в объятия, нежила, баюкала. Криницын лег на спину, прикрыл глаза. Теперь он ничего не видел, не слышал, только чувствовал дыхание ночи и парное тепло воды.

Усталость постепенно отступила. Он повернулся и поплыл к дальнему берегу уверенными гребками. На невысокий, поросший склон выбрался, уже порядком выбившись из сил. С удовольствием растянулся, закинул руки за голову и уставился в светлеющее небо. Звуки всеобщего веселья сюда почти не долетали. Он слушал цикад, смотрел на гаснущие звезды, вдыхал горький запах трав. Кажется, он задремал.

– Красиво, правда? – раздался над ухом чей-то тихий голос. – И травы дурманом пахнут.

Он сел рывком и немедленно залился краской. Уже светало, над озером плыл слоистый туман. Рядом, обхватив руками колени, сидела девица в светлом, отделанном кружевами платье. «Хорошенькая», – отметил Криницын мимоходом. Нежный профиль, маленький аккуратный нос, а глаза большие, карие. Легкие завитушки волос тихо подрагивали от ветра.

Он тоже подтянул к себе ноги и засмущался собственной наготы.

– Я страсть как люблю рассветы. – Девица, кажется, и не заметила его смущения и продолжала смотреть на озеро. – Иногда летом всю ночь не сплю, только бы рассвет увидеть. Я его всегда заранее чувствую, даже часов не надобно. Сперва темнота становится не такой густой, будто ее водой разбавили, потом краски сереют, все блекнет. Кажется уже, что мир стал безнадежно скучным. И вдруг в одно мгновение все меняется. Совсем незаметно, а пока ты ищешь эту перемену, по небу начинают растекаться розовые, бирюзовые, желтые, лиловые разливы. Я, может, не умею этого словами выразить, – она тряхнула волосами, – но кажется мне, что вы меня понимаете.

Она взглянула на него, но так просто и по-доброму, что он перестал конфузиться.

– Понимаю. Раньше я, признаться, тоже любил любоваться природой, а теперь все, знаете, некогда. – Они помолчали. – А вы откуда приплыли? – Он бросил взгляд на мокрый наряд незнакомки.

– Просто приплыла. – Она ответила не сразу. – Увидела вас, любопытство взяло. Думала, вдруг кто-то знакомый. – В голосе ее зазвенела печаль. – Видите огоньки на том берегу? Девушки суженых ищут, на любовь гадают…

Криницын почувствовал, как к сердцу прилила жалость. Она была такой тоненькой, нежной, пальчики на босых ступнях маленькие, как у ребенка. И совсем белые – то ли от холода, то ли от росы.

– Вы, наверное, замерзли? – Это прозвучало глупо, но он не придумал ничего лучше.

– Не знаю. – Она пожала плечами. – Нет, наверное.

– А как вы все-таки сюда попали? Неужто вам не страшно? А вдруг бы я оказался разбойником?

– Ах, да ведь я вас за другого приняла! Подумала, может… – Из ее глаз серебристыми дорожками потекли слезы, и она еще больше стала походить на ребенка.

– Что вы? Не надо, право, я не хотел… – Криницын разрывался между жалостью и смущением. Все же утешать девиц, будучи совершенно голым, как-то неловко. – Что вы, сударыня!..

Сбегать бы за штанами или уплыть тихонько, пока она плачет. Да какое там – он сейчас только и мог, что неловко гладить рукой ее холодное предплечье.

– Спасибо вам, вы добрый. – Она взглянула на него полными слез глазами и еще раз всхлипнула напоследок. – А вот он… он только притворялся добрым. Такие слова говорил, в любви клялся, а сам… – Она склонила голову и спряталась за водопадом волос.

– Так вы с женихом, значит, поссорились?

– Нет, не с женихом, и не поссорились, а бросил он меня. Обманул и бросил. – Она вздрогнула всем телом. – А ведь как ухаживал, какие слова говорил! Ангелом меня называл, мадонной, звездой. Говорил, что жить не может, а сам…

– Что же он натворил? – Сейчас Криницын уже всем сердцем сочувствовал этому бедному дитю.

– Жениться собрался на другой. Я плакала, умоляла, об обещаниях его напомнила, а он только отмахивался. – Глаза ее гневно засверкали. – Извини, говорит, не могу жениться, потому как помолвлен и свадьба скоро. Зачем же меня обманывал? Влюбился, говорит, голову потерял, а теперь одумался. Да и невеста богатая, не тебе чета. А я что же, виновата, что бедная? Я люблю его!

Ее лицо было таким несчастным и вся она – такой беззащитной, что он уже забыл о своей наготе, о неловкости. Просто обнял ее и стал утешать, как ребенка.

– Не плачьте, голубушка, не стоит этого. Он негодяй, а вы чудесная, добрая, вы еще сделаете достойную партию. Обязательно. И будете счастливы. – Криницын бормотал это, прижимал ее к себе и сам прижимался щекой к ее пушистым волосам, потом поцеловал макушку, виски, лоб, щеки. Почувствовал губами ее губы – нежные, теплые, отзывчивые.

Стал целовать смелее – шею, плечи. Все происходящее стало казаться волшебным сном, сказкой о прекрасной русалке.

– Ты добрый, хороший, – шептала она. – Ты меня не обидишь. А он кричал, чтобы забыла его и не смела на глаза попадаться. В воду даже столкнул прямо из лодки. А я, глупая, до того за него цеплялась, что булавку сорвала с галстука. Красивая – серебряная, с инициалами. Новой невесты подарок. Он ее показывал и смеялся надо мной, а я сорвала и в лодку кинула. Здесь он меня столкнул, еще и веслом ударил.

– Ах, мерзавец! Забудь о нем, – выдохнул Криницын. Сейчас он желал, чтобы она думала только о нем и любила только его. И он, казалось, полюбил, да и нельзя было в нее не влюбиться – такую тонкую, нежную, с глубокими, как ночь, глазами. – Звезда моя, прекрасная моя.

Он вдыхал дурманящий аромат ее волос, и белый густой туман, как завеса, укрывал их от занимающейся зари.

– Ваше благородие! Сергей Петрович! Да что же это, в самом деле!

Криницын зябко поежился и хотел натянуть на себя одеяло. Как назло, одеяло не находилось, а Мефодий, леший его дери, не желал отстать. Лучше бы одеялом накрыл, дурак. Он еще поворочался, понял, что замерз и больше не уснет, и открыл глаза.

– Ваше благородие, барин! – Мефодий выплясывал перед ним. – Да виданное ли дело, чтобы голышом по такой сырости? Я уже думал: вы утопли. Битый час по берегу хожу!

До Криницына понемногу стало доходить, что он лежит на холодной, мокрой от росы земле. В голове после вчерашнего веселья дудел духовой оркестр.

Оперся на руку верного камердинера, поднялся. Вот ведь зря ругал Мефодия дураком – тот даже одеяло из дому прихватил, и сейчас Криницын с наслаждением в него завернулся.

– Как это ты сообразил одеяло захватить? – Он даже глаза прикрыл от блаженства, до того стало тепло.

– А что соображать? Одежа на том берегу осталась, тут и дурак сообразит, – проворчал Мефодий. – После купания, как стало светать, все в дом вернулись, а вашего благородия нет. Я и пошел искать, одеяло вот прихватил. Хорошо, не утопли. А еще брать меня с собой не хотели в эдакой вертеп. – Он сокрушенно покачал головой.

Мефодий попал к Криницыну случайно. Был он из бывших солдат, всю жизнь служил денщиком. Когда прежний его господин, отставной генерал, помер, остался без дела. Тогда-то Криницын и встретил его. Следил Мефодий за новым хозяином не хуже строгой маменьки, иногда, вот как сегодня, и ходил за ним как нянька.

Пока брели вдоль озера, Криницын окончательно проснулся и даже припомнил кое-что, отчего щеки у него порозовели. «Может, попробовать узнать, кто такая, – подумал он, сворачивая к дому. – А впрочем, не стоит».

– Ваше благородие! – Мефодий просунул голову в комнату. – Проснулись? Вот и чудненько, а я вам самовар принес. Одевайтесь, из деревни за вами пришли. – Камердинер протиснулся в комнату, тут же на столике появились и самовар, и бублики. – Утопленницу нашли, вас требуют. Я, конечно, велел подождать, а только все равно вашему благородию идти придется. Тут недалече, полверсты.

– Утопленницу? – Криницын вскочил.

Ах, как непорядочно и легкомысленно он поступил с бедной девушкой! А ведь она, страдалица, и без того была оскорблена. Неужто это ее бездыханное тело лежит на берегу? Да нет, не может быть! Верно, какая-нибудь баба с мостков ухнула, пока белье стирала. Лоб судебного следователя покрылся холодной испариной.

На берегу, на песчаной отмели уже собралась толпа. Весть об утопленнице быстро облетела окрестности, и теперь на берегу толпились и деревенские, и дачники. Бабы охали, кто-то подвывал. Тело, прикрытое мешковиной, лежало у перевернутых лодок, видны были только босые ступни с маленькими, почти детскими пальцами.

– Молодая! – вздыхала какая-то толстая баба и промакивала кончиком платка сухие глаза.

Появление судебного следователя заставило любопытных расступиться. Разговоры смолкли, толпа уплотнилась. Со всех сторон потянулись любопытные лица.

– Здравия желаю. – К Криницыну подлетел детина в мундире. – Околоточный надзиратель Севрюгин.

– Вы зачем здесь толпу собрали? – с тихой яростью поинтересовался он и повел головой в сторону публики. – Посторонних убрать. Кто нашел тело?

– Дык мужики здешние с утра пошли рыбачить, а тут утопленница. Тело вон к тем мосткам прибило. Выловили, потом за мной пошли, а потом уж я за вами послал, – без особого интереса отбарабанил околоточный. – А любопытных сейчас удалим, не извольте беспокоиться.

– Мужики, те, что нашли, пускай останутся, я их чуть позже допрошу. За доктором послали? – Он все оттягивал момент, когда нужно будет откинуть рогожу.

– Сейчас доктор будет.

Тянуть дальше было нельзя. Криницын поддел край мешковины.

– Ах ты ж!..

Мертвенно-белое лицо, мокрые свалявшиеся волосы. В волосах запуталась озерная трава, по лбу ползет жучок. В лежащем на песке теле не было ничего общего с той феей, которую он целовал ночью. И все же это была она. Он мог не запомнить черты лица, но маленькие недорогие сережки с красными камешками были определенно ее.

– Господи. – Криницын помотал головой, борясь с подступающей тошнотой.

Он сам не знал, что поразило его больше. То ли, что прелестное создание, которое он так недавно держал в объятиях, лежит теперь перед ним, холодное и неподвижное. А может быть, и то, что, зная о ее беде, он не помог, не защитил, а подло воспользовался ею, и вот она лежит, как сломанный цветок, растоптанный злыми людьми… Комок подступил к горлу, в глазах предательски защипало.

– Да, хороша, – раздалось над ухом. – Чудная находка, как раз с утра да в воскресный день.

– Доктор? – Криницын обернулся.

Сухопарый судебный врач Павел Романович стоял рядом.

– Да-с, коллега, неаппетитное зрелище. – Доктор бегло глянул на бледного Криницына. – После утреннего кофею да на такие смотрины. Что ж, видимых внешних повреждений нет. Грузите на телегу и в морг, – кивнул он стоящим поодаль мужикам. – Хотел с семьей на пикник выбраться, а тут нате вам, – проворчал доктор, направляясь обратно к своей бричке. – Спешно ничего не обещаю, но к вечеру постараюсь сделать. А сейчас, уж извините, семья ждет. Доктор тоже человек.

Он побрел вверх по пригорку, не дожидаясь ответа.

Криницын снял шляпу, вытер лоб платком и, собравшись наконец с мыслями, подозвал околоточного:

– Послушайте, Севрюгин, нужно установить личность утопленницы.

– Уже сделано-с, – вытянулся околоточный. – Девица Снеткова, Анна Андреевна. Ее только что опознала хозяйка, у которой они с отцом комнаты на лето снимают. Вон стоит, в соломенной шляпе. Дарья Михайловна Гаврилова, вдова купца второй гильдии, собственный дом с мезонином. Часть комнат летом сдает дачникам. Снетковы снимают у нее две комнатки-с с отдельным входом.

– С отцом, говорите? – тяжело вздохнул Криницын. – А где сам родитель? Почему до сих пор не заявил о пропаже дочери? Или он пьет, может быть?

– Никак нет, не пьет. Он чиновником по землемерной части служит, часто в разъездах. На три дня отбыл – со слов хозяйки знаю-с. Вот приедет, так уж приедет. – Околоточный кивнул крупной, похожей на жбан головой. – Единственное чадо утопло. – Он размашисто перекрестился.

– Скажите, Севрюгин, а, к примеру, кузины у этой девицы не было?

– Сей же час выясним. – Околоточный грозно сдвинул брови и двинулся к даме в соломенной шляпе.

– Вот, госпожа Гаврилова, это судебный следователь. А это, господин Криницын, хозяйка ихняя-с. Так что, – повернулся он к вдове, – не было у барышни, что утопла, кузины? А может, тетка какая?

– При мне никого у них не было. – Любопытная особа стрельнула глазами. – Жили вдвоем, тихо, гостей не принимали. Да и с чего им? Жалованье у Андрея Тимофеевича, сразу видно, маленькое, хоть сам человек обходительный. Да и дочка – барышня скромная, все с книжкой. Очень любила стихи читать под яблоней в гамаке, да-с. – Гаврилова с превосходством глянула на толпившихся поодаль зрителей. Любительницу сплетничать распознать в ней было нетрудно. – А о чем молодой девице читать, как не о любви? Было бы у нее приданое – составила бы хорошую партию, а так кто к ней, бедняжке, посватается? Чиновник разве какой, такая же голь, как ее батюшка. Или офицер, но тоже из бедных. Горемычная, одно слово.

– Когда вы в последний раз видели госпожу Снеткову? – Криницын уже устал от ее болтовни.

– Да так сразу и не припомню. – Гаврилова задумалась. – Вчера я на именинах была, а позавчера, прошу простить, в баню ходила. Два дня, выходит, как не видала.

– А кавалеры у барышни были? А может, подруги в гости заходили?

– Может, и были, да я не заметила. А кавалера видела несколько раз, – она хитро прищурилась, – в роще, вон там. Там в хорошую погоду всегда гуляют, вот и она с кем-то ходила. А кто такой, откуда – не знаю. Видный собой, вроде как чернявый. А вы еще с соседкой моей поговорите, Татьяной Львовной, они с семейством целый дом на лето здесь снимают. Вот она с покойницей вроде дружила и в гости ее приглашала, когда Андрей Тимофеевич в отъезде бывал.

Из Камышина Криницын уехал немедля, даже завтрака не стал ждать. В присутствии до получения медицинского заключения делать было нечего, пришлось ехать домой. Образ девицы с запутавшимися в волосах водорослями, белым, как луна, лицом и босыми ступнями не давал покоя.

Ближе к вечеру явился доктор с бумагой.

– Из механических повреждений на теле только сильный кровоподтек на правом виске. Думаю, могла удариться о камень в воде. Причина смерти – вода в легких, стало быть, умерла от утопления. Смерть наступила не более суток назад, точнее сказать не берусь.

– Постойте, но как же? Я ведь видел эту барышню сегодня под утро. – Криницын смутился и немедленно рассердился на себя самого. – А как вы определили, что она утонула вчера?

– Господин следователь, – доктор посмотрел на него снисходительно, поверх пенсне, – вы, как я понял, гостили прошлую ночь в Камышине? Вы уж простите, что я так по-свойски. Полагаю, кого бы вы ни встретили под утро, это не наша утопленница. Ночью, знаете ли, все кошки серы. А касаемо времени смерти есть неопровержимые доказательства. Например, то, что немецкие доктора зовут мацерацией.

– Что, простите?

– После нескольких часов в воде кожная ткань приобретает жемчужно-белый оттенок, его мы можем наблюдать не только на лицах, но еще на ладонной поверхности и на стопах утопленников. В течение первых трех суток сморщивается кожа ладони, появляются так называемые руки прачек. Степень мацерации позволяет определить, сколько времени труп провел в воде. Разумеется, с поправкой на температуру водоема, а также…

– Прошу, не продолжайте! – прервал доктора Криницын. Обычно он не отличался впечатлительностью кисейной барышни, но сегодня увиденного на берегу ему было довольно.

– Извольте. В любом случае все имеется в заключении. – Доктор пожал плечами. – Девица утонула шестого июля, вероятно, ближе к вечеру. Судя по всему, именно утопилась. Если бы купаться пошла, уж, верно, сняла бы платье. Но сие вы и без меня понимаете. Что ж, – доктор поднялся, – желаю здравствовать. Ежели появятся вопросы, вы знаете, где меня найти. Хотя, на мой взгляд, и так все ясно.

– Постойте, а как же кровоподтек?

– Кровоподтек? – Он на секунду задумался. – Ударилась головой, падая с мостков. Или о камень. Если так, это мог быть несчастный случай. Всего доброго.

«Не может быть», – думал он, прислушиваясь, как стихают шаги доктора в коридоре. Если девица умерла засветло шестого, он никак не мог сидеть с ней седьмого перед рассветом на берегу. Значит, доктор прав, померещилось. И то сказать, выпил он вчера у Бороздина изрядно. Да и была ли та девица или это сон, мираж? Может, ему все привиделось?

Криницын заметно повеселел. Он вдруг вспомнил, что вечером приглашен на званый ужин к одному из губернских чинов, а ужины у того, всем известно, отменные. Завтра еще благотворительный концерт в городском саду. А расследованием смерти утопленницы можно и после заняться. Отец ее все равно в отъезде, время терпит. Тем паче что и заключение врача уже имеется.

Криницыну не пришлось себя долго уговаривать. Вздохнув свободно, он крикнул Мефодию одеваться.

Ужин у семейного Николая Константиновича не имел ничего общего с камышинскими оргиями. Благопристойная публика, первые лица губернии, многие с супругами и чадами. Отменные кушанья, вино, неспешная беседа – у мужчин главным образом о ценных бумагах и государе императоре, у дам – о модах и столичных раутах. Любезные улыбки, подчеркнуто изысканные манеры – только в провинции уделяют столько внимания искусству подать себя.

За столом Криницыну досталось место между дочерью земского гласного Телятникова, смешливой девицей с россыпью веснушек на вздернутом носике (он подозревал, что ее посадили рядом не без умысла), и супругой председателя казенной палаты, еще не старой, неуместно кокетливой особой, требовавшей постоянного внимания. Сам председатель устроился подальше от своей лучшей половины и временами слал сочувственные взгляды Криницыну, словно просил прощения за такое соседство и благодарил за услугу.

– Господа, прошу внимания! – поднялся хозяин. – Имею удовольствие сообщить вам, что сегодня состоялась помолвка нашей дочери Надежды Николаевны, – он бросил взгляд на сидящую слева дочь, – и хорошо вам известного Платона Александровича Залесского.

Статный, с красивым, чуть надменным лицом, Платон Александрович привстал и коротко поклонился присутствующим.

– Платон Александрович не так давно обосновался в наших краях, однако всем нам он известен как человек достойнейший во всех отношениях. Прошу, господа, поднять бокалы за счастье молодых, – торжественно закончил хозяин, и гости, как по команде, оживились и принялись поздравлять.

– А помолвка, между прочим, сегодня едва не расстроилась, – заговорщицки шепнула на ухо Криницыну супруга председателя. – Да-да, не удивляйтесь. Молодые крупно повздорили, и мне даже известно почему. – Она сделала многозначительную паузу.