Поместье. Книга II

— Раньше я жил в Ямполе. Доктор Завадский женился на дочери тамошнего помещика.

— Я знаю. Пани Малевская рассказывала и о вас, и о… Кто она вам? Сестра?

— Свояченица. Она замужем за братом пани Завадской.

— Теперь понятно. Так это вы! Пани Малевская — моя подруга, раньше мы с ней частенько виделись, но последнее время она очень занята. Да и я все больше с детьми. Муж умер.

— Что ж…

— Варшава — городок маленький. И как поживает ваша свояченица?

— Она больна и несчастна.

— Такое, к сожалению, случается нередко. Люди сбиваются с пути и ломаются. Где она сейчас?

— Где-то в Отвоцке. Была в санатории, потом нашла жилье.

— У нее чахотка?

— Да.

— А этот… как его… сидит?

— Скоро должен выйти.

— Я всякого в жизни повидала, но это что-то из ряда вон выходящее. Говорят, Валленберги очень много для него сделали.

— Да, это так.

— Есть люди, которые сами стремятся себя погубить. Непонятно почему. Может, присядем?

— С удовольствием.

7

Сидя в шезлонгах, попеременно то спрашивая, то отвечая, они поведали друг другу свои истории. Ее родители были евреи, отец учительствовал и писал прошения. Она, Лея, или Ольга, рано осиротела, и ее взяла на воспитание богатая тетка из Вильно. Там она и познакомилась со своим будущим мужем, Андреем. Он учился в Петербурге, его отец был дамским портным. Андрей принял православие. Когда они поженились, Ольга тоже «немножко подвыкрестилась». Мадам Беликова говорила по-польски, но последние слова произнесла на литовском идише и грустно улыбнулась. А какая разница, если Бога все равно нет? Если бы Он был, не происходило бы столько трагедий. Они с Андреем были счастливы. Однажды он пошел купаться на маленькую речушку, там глубина-то по колено, но он утонул. Как это могло случиться? Может, сердечный приступ, хотя он никогда не жаловался на сердце. Самоубийство? Это просто смешно! С какой стати он должен был совершить самоубийство? Все было прекрасно. Правда, странно: за день до этого он вдруг заговорил о смерти. Что он сказал? Что, если он умрет, не надо по нему плакать, ведь мертвый — это все равно что неродившийся. Сказал вроде как в шутку.

Когда это произошло? Скоро два года. И на что она живет? Хороший вопрос. Они скопили немного денег, правительство выплачивает ей небольшую пенсию. Да, тяжеловато. Пан Валленберг пытается помогать, но она отказывается. Она не нищенка. Андрею бы это не понравилось, он был очень гордый. Петербургский университет опубликовал его диссертацию. После Андрея осталась огромная библиотека, книги на четырех языках. Он был не только врач, но еще занимался астрономией. У нее лежит маленький телескоп, Андрей ночи напролет наблюдал в него за звездным небом…

Сначала вопросы задавал Азриэл, потом настал ее черед. Она все еще толком не поняла, кем Азриэл приходится доктору Завадскому. Нет, они не родственники. Свояченица Азриэла замужем за братом Фелиции Люцианом. «Как человек может до такого докатиться? — спросила о Люциане госпожа Беликова. — Откуда берутся люди, которые губят и себя, и свою семью?»

— Человеческий мозг — величайшая загадка Вселенной, — ответил Азриэл.

Госпожа Беликова бросила на него удивленный и грустный взгляд.

— Странно. Ведь он говорил то же самое.

— Потому что это так и есть.

Они встали и пошли в зал. Она спросила:

— Вы, наверно, не танцуете?

— Нет.

— Конечно, в ешиве этому не учат, — сказала она по-еврейски.

— А вы танцуете?

— Я свое оттанцевала.

Было еще рано, но мадам Беликова стала собираться домой. Служанка есть, но она совсем недавно из деревни. Сыну, Коле, четыре года, он просыпается по ночам и плачет. Только она, мать, может его успокоить. Азриэл вызвался ее проводить.

— Не стоит ради меня портить себе вечер.

— А чего я тут не видел?

Они ушли по-английски, не попрощавшись. На этой улице трудно поймать дрожки. Они брели по Новому миру. Ночь была теплая, даже душная, полная весенних запахов. Зеленели сады, стрекотали кузнечики, как в деревне. Щебетали потревоженные птицы, вспыхивали и гасли светлячки. От дрожащего света фонарей темнота вокруг казалась еще гуще. Изредка проезжала карета или телега, пахло травой и конским навозом. В небе сверкали зарницы, предвещая жару. Среди деревьев и кустов стояли виллы с колоннами, резными крыльцами и фонтанами, за занавесками двигались тени. Издалека доносился собачий лай. Госпожа Беликова споткнулась на неровном тротуаре и чуть не упала. Азриэл взял ее за руку немного ниже локтя, но через минуту отпустил.

— Странная ночь, — сказала мадам Беликова.

— Все ночи странные.

— Да, вы правы. И вся жизнь тоже.

Они взяли дрожки. Еще не было двенадцати, но Варшава уже спала. Улицы были пусты, лишь изредка попадался припозднившийся прохожий или проститутка. Проехали Кредитовую, в конце Маршалковской извозчик свернул на Жельную. Госпожа Беликова показала на двухэтажное здание с балконами. Она достала кошелек.

— Нет, мадам, позвольте мне.

— Почему вы должны за меня платить?

— Просто так.

— И как же мне вас отблагодарить? Мне действительно очень приятно. Балы — это не для меня. Просто чудо, что я вас встретила.

— Я тоже не знал, что там делать.

— Наверно, кто-нибудь бы над вами сжалился.

Азриэл вылез из дрожек и помог спуститься мадам Беликовой. Они стояли в тени у ворот и ждали, когда дворник выйдет открыть. Она посмотрела на Азриэла с улыбкой, ее взгляд будто спрашивал: «И все?» Послышались шаги дворника. Госпожа Беликова подала Азриэлу руку, и он ощутил через перчатку тепло ее ладони. Она слегка пожала пальцы Азриэла.

— Спокойной ночи. И еще раз спасибо.

— Спокойной ночи.

Ворота закрылись. Азриэл не сразу услышал ее шаги, словно она немного подождала с той стороны. Только сейчас он сообразил, что следовало сказать: что ему хотелось бы посмотреть медицинскую библиотеку ее мужа…

Глава II

1

Размышляя бессонными ночами о своей жизни, Клара всегда приходила к одному и тому же выводу: она сделала ошибку, причем не одну. Ошибок было несколько: не надо было выходить за Калмана, продавать себя за деньги. Не следовало привозить Ципкина в поместье, нельзя было допускать беременности и рожать ребенка «от двух отцов», девочку, которую никто не признает дочерью. Но самую большую ошибку она совершает сейчас: Ципкин женился на Сабине, а Клара по-прежнему остается его любовницей. Она сама удивлялась, как до этого докатилась. Куда девалась ее гордость? Она слышала такие истории о других женщинах и никогда не могла понять, как можно проявлять такую слабость, так привязываться к мужчине. А теперь она сама стала наложницей. Калман прислал ей еврейское разводное письмо. Зять Калмана, Майер-Йоэл, ухитрился лишить ее аренды. Теперь этот Майер-Йоэл — управляющий поместьем и фактически владелец известковых разработок. После русского развода Клара получила восемь тысяч рублей, но большую часть этой суммы она уже проела. Клару обманул даже отец. Даниэл Каминер не выполнил обещания отдать ей половину своего имущества. Он живет с Целиной в Ямполе, и она каждый год рожает ребенка. Клара разругалась с отцом, единственным близким человеком.

«Как я это допустила? Где была моя голова?» — без конца спрашивала себя Клара. Несчастья сыпались на нее одно за другим. И беременность, и роды протекали тяжело. И вот, не успела она оправиться после родов, как получила новый удар: Ципкин женился. Кто-то привез Кларе номер «Израэлита», и она прочла: «Поздравляем со свадьбой нашего друга Александра Ципкина и панну Сабину Данцигер, желаем им радости и счастья. Пусть их путь будет усыпан розами». Клару предали все: отец, Калман, Ципкин и даже тетка. Клара пригласила адвоката, но Майер-Йоэл, видимо, сумел его подкупить. Раньше Клара думала, что, случись такая катастрофа, она сможет покончить с собой, но на самоубийство не хватило смелости. Вместо этого она помирилась с Ципкиным. И вот теперь она, дура, сидит в тесной квартирке на Горной улице, мучается с сыном Сашей и растит дочку Фелю, или Фелюшу, которая не знает слова «папа», хоть и похожа на Ципкина как две капли воды. Могло ли случиться что-нибудь хуже? Клара не раз думала, что это Бог ее наказал. Но кто такой Бог? Где Он? Чего Он хочет? Почему карает именно ее, Клару?

Миновали времена, когда Клара держала горничную, кухарку и гувернантку. Осталась только Сашина бонна, мадемуазель Луиза. Она давно была с Кларой, привыкла к детям и даже немного научилась говорить по-польски. Теперь Луиза заменяла всех слуг: гуляла с Фелюшей, готовила и прибирала в доме. Саша ходил в третий класс гимназии. Он был высок, унаследовал силу и от отца, и от матери. Учился он плохо. Как учителя с ним ни бились, хорошие отметки он получал только по гимнастике. За обедом Саша мог съесть десяток кусков хлеба с колбасой, а потом еще и выскребал кастрюлю. Он легко разгрызал зубами грецкие орехи. Когда ему было весело, он дико хохотал, когда злился, крушил все, что попадало под руку. Кларе уже приходилось скрывать от него свои отношения с Александром: сын все прекрасно понимал. Он любил сестренку, но, если она ему мешала, кричал:

— Пошла вон, зараза!

У Клары часто болело сердце, и она спасалась холодными компрессами и валерьянкой.

Да, положение было хуже некуда. Если бы несколько лет назад Кларе предсказали, чем все обернется, она бы, наверно, повесилась. Но человек привыкает и не к такому. По ночам Клара просыпалась, зажигала свечу, надевала домашние туфли и ходила по спальне из угла в угол. Потом садилась в кресло и думала, пыталась найти, чем себя утешить. Что ж, она уже не молода, но и далеко не стара. У нее нет мужа, но есть двое детей, да еще и любовник в придачу. Ее не приглашают в приличные дома, но приличные люди сами приходят к ней в гости. У нее собирается что-то вроде кружка либеральных интеллигентов. Ципкин тоже приходит, когда ему удается вырваться от своего пугала. Он уверяет, что любит только Клару, он покупает ей подарки, помогает Саше решать задачи. Иногда даже целует Фелюшу. С финансами у Клары дела обстоят неважно, надвигается нужда, но у нее есть кое-какие планы. Ципкин не отвертится, придется ему ее содержать. Или она окрутит какого-нибудь болвана с деньгами. И еще нужно бы поговорить с папашей, который на старости лет принялся стругать детей. Даст Бог, с голоду она не помрет, а много ли человеку надо? И много ли у нее было, когда она жила с Калманом? Теперь она хотя бы не слышит его храпа…

Несчастья подтолкнули Клару к философии. Ципкин дарил Кларе книги, и она пристрастилась к чтению. У нее появился интерес к газетам и журналам. Ципкин научил ее играть в шахматы, и она полюбила эту игру больше, чем карты. (Странно, но теперь в карты ей не везло…) Кларе нравилось, когда Ципкин и его друзья сидели у нее за столом, пили чай из самовара и разговаривали о политике Петербурга, студенческих волнениях, черносотенцах, земствах, либералах и радикалах. Кто-то выступал за Думу, а кто-то — за учредительное собрание, кто-то поддерживал террор «Народной воли», а кто-то осуждал ее методы. Но все предсказывали одно: Толстой и Победоносцев[18] долго у власти не продержатся. В Польше арестовали вождей «Пролетариата»[19], но идеи невозможно запереть в Цитадель[20]. Да, Клара тоже прониклась новыми идеями. Если два человека любят друг друга, почему им нельзя быть вместе? Зачем им благословение раввина? И почему бы не установить такой порядок, чтобы мужикам и рабочим было что поесть? Клара поверила, что в ее бедах виноваты религия, реакция и порабощение женщины. Если бы человечество обрело свободу, Ципкин ушел бы от жены и стал бы жить с ней, с Кларой…

2

Клара твердила, что Ципкин поломал ей жизнь, а он считал, что это Клара погубила его карьеру. Если бы не Клара, он выучился бы на врача. Когда Сабина и ее семья узнали о его шашнях с Кларой, они заставили его бросить университет и жениться. Видно, у него слабый характер. Ципкин сдался и попал в зависимость от Якоба Данцигера. Правда, он получил хорошее приданое, положил его в банк и теперь стрижет купоны. Он бухгалтер и письмоводитель в фирме «Данцигер и сын», у него жалованье сорок рублей в неделю. Кроме того, он зять, наследник. Пропитанием он обеспечен, но что такое для человека его склада быть бухгалтером, лавочником? Ципкин рос с детьми Радзивилла, окончил гимназию с золотой медалью. Он участвовал в студенческих демонстрациях, было время, когда его считали революционером. Он дружил с героями, чьи имена известны всему миру и не забудутся в веках. Но он, Ципкин, остался в тени. Он даже не достиг того благополучия, которое так высоко ценится филистерами. Теща, пани Роза Данцигер, его презирает, шурин, Здзислав, терпеть не может. Сабина родила ему мальчика, Кубу, но Ципкин знал, что Фелюша — его дочь. С каждым днем она становится все больше на него похожа, хотя и записана по Калману как Феля Якоби. Ципкин испытывал к девочке странные чувства: он и любил ее, и ненавидел. Она подбегала к Ципкину, обнимала его ногу и улыбалась ему заискивающей улыбкой незаконного ребенка. Девочка крепко к нему прижималась и долго не отпускала. В конце концов Ципкину приходилось отрывать ее от себя силой. Тогда ее маленький ротик кривился, и она начинала так громко плакать, что слышно было соседям за стеной. Девочка часто начинала задыхаться, ее тошнило. «Неужели она все понимает? — думал Ципкин. — Или у человека и правда есть душа?»

Ципкин уже не раз принимал решение порвать с Кларой. Он видел, что чем дальше, тем больше он запутывается. Клара говорила Фелюше такое, чего ребенку говорить не следует, велела называть Ципкина папой. Кроме того, у Клары заканчивались деньги. А как Ципкин может ей помогать, если жена и теща держат кассу и выдают ему только на карманные расходы? Как бы он ни скрывался, каких бы оправданий ни придумывал, Сабина всегда знала, что он был у Клары. Теща подбивала дочь развестись. Сабина продолжала вести себя, как до свадьбы: запиралась у себя в комнате и дулась на весь мир. Она играла с Александром в кошки-мышки: ни с того ни с сего прекращала с ним разговаривать, по ночам была ласкова, а днем холодна, обращалась к нему то на «ты», то на «вы». Она взяла привычку говорить с ним насмешливым тоном и во всем перечить. Если Ципкин отстаивал радикальные взгляды, то Сабина консервативные, если ему нравилась какая-нибудь книга, Сабина тут же объявляла ее бульварщиной. Если он аплодировал какому-нибудь актеру, Сабина заявляла, что это не артист, а полнейшая бездарность. Муж и жена превратились в две партии, которые постоянно находятся в оппозиции друг другу. И сколько может продолжаться такая семейная жизнь?

Ничего не поделаешь, нужно терпеть. Женился — живи с женой, деваться некуда. В этом обществе правит голова, а не сердце. Любая бумажка в канцелярии или архиве весит больше, чем любые чувства. Но как Ципкину отказаться от Клары? Его связывает с этой женщиной множество невидимых нитей — целая сеть, из которой нелегко выпутаться, которую нелегко разорвать.

Во-первых, Ципкин действительно виноват, что Клара разошлась с Калманом. Из-за него, Ципкина, женщина осталась без мужа, а ее сын стал сиротой при живых родителях. Во-вторых, дочка Клары, наверно, действительно от него. Она очень похожа на Александра, и есть в ней даже что-то от его матери и бабки Рейцы. Случайностью такого сходства не объяснишь. В-третьих, как жить с этой Сабиной? Клара — огонь, Сабина — лед. Клара любит людей, а Сабине никто не нужен, она даже своих родных терпеть не может. Только читает, да копается в себе, да носится со своей меланхолией, как курица с яйцом. В душе Ципкин знал, что без Клары у него не будет и Сабины. Только благодаря тому, что он проводит с Кларой пару часов в неделю, у него есть и дом, и место. Если он бросит Клару, то с Сабиной тоже придется разойтись. И что он тогда будет делать? Ему уже за тридцать. Стать каким-нибудь учителишкой? Он все упустил. Даже окунуться в революцию — и то слишком поздно…

Это произошло воскресным утром. В воскресенье фирма закрыта, можно подольше поваляться в кровати. Ципкин жил в большой квартире на Новосенаторской. Сабина педантично обустроила четыре комнаты и кухню. На окнах спальни висели и занавески, и гардины. Над кроватью — пейзаж Жмурко, стены обиты светло-желтым шелком. Сабина поставила в комнате аквариум с золотыми рыбками и пальму в кадке. На кафельной печи поблескивал золоченый карниз, на паркете лежали два китайских ковра. Хотя Сабина частенько высмеивала чужие квартиры и говорила, что они обставлены вульгарно, Ципкин считал, что у нее самой очень посредственный вкус. Она слишком доверяла журналам по домоводству, потому и натащила в дом всякого барахла. Сабина в ночной рубашке полулежала на кровати возле окна, опершись крупной головой на две подушки и прикрывшись шелковым одеялом. Ципкин тысячу раз ее предупреждал, чтобы не читала в потемках, но, едва открыв утром глаза, зевнув и откашлявшись, она хваталась за книжку. Ципкин сел и посмотрел в окно. В щель между гардинами светило летнее солнце, но раздвигать их полностью Сабина не разрешала. Во-первых, напротив живут «малосимпатичные люди», во-вторых, мебель выгорает. Вдруг раздался стук в дверь, и служанка Бася внесла телеграмму. Ципкин прочел: «Выезжаю сегодня двенадцатичасовым тчк приезжаю завтра час дня Петербургский вокзал целую Соня».

3

— От кого телеграмма? — спросила Сабина.

— От сестры. Сегодня приезжает.

— Соня? Что ей надо?

— Наверно, дома что-то случилось.

— И куда ее девать? Ты прекрасно знаешь, у нас для нее места нет.

— Почему? У нас четыре комнаты.

— И где я ее положу?

— На оттоманке в гостиной.

— Я не собираюсь превращать гостиную в спальню. Даже не думай. Оттоманка — чтобы сидеть, а не лежать.

— Ну, тогда я ее в гостиницу отвезу.

— А платить кто будет? Ты, что ли?

— Кто-нибудь да заплатит.

— Кто? А может, ты ее к своей Кларе повезешь?

— Опять начинаешь с утра пораньше?

— Ничего я не начинаю, и утро ничем не хуже вечера. И что эти провинциалки лезут в Варшаву? Здесь Польша, а не Россия. Кому эти литваки[21] тут нужны? Правы антисемиты, они помогают русифицировать Польшу.

— Соня Польшу не русифицирует.

— Она говорит по-русски. Они все говорят по-русски, и она одна из них. Это все из-за них. Александр, не думай, что меня можно обмануть. Я таких девиц насквозь вижу. Пускай мужиков агитирует.

Ципкин бросился на кровать.

— Она сюда даже не придет! И не говори о ней так!

— Я говорю правду, мой дорогой, чистую правду. «Израэлит» на погромы жалуется. Еще бы не было погромов, когда всякие идиотки хотят устроить революцию. И что ей мужики? Насколько я знаю, она ни разу в жизни рук не замарала. Ходила в киевскую гимназию и собирала фотокарточки в альбом. Никто ее не эксплуатировал, она сама паразитка.

— О Господи! Ты прекратишь когда-нибудь или нет? Она моя сестра, и она не к тебе приезжает. Встречу Соню на вокзале, ты ее даже не увидишь.

— Когда ты ее встретишь? Сегодня мы должны с Кубусем к маме пойти.

— Придется тебе без меня пойти. Поезд в час.

— В час? Значит, тебя целый день дома не будет. В три у нас обед. Воскресенье — единственный день, когда мы можем побыть вместе. Ты и так каждую свободную минуту стараешься провести со своей кокоткой.

— Сколько можно! Надоели мне эти разговоры хуже горькой редьки.

— Значит, тебе можно делать что угодно, а мне и сказать нельзя? Нет уж! В общем, поведешь ее к той — можешь не возвращаться. Оба там и оставайтесь. Это мое последнее слово.

— Хорошо, если и правда последнее…

Ципкин накинул халат и пошел мыться. В квартире была ванная. Два раза в неделю, по воскресеньям и средам, служанка растапливала печь и грела воду. Дверь детской распахнулась, и в коридор выбежал Кубусь. Бонна выскочила за ним, но, увидев Ципкина, негромко вскрикнула и попятилась назад. Ребенок был очень похож на мать: маленького роста для своих лет, коренастый, с такой же крупной головой на тонкой шейке и русыми волосами. Точь-в-точь как Фелюша, он обхватил отцовские колени.

— Папочка!

Ципкин взял его на руки и поцеловал.

— Пап, ты куда?

— В ванную.

— Зачем?

— Мыться. Купаться.

— Я с тобой хочу.