Три сестры, три королевы

– В этом месяце! – торжественно говорит мать. – Король пришлет своего представителя, и ты с ним обручишься.

– С представителем? Не с самим королем? Не в соборе Святого Павла? – Я не верю их словам. Вместо торжества меня ожидает действо, которое мне совсем не кажется привлекательным. И я никуда не поеду целых два года? Да мне сейчас это время кажется целой вечностью! И моя свадьба не пройдет в соборе Святого Павла, как у Екатерины Арроганской? Почему ей досталась лучшая свадьба, чем ждет меня? И я буду венчаться не с королем, а с каким-то старым лордом?

– Венчание пройдет в нашей часовне, здесь, – говорит мать так, словно вся суть венчания не состоит в том, чтобы собрать толпы зевак и не напоить их фонтанами вина.

– Но в Эдинбурге пройдет еще одна торжественная церемония, когда ты туда приедешь, – утешает меня бабушка. – Когда тебе исполнится четырнадцать. – Затем она поворачивается к матери: – И эту церемонию они будут оплачивать сами.

– Но я не хочу ждать! Мне не обязательно ждать!

Она улыбается, но отрицательно качает головой.

– Все уже решено, – говорит она. Что на самом деле значит: она уже все решила и ее не интересуют чужие мнения.

– Но ты будешь именоваться королевой Шотландии! – Моя мать точно знала, как утешить меня. – Ты уже в этом году будешь называться королевой Шотландии, сразу после помолвки, и при дворе будешь уступать рангом только мне.

Я исподтишка бросаю взгляд на суровое лицо бабушки. Я буду стоять выше нее, и ей это не понравится. Я замечаю, что ее губы тихо шевелятся: я так и думала, что она будет молиться. Наверняка просит о том, чтобы я не пала жертвой греха гордыни. Она непременно придумает, как удержать меня в смирении и осознании моей греховной сути и долга перед ней, моей царственной родственницей. Она не позволит мне забыть о том, что я – всего лишь смиренная слуга на страже интересов нашей семьи, а не юная принцесса, нет! Королева! Она не даст мне зазнаться. Вот только я уже решила, что обязательно стану полновластной королевой и у меня будут самые красивые платья и туфли, как у Екатерины Арагонской.

– Ах, что вы, я совсем об этом не думаю. Для меня нет ничего важнее воли Господней и служения интересам моей семьи через замужество, – быстро нахожусь я с ответом, и бабушка улыбается, впервые за сегодня показывая, что довольна мной.

Я знаю, кого еще не оставит равнодушным мое продвижение по рангу, когда я стану равной матери, кто просто будет не в силах этого стерпеть. Мой братец Гарри, самовлюбленный, тщеславный павлин, неиссякаемый фонтан гордыни и самодовольства, будет гореть, как грешник от потницы, как только услышит эту новость.

Я нахожу его на конюшне, он как раз спешивался после урока с копьем и мишенью. Он тренируется с обитым волосом и сукном копьем. Все хотят, чтобы Гарри рос умелым и бесстрашным, но никто не смеет учить его боевым искусствам как следует. Он всегда просит, чтобы кто-нибудь сыграл роль его противника, но ему не позволяют рисковать. Он – принц дома Тюдоров, второй в линии наследия. Нам, Тюдорам, не везет с рождением мальчиков, а у родни со стороны матери их слишком много. Мой отец был единственным ребенком в семье и, женившись, дал жизнь всего троим сыновьям, один из которых скончался. Ни он, ни бабушка, его мать, не позволят Гарри рисковать, подвергая себя опасности. Но что еще хуже, наша мать не может ни в чем ему отказать, поэтому Гарри растет совершенно избалованным младшим сыном. Если бы его готовили к восхождению на трон, то с ним обращались бы совершенно иначе, а так из него сделали настоящего тирана. Однако это не должно было принести вреда, потому что его собирались отдать на служение церкви, и, скорее всего, его ожидал пост папы римского. Правда, я была готова поклясться, что из него получится крайне неоднозначный папа.

– Чего ты хочешь? – недовольно спрашивает он, ведя своего коня в огромный двор.

Я тут же понимаю, что его занятие прошло не самым удачным образом. Обычно он улыбчив и весел и прекрасно держится в седле. Он очень хорош во всех состязаниях и неистово прилежен в учении и умен. Он во всех отношениях ведет себя подобающе царственному мужу, поэтому моя новость будет для него особенно неприятна.

– Ты что, упал с лошади?

– Разумеется, нет. Глупая кобыла потеряла подкову, ее теперь надо подковать. А конюха проучить хорошенько. А ты что здесь делаешь?

– Я просто зашла сказать тебе, что скоро буду обручена.

– А, так они все-таки пришли к соглашению? – Он бросает поводья конюху и хлопает в ладоши, чтобы согреть руки. – Что-то долго они с этим тянули. Должен заметить, не очень-то они торопились заполучить тебя. И когда ты едешь?

– Я никуда не еду, – отвечаю я. Он так давно ждал, когда станет единственным юным Тюдором при дворе, и с отъездом Артура в Уэльс и пребыванием Марии в детской он мог рассчитывать на безраздельное владение всеобщим вниманием.

– Я никуда не поеду еще несколько лет. Так что, боюсь, мне придется тебя разочаровать, если ты на это рассчитывал.

– Тогда ты не выйдешь замуж, – просто говорит он. – Все договоренности будут отменены. Он не согласится жениться на тебе, чтобы оставить тебя здесь, в Англии. Ему нужна жена рядом с ним, в его промерзших замках, а не где-то в Лондоне, спускающей состояние на наряды. Он хочет запереть тебя в уединении, чтобы ты принесла ему наследника. Зачем же еще ты ему нужна? Неужели ты думаешь, что он без ума от твоей красоты? Твоей грации и роста? – И он жестоко смеется, не обращая внимания на мой жаркий стыдливый румянец.

– Я выйду замуж немедленно, – зло бросаю я. – Вот увидишь. Я выйду замуж сейчас, а в Шотландию поеду, когда мне исполнится четырнадцать. И все это время меня будут называть королевой Шотландии. И здесь, при дворе, меня поселят в больших комнатах, у меня будет своя свита, и я буду уступать в положении только нашей матери, королеве, и отцу. – Я делаю паузу, чтобы убедиться в том, что он понял истинное значение моих слов и как оно скажется на его положении.

– Я буду стоять выше тебя, – подчеркиваю я. – Независимо от того, кто из нас будет выше по росту, и тебе придется кланяться мне как королеве, считаешь ли ты меня красивой или нет.

Его пухлые щеки покрываются лихорадочным румянцем, словно ему кто-то только что отвесил пощечину, пухлые губы открываются, показывая белоснежные зубы, его голубые глаза мечут искры.

– Я никогда не стану тебе кланяться.

– Ты непременно будешь это делать.

– Ты никогда не станешь королевой надо мной! Я – принц! Я – герцог Йоркский!

– Герцог, – произношу я его титул, словно слышу его впервые. – Да, очень хорошо, очень достойно. Только я буду королевой.

Я с удивлением и восторгом замечаю, что его начинает буквально трясти от ярости. На глаза наворачиваются слезы.

– Нет! Не будешь! Ты даже не замужем!

– Я выйду замуж, – говорю я. – Мы заключим брак с доверенным лицом короля, и я получу драгоценности и титул.

– У тебя не будет драгоценностей! – Он воет, словно загнанный волк. – Не будет титула!

– Я буду королевой Шотландии, – не унимаюсь я. – Королевой! Шотландии! А ты – даже не принц Уэльский.

Не в силах сдержать гневный вопль, он бросается от меня прочь, скрываясь за небольшой дверью, ведущей во дворец. До меня доносятся его крики, когда он взлетает вверх по дворцовым ступеням. Я слышу, как стук каблуков его сапог для верховой езды направляется к покоям нашей матери. Он бросится ей на колени, чтобы в слезах умолять ее не позволить мне занять положение выше него самого, не допустить того, чтобы я стала королевой, в то время как он – всего лишь младший сын и герцог. Ему невыносима мысль о том, что я превзойду его в положении, ведь я всего лишь девчонка.

Я не брошусь следом за ним, я даже не стану следить за тем, что он делает. Я предоставляю его самому себе. Мать не сможет ничего изменить, даже если ей придет в голову эта идея: бабушка уже все решила. Я буду обручена и проживу во дворце два восхитительно роскошных года: буду королевой там, где была всего лишь принцессой, уступая в ранге только родителям, наряженная в золото и драгоценности. И мне кажется, что уязвленное тщеславие не даст покоя Гарри, если не сведет его с ума. Я опускаю глаза, как всегда делает бабушка, когда добьется своего и благодарит за это Всевышнего, и улыбаюсь ее тихой торжествующей улыбкой. Похоже, сегодня мой младший брат будет безутешен.

Дворец Гринвич,

Лондон, весна 1502

Я пишу старшему брату, принцу Уэльскому, о своем замужестве и спрашиваю его, когда он собирается приехать домой. Рассказываю, что в день помолвки был устроен настоящий праздник и что подписание договора, церковное венчание и обмен торжественными клятвами происходили в приемных покоях матери, перед глазами сотен восторженных зрителей. Я была вся в белом, с шитыми золотом рукавами. А на ногах у меня были белые кожаные туфли с золотыми завязками. Родственник моего мужа, Джеймс Гамильтон, ставший его представителем на свадьбе, провел со мной весь день и был ко мне очень добр. А потом я обедала за одним столом с матушкой, и мы ели из одних блюд, потому что я тоже стала королевой.

В своем письме я робко напоминаю ему о том, что родители договорились отправить меня в Шотландию уже летом, не дожидаясь моего четырнадцатилетия, и что я бы очень хотела увидеться с ним до отъезда. Не сомневаюсь, он тоже желает повидаться перед тем, как я отправлюсь в место своего царствования, и, конечно же, ему будет интересно увидеть мои новые наряды. Я уже составляю список того, что мне будет необходимо. Точно понадобится обоз не менее чем в сто повозок.

Теперь я превосхожу по положению его драгоценную жену, отныне ей придется следовать за мной, она моя свита. И мы еще посмотрим, как ей это понравится, только об этом я писать брату не стала. Небрежных поклонов теперь недостаточно, – ей придется опускаться передо мной так, как это делает принцесса, приветствующая королеву. Я с огромным нетерпением жду того момента, когда она это поймет: я только что стала королевой, а она осталась всего лишь принцессой. Мне очень хочется, чтобы он привез ее с собой, я хочу своими глазами увидеть, как усмиряется ее гордыня.

Рассказываю, как уязвлено самолюбие Гарри тем, что на всех официальных мероприятиях я получаю больше почестей и привилегий, чем он, и что ко мне все относятся с великим трепетом, потому что я стала равной нашей матери. Пишу, что нам всем недостает его при дворе и как весело прошли рождественские празднования. Отец тратит целое состояние на наряды, которые я заберу с собой в Шотландию, не забывая записывать каждый потраченный пенни. У меня все должно быть новым, даже красный полог для балдахина из шелковой тафты, вышитой золотом. Однако, несмотря на размах приготовлений, все будет готово к следующему лету, и я отправлюсь к мужу, королю Шотландии, сразу же, как он подтвердит наш брак, передав предназначенные мне в дар земли. Только Артур обязательно должен приехать домой, чтобы попрощаться со мной. Он обязательно должен приехать, чтобы меня проводить, иначе одному небу известно, когда мы сможем увидеться вновь. «Мне очень тебя не хватает», – пишу я.

Я отправляю свое письмо в Ладлоу вместе с письмами от матери и бабушки. Гонцу понадобится несколько дней, чтобы добраться до двора брата. Дороги, ведущие на запад, сейчас очень плохи, и отец говорит, что у него нет лишних денег, чтобы заняться ремонтом.

Гонцу придется вести с собой собственную смену лошадей, всегда есть опасность, что по пути может не найтись подходящей замены. Ночевать ему придется в монастырях и аббатствах, расположенных вдоль тракта, или, если его в пути застигнет ночь или непогода, просить крова в поместьях или крестьянских домах. Все должны помогать королевскому посланнику, но если дорога будет размыта или мост снесет разливом реки, ему смогут помочь лишь советом о самом коротком пути в объезд.

Поэтому я не жду скорого ответа, даже не думаю о нем. Но однажды, апрельским утром, возвращаясь со свечой в руке с заутренней службы, на которой была вместе с бабушкой, я замечаю, как с судна на причал быстро сходит королевский вестник и через потайной вход направляется прямо в королевские покои. Когда он останавливается рядом со стражником, чтобы наскоро переброситься парой слов, я замечаю, насколько он изможденный, а сказанные им слова заставляют стражника бросить свое оружие и метнуться за дверь.

Я догадываюсь, что он направляется в покои моего отца, поэтому оставляю свой пост возле окна и иду по галерее. Нужно узнать эту срочную весть гонца, появившегося с первыми лучами солнца. Весть, напугавшую стражу. Но, еще не дойдя до дверей, ведущих в королевские покои, я увидела, как йомен и двое или трое советников отца торопливо спускаются по тайной лестнице, ведущей во внутренний двор. Мое любопытство только усиливается, когда я вижу, что после некоторого замешательства один из них бросается вверх в королевскую часовню, за монаршим исповедником. Увидев торопливо спускавшегося священника, я решаю вмешаться.

– Что происходит? – решительно требую ответа.

Брат Петр стремительно бледнеет и меняется в лице, а его кожа становится похожей на пергамент.

– Прошу прощения, ваше величество, – говорит он, слегка кланяясь, – но я спешу по поручению вашего отца и не могу задерживаться.

И с этими словами он смеет проследовать мимо меня! Буквально не останавливаясь! Словно я вовсе не королева Шотландии, которая займет свой престол уже этим летом!

Я замираю на месте, чтобы обдумать, стоит ли мне бежать за ним и настаивать на том, чтобы он сначала получил позволение покинуть мое присутствие и только потом шел по своим делам, когда до меня снова доносятся его шаги. Брат Петр возвращался, поднимаясь по ступеням так медленно, что я стала недоумевать, зачем было так торопиться в самом начале. Теперь он явно никуда не спешил, едва переставлял ноги и словно боролся с нежеланием приближаться к покоям отца. Королевские советники следовали за ним, и вид у них был такой, словно они глотнули по ошибке яду. Брат Петр замечает меня, но ведет себя так, словно я – пустое место. Он просто проходит мимо, не сводя глаз с чего-то видимого только ему и не замечая ничего и никого вокруг. Даже особ королевской крови.

В этот момент я понимаю, что моя догадка верна. У меня появились подозрения сразу же, как только я увидела привалившегося к колонне гонца, у которого на лице было написано, что он предпочел бы умереть по дороге, не донеся свое страшенное известие до нашего дома.

Я делаю шаг вперед, чтобы встать на пути у священника, и спрашиваю:

– Артур, да?

Имя моего драгоценного брата внезапно делает меня видимой для него, но он отвечает только:

– Идите к матери.

Можно подумать, он может отдавать мне приказы! Однако больше он не произнес ни слова и просто повернулся к двери и без стука предупреждения о своем появлении проскользнул в покои отца. Пока одной рукой он открывал дверь, вторая в отчаянном жесте сжимала распятие, висевшее у него на поясе.

Я решаю последовать совету священника. И не оттого, что я обязана выполнять его указания, – теперь я королева и повинуюсь только родителям и своему мужу. Нет, я боюсь, что к моей матери тоже пришлют кого-нибудь с ужасным известием. Мне даже успевает прийти на ум мысль попытаться загородить вход в ее комнаты и никого не впускать. Может, если бы мы ни о чем не узнали, то этого бы не произошло на самом деле? Может, если бы нам никто не сказал о том, что с Артуром что-то произошло, он так бы и остался живым и здоровым у себя в Ладлоу? Охотился, радовался весне и разъезжал по Уэльсу, знакомя подданных с их принцем и учась управлять своими владениями. Пусть он даже был бы счастлив со своей Екатериной Арроганской, и я простила бы ей то, что она стала причиной его счастья.

Может быть, она понесла и нам привезли это радостное известие?

Я уже не против услышать, что у нее все хорошо. Я перебираю в уме всевозможные приятные известия, которые стоили бы той спешки, с которой прибыл гонец. Артур же такой замечательный, он так любим всеми и так дорог мне, что с ним просто не могло приключиться ничего дурного.

Не может быть никаких плохих известий.

Мать все еще в постели, и в ее спальне только начали шевелиться. Служанка принесла платья, чтобы королева выбрала наряд на этот день, и тяжелые гейблы и арселе уже были разложены на столе. Мать встречает меня взглядом.

– Ты рано встала, Маргарита, – замечает она.

– Я была на заутрени, вместе с бабушкой.

– Она будет с нами завтракать?

– Да. – Мне приходит в голову, что как раз бабушка будет знать, что делать, когда появится королевский исповедник с землистым лицом, превратившимся в горестную маску.

– С вами все в порядке, моя маленькая королева? – мягко спрашивает она, и у меня не находится сил, чтобы ей ответить.

Я сажусь возле окна и стараюсь смотреть на сад, прислушиваясь, не зазвучат ли тяжелые шаги по коридору. Затем, спустя целую вечность, раздается шум распахиваемых внешних дверей покоев королевы, после внутренних, и в спальню входит исповедник короля. Его голова опущена, как у самого бедного из крестьян, трудящегося на пашне. Я вскакиваю и протягиваю руки, пытаясь не дать ему заговорить.

– Нет! Нет! – бормочу я, но исповедник неумолим.

– Ваше величество, король просит немедленно пожаловать в его покои.

Мать в ужасе поворачивается ко мне.

– Что стряслось? Ты же знаешь, да?

И с тем же ужасом я наконец произношу:

– Артур. Он мертв.

Говорят, что он умер от потницы, а для нас, Тюдоров, это делает и без того страшное известие еще невыносимее. Эта хворь пришла к нам из острогов Франции, вместе с армией из преступников, которую собрал отец. Везде вслед за ними, на пути от Уэльса, через Босворт к Лондону, люди умирали словно мухи. До этого Англия не знала подобных болезней. Благодаря этой чудовищной армии отец выиграл битву против Ричарда III, но коронацию ему пришлось отложить из-за шлейфа смертельного ужаса, который тянулся за его победой. Позже эту хворь стали называть проклятием Тюдоров. И пророчили, что только конец правления династии смоет эту болезнь. И вот теперь это проклятье армии захватчиков обернулось против нас, поразив невинную жертву, моего брата Артура.

Отец и мать были сокрушены известием. Они не только потеряли старшего сына, которому даже не исполнилось шестнадцати, они потеряли наследника, которого растили королем, еще одним законным Тюдором. Только на этот раз его восшествие на трон должно было произойти с одобрения народа, а не против его воли. Отцу пришлось сражаться за свою корону, а потом все время защищать право на нее. Эта борьба не окончена и по сей день, потому что на нее претендуют потомки прежней королевской линии: Плантагенеты в Европе настроены открыто враждебно к нам, а те, что остались здесь, при дворе, займут их сторону при первой возможности. Артур должен был стать первым Тюдором, правление которого Англия приняла бы добровольно, потому что он сочетал в себе кровь прежних и новых королей. Его называли благоуханной дикой розой, розой Тюдоров, которая объединяла в себе символы противоборствующих сторон, ланкастерской алой и йоркской белой розы.

Так окончилось мое детство. Артур был моим братом, другом и советчиком. Он был для меня образцом для подражания и моим принцем, которого я готовилась увидеть королем. Я мечтала о том, как он будет править Англией, а я Шотландией, выполняя условия Договора о Вечном Перемирии[5], о частых визитах, обменах письмами и прекрасной мирной жизни, полной любви и согласия между граничащими королевствами. А теперь, когда Артура больше нет, я вдруг осознаю, как горько сожалею о днях, которые мы провели вдали друг от друга, о месяцах, которые он провел с Екатериной, о письмах, которые не были написаны. Я думаю о нашем детстве, как нас отдавали разным учителям, чтобы я могла научиться вышиванию, а он – латыни, и как мало времени мы проводили вместе. Не знаю, как мне жить дальше без него, как выдержать без его поддержки. Нас было четверо, наследников Тюдоров, теперь осталось только трое: старшего и лучшего из нас больше нет.

Возвращаясь из комнаты матери, я вижу Гарри, бредущего мне навстречу. Его лицо распухло, а глаза покраснели от слез, и когда он меня замечает, его губы кривятся, словно он вот-вот расплачется снова. И тогда все мое горе, весь мой гнев обрушивается на этого никчемного негодного мальчишку, который позволяет себе предаваться слезам так, словно он – единственный, кто потерял брата.

– Заткнись! – яростно бросаю ему я. – О чем это ты вздумал плакать?

– Мой брат! – всхлипывает он. – Наш брат, Маргарита!

– Да ты не стоишь и ногтя на его мизинце! – Я давлюсь словами. – Копыта его коня! Такого, как он, больше нет и никогда не будет. Никто никогда не сможет стать таким принцем, каким был он.

К моему удивлению, он тут же перестает плакать. Он бледнеет, и его лицо становится почти жестким. Подбородок взмывает вверх, плечи распрямляются, расправляя мальчишескую грудь, руки упираются в бока. Ему даже почти удается принять прежнюю самодовольную позу.

– У королевства будет еще один принц, как он, – заявляет Гарри. – Даже лучше него. Этим принцем стану я. Я и есть новый принц Уэльский, и я стану королем Англии вместо Артура. Так что можешь уже начинать привыкать к этой мысли.

Виндзорский дворец,

Лондон, лето 1502

И нам приходится привыкнуть к этой мысли. Мы, особы королевской крови, отличаемся от простолюдинов тем, что можем скорбеть и горько оплакивать свои утраты глубоко в душе, но продолжим исполнять свой долг и превращать дворец в центр красоты, искусства и всяческого мастерства. Отец по-прежнему должен подписывать указы и встречаться с членами Тайного совета, не терять бдительности и защищать королевство от мятежников и Франции, постоянно грозящей войной. И нам по-прежнему необходим принц Уэльский, несмотря на то что истинный принц, драгоценный Артур, уже никогда не займет по праву принадлежащий ему трон. Теперь этот титул носит Гарри, и мне, как он и предсказывал, приходится к этому привыкнуть.

Однако Гарри почему-то не отправляют в Ладлоу, и это раздражает меня сильнее всего. Я ничем не выказываю свое недовольство, поскольку это поведение не достойно королевской особы. Дражайший Артур должен был отбыть в Ладлоу, чтобы там править своими владениями, учиться управлению королевством, готовиться к великому призванию, но сейчас, когда родители лишились его, они не хотят терять из поля зрения второго сына. Мать желает видеть его рядом, и отец страшится потерять единственного наследника. Даже бабушка говорит отцу, что он сам может научить сына всему, что тот должен знать об управлении королевством, и что лучше всего будет оставить его при дворе. Бедняжке Гарри не придется ни уезжать в дальние дали, ни жениться на иноземной принцессе. Для него никто не собирается везти из-за океана прикрытую вуалью красотку, чтобы та в скором времени встала над всеми нами. Нет, Гарри останется под неусыпным присмотром бабушкиного всевидящего ока, под ее крылом и каблуком, словно они собирались всегда держать его в положении избалованного ребенка.

Екатерина Арроганская вернулась ко двору в закрытой повозке, бледная и осунувшаяся, лишившаяся большей части своей надменности. Мать проявляла к ней неслыханную щедрость, хоть она и не сделала нашей семье ничего хорошего, лишь украла последние месяцы жизни Артура. Мать плакала с ней и держала ее за руки, и вместе они молились в часовне. Из-за того, что мать стала чаще приглашать Екатерину, мы теперь все время видим ее черные шелка и бархат, невероятно роскошную мантилью и ее неуместную испанскую персону, а я ничего не могу сказать ей, потому что мать велела ее не расстраивать.

Но, право слово, как бы я могла ее расстроить? Она делает вид, что не понимает ни английского, ни французского, на котором я обращаюсь к ней, а заговаривать с ней на латыни я даже не пыталась. Даже если бы я и хотела излить ей свое горе или показать неприязнь, мне бы не удалось найти слова, которые она могла понять. Когда я заговариваю с ней по-французски, она делает вид, что вовсе меня не слышит, а за общим столом я поворачиваюсь к ней таким образом, чтобы ей было понятно – мне нечего ей сказать. Она отправилась в Уэльс с самым красивым, добрым и любящим принцем, которого видел этот свет, и не уберегла его. Теперь он мертв, с ней все носятся здесь, в Англии, а я не должна ее расстраивать? Неужели мать вовсе не заботит, что это она может расстраивать меня?

На ее содержание уходят немыслимые средства, потому что она живет в Дарем Хаус на Стрэнд[6]. Наверное, ее отправят обратно, в Испанию, но отец не желает оплачивать ее путешествие как вдовы своего сына, поскольку он все еще не получил всего ее приданого. Одно их венчание стоило немыслимых денег: замок, танцоры, паруса из персикового шелка на игрушечном корабле! Английская казна никогда не была бездонной. Мы живем в роскоши, подобающей королевской семье, но отцу приходится платить целому сонму шпионов и армии гонцов, разосланных по всей Европе, где двоюродные и троюродные братья по линии Плантагенетов плетут интриги и замышляют вернуть себе трон Англии. Сохранение королевства с помощью подкупа друзей и шпионажа за врагами выходит казне в звонкую монету, и отцу вместе с бабушкой приходится все время изобретать новые налоги и подати, чтобы она вконец не иссякла. Мне думается, что отцу не удастся найти денег на то, чтобы отправить Екатерину в страну Горделивых Принцесс, поэтому он держит ее здесь, утверждая, что она найдет утешение в семье ее покойного мужа, пока сам договаривается с крайне озлобленным отцом молодой вдовы об условиях ее возвращения в Испанию и окончания взаимных выплат.

Она должна пребывать в трауре и оплакивать утрату в горестном одиночестве, но я постоянно вижу ее при дворе. Однажды днем я прихожу в детскую и нахожу ее перевернутой вверх дном, и в эпицентре этого беспорядка вижу ее: они с моей сестрой Марией играют в рыцарский турнир. Они выложили подушками разделитель, отделявший одного коня от другого, и бегали вдоль него, целя друг в друга подушками, когда оказывались рядом. Мария, у которой успело войти в привычку тихо и жалостливо всхлипывать каждый раз, когда во время церковных служб упоминалось имя Артура, на моих глазах радостно носилась по комнате, заливисто хохоча. Чепец был сорван, копна золотистых кудрей рассыпалась по плечам, а юбки заткнуты за пояс, чтобы не мешали ей бегать, словно она не принцесса, а какая-то крестьянка, догоняющая свою телушку. И Екатерина больше не была похожа на убитую горем вдову: она придерживала черные юбки одной рукой, била ногой в дорогой туфле по полу, галопировала по своей стороне прогона, чтобы зажатой во второй руке подушкой легонько стукнуть мою сестру, пробегающую по другой стороне. А нянечки и служанки вместо того, чтобы призывать их к порядку, смеются и подбадривают криками.

Я решительно врываюсь в самую гущу веселья и строго вопрошаю, как сделала бы моя бабушка:

– Что здесь происходит?

Я больше не произношу и слова, но готова поклясться, что Екатерина меня поняла. В ее глазах гаснут искорки смеха, и она разворачивается ко мне лицом, чуть пожав плечами, намекая, что не видит в происходящем ничего особенного: всего лишь играет с моей сестрой в ее детской.

– Ничего. Здесь ничего не происходит, – отвечает она по-английски с сильным испанским акцентом.

И тогда я убеждаюсь в том, что она прекрасно понимает английскую речь, как я и подозревала.

– Сейчас не время для глупых игр, – громко заявляю я. И снова мне в ответ лишь чуть пожимают плечами. С внезапным уколом боли я вдруг думаю, что Артур мог находить этот жест очаровательным.

– Мы сейчас в трауре, – продолжаю я, строго и сурово глядя в каждое опущенное лицо, как делала бабушка, устраивая выволочки всему двору. – И мы не играем в глупые игры, словно деревенские дурочки.

Сомневаюсь, что Екатерина понимала, кто такие эти деревенские дурочки, но по моему тону было несложно догадаться, что именно я имела в виду. Ее щеки стали заливаться румянцем, и она выпрямилась во весь свой рост. Удивительно, но при том, что она не была рослой, она вдруг оказалась выше меня. Ее темно-синие глаза смотрели прямо на меня, но я не отводила взгляда, мысленно призывая ее возразить мне.

– Я просто играла с вашей сестрой, – тихо сказала она. – Ей необходимо хоть немного радости. Артур не хотел, чтобы…

Мне невыносимо слышать это имя из уст этой пришелицы из далекой Испании, которая забрала его у нас и была рядом с ним в его последний час. Да как она смеет так просто говорить «Артур не хотел» и говорить это мне, той, которая не может выговорить это имя из-за невыносимой боли!

– Его величество не мог не хотеть, чтобы его сестра вела себя подобающе принцессе, – бросаю я, не думая о том, что в этот момент походила на бабушку более, чем когда-либо. В этот момент Мария разражается слезами и бросается к одной из нянечек. Я не обращаю на это ни малейшего внимания. – Двор пребывает в глубоком трауре, и здесь не должно быть никаких шумных игр, балов или глупых поединков. – Я окидываю Екатерину презрительным взглядом. – Вы удивили меня, вдовствующая принцесса. Я с сожалением поведаю бабушке о том, как вы забылись.

Мне кажется, что я поставила ее на место на глазах у всех присутствовавших, и, исполнившись торжеством, разворачиваюсь к выходу, когда меня останавливает ее голос.