Помоги проекту - поделись книгой:
И тотчас люди начали двигаться, а голоса смолкать. Сафронов уловил в них то же легкое напряжение, что и в самом себе.
«Тоже волнуются», — подумал он.
Быть может, случись это днем, он чувствовал бы все по-другому, но сейчас, ночью, ощущение было особое, обостренное.
Командир медсанбата объяснил задачу:
— Передислокация. На свертывание один час.
НШ добавил:
— Командиры взводов, ко мне. Получите машины и водителей.
И снова все пришло в движение. Загудели машины. То там, то здесь ночную темноту разрезали лучи фонариков.
Люди переговаривались, наверное, не слышнее, чем днем, но в ночной тишине голоса слышались резче, отчетливее, они перемешивались, сливались и снова отдалялись друг от друга.
Вернувшись к своей палатке вместе с водителем, Сафронов начал отдавать команды, кому что взять, за чем проследить, кто за что отвечает.
Подчиненные с непривычки, да еще в темноте, все путали, сталкивались и ворчали один на другого.
— Тихо! — прикрикнул Сафронов. — В первую очередь вынести медикаменты, перевязочный материал и шины.
— Уже вынесли, — ответила Стома.
Только теперь Сафронов заметил, что сестры стоят в сторонке, под сосной, и не участвуют в общей суете и движении. Подле них действительно находилось все положенное имущество. А они сами были в шинелях, туго перетянутых ремнями.
— Нужно машину, — сказала Люба, — чтобы сразу грузить.
— Это верно, — согласился Сафронов, не придав значения тому, что предложение сделала сестра, подчиненная, а не он, командир. — Сюда подъехать можете? — спросил он шофера.
Шофер козырнул и скрылся за деревьями. Из палатки донесся дружный хохот. Сафронов бросился туда:
— В чем дело?
Санитары не могли остановиться, лишь показывали пальцами на Галкина.
Тот стоял, виновато склонив голову, и тоже улыбался. Лицо у него было чем-то измазано и блестело в свете фонарика.
— Посуду хотел вылизать, — объяснил он. — Нешто грязную везти?
— Приведите себя в порядок. Выносите носилки, — распорядился Сафронов.
Подошла машина.
— Грузимся. Быстро! — подал команду Сафронов.
И опять он услышал слова Любы, обращенные не к нему, будто бы к шоферу, хотя к тому обращаться было незачем — он здесь не командует.
— Сначала палатку надо.
— Да, да, палатку, — опять согласился Сафронов.
Палатку не могли закинуть в кузов. Брезент плохо свернули, и он расползался под руками, как вата.
— Отставить! — крикнул Сафронов. — Сверните снова. Туго сверните. Кубышкин!
— Тяжелая, стал быть, — кряхтел Лепик, затягивая палатку в кузов.
— А ты дрын подсунь, — советовал Трофимов. — Не за веревку тяни, за палку.
«Не зря он сержант, — оценил Сафронов. — Парень, видать, смекалистый».
Разные чувства одолевали Сафронова: и радостное волнение, с которым он бежал по тревоге, и желание сделать все быстро и хорошо, не отстать от других взводов, и досада, что дело не налажено и валится из рук. Он то бросался помогать подчиненным, то наблюдал за их работой со стороны, то давал указания, то отходил в темноту, скрывая раздражение.
Палатку погрузили вроде бы нормально, к самой кабине, носилки — плохо. Они торчали из кузова, как ложки из стакана.
— Переложить, — приказал Сафронов. — Сложить их аккуратно по бортам.
Он поминутно зажигал фонарик и поглядывал на часы.
— Время еще есть, — сказала Люба, неизвестно почему оказавшаяся рядом.
— Конечно, — согласился Сафронов и ощутил благодарность к этой девушке, ее успокаивающему голосу.
— Место у кабины оставьте, — попросила Стома. — Там мы сядем.
— Оставим, сестрица, оставим! — крикнул из кузова Галкин. — Само тепленькое, само мягонькое.
И снова он напомнил Сафронову Михаила Алексеевича — его подопечного в госпитале, в дни учебы на военфаке.
Мысль о Михаиле Алексеевиче, об учебе, о военфаке промелькнула неожиданно и показалась далекой, почти потусторонней. Здесь, в ночном прифронтовом лесу, был он, был его взвод, было ощущение неизвестности, а там, где-то далеко, почти в сказочном тылу, — свет, громко говорящее радио и все остальное.
— Кубышкин! — прервал свои размышления Сафронов. Он видел, что погрузка окончена, но ему хотелось услышать об этом, хотелось, чтобы все было как положено. — Кубышкин, как дела?
— Да вроде бы порядок.
— Отвечайте как положено.
Даже в темноте было видно, как лейтенант передернул плечами.
— Товарищ капитан, погрузка закончена. Приемно-сортировочный взвод к выезду готов.
Сафронов посветил фонариком.
— Уложились. Не расходиться. Иду докладывать.
И он побежал к штабу.
Штабной палатки уже не было. Но там, где она стояла, горел свет и виднелась группа людей. Среди стоящих Сафронов издали заметил плотную фигуру корпусного врача.
— Товарищ гвардии подполковник, разрешите обратиться к капитану…
Он доложил о готовности. Лыков-старший кивнул:
— Со мной поедете.
Сафронов был удивлен и огорчен приказанием. Ему хотелось быть со своим взводом, а вовсе не с командиром медсанбата. С чего это вдруг? Но приказание есть приказание.
— Разрешите передать команду лейтенанту Кубышкину?
— Передавайте.
VI
Колонну вел НШ. Сафронов с командиром должны были ехать на мотоцикле другой, более короткой дорогой.
— К рассвету будем на месте. Все рассмотрим и наших встретим, — объяснил свой план Лыков-старший.
Машины начали выходить на опушку. Запахло бензином. Из-за туч выглянула луна, блеснув на стеклах очков сидящего в одном из кузовов человека. Сафронову показалось, что это был Штукин, и он помахал рукой.
— Покедова, дядя Валя, — услышал он неожиданно дребезжащий басок Чернышева.
И тотчас «хирурги» затянули песню:
Ее подхватили другие взводы:
Припев успели переделать, и Сафронов подумал: «Кто же автор?»
Чувства Сафронова раздвоились. Было радостно, что наконец-то он медленно, но верно добирается до своей цели, и немножко грустновато: покидали обжитое место.
Колонна тронулась, и Лыков-старший сказал:
— Пошли.
В коляске уже кто-то сидел. Виднелись голова и плечи. По волосам, прикрывающим щеки, Сафронов догадался: женщина. И удивился. И еще более удивился, когда подошел и узнал в сидящей Галину Михайловну. Расспрашивать и выяснять ситуацию не было времени. Мотоцикл взрычал. Сафронов успел вскочить на заднее сиденье, схватился руками за резиновое кольцо. И они поехали.
Несколько минут он привыкал к положению, еще напрягался и обхватывал коленями упругое седло, но потом свыкся, понял, что бояться нечего. Машина катила по прямой дороге, слегка подрагивая и потряхивая на выбоинах. Сафронову был виден крутой затылок комбата, околыш его фуражки и мягкий профиль Галины Михайловны, отчетливо различимый в темноте. По обе стороны дороги стоял тихий лес. Он казался не живым, а декоративным, и все вокруг тоже было бы неживым и нереальным, если бы не гудение мотора, не звездочка, мерцающая над головой, не легкий запах пыли и сосны.
Звездочка то появлялась, то скрывалась за тучами, и Сафронову чудилось, что там, высоко над ними, кто-то не отпускает их из виду, мчится с зажженной фарой.
Тряхнуло так, что Сафронов чуть не вылетел из седла. Галина Михайловна ойкнула. А Лыков-старший крикнул:
— Корневище! Сейчас на проселочную выедем.
Они и в самом деле выскочили на проселочную. На секунду выглянула луна, и дорога блеснула сероватой лентой. Мотоцикл загудел тише и ровнее. Сафронов молча сидел на своем сиденье, изредка скашивая глаза на Галину Михайловну. Она почувствовала его взгляд, повернула голову и улыбнулась.
Сафронов поразился: «Какие у нее белые зубы!»
Было тихо и пустынно. Звездочка наверху исчезла. И ничего живого как будто не было вокруг. Только они трое. Только машина. Только равномерное гудение мотора, которое никак не сливалось с этой тишиной и темнотой, казалось назойливым и чужим звуком.
Сафронову было как-то не по себе, непривычно и странно. «Быть может, мы заблудились? Быть может, тут прошли бои и лес полон мертвых людей?»
Из-за поворота показалась деревенька. Сафронов с надеждой вглядывался в темноту: ни огонька, ни звука… Неживые дома. Неживые постройки. Лишь на самом выезде вдруг пронзительно тявкнула собачонка. Сафронов никогда бы и не подумал, что он так обрадуется этому тявканью, этому обычному земному звуку, Галине Михайловне, вероятно, передалось его состояние. Она вновь повернулась и улыбнулась Сафронову.
Мотоцикл неожиданно чихнул, словно подавился пылью, затарахтел непривычно резко.
— Начинается, — пробурчал Лыков-старший.
Он остановил машину и, светя фонариком, висящим у него на груди, начал копаться в машине.
Сафронов встал на землю, с удовольствием распрямляя затекшую спину.
Теперь можно было бы и поговорить, но он боялся нарушить тишину, вспугнуть лес, поле, выдать себя разговором, точно за ними следили и подслушивали.
Через некоторое время Лыков-старший вскочил в седло, с маху нажал на педаль.
— Подтолкните.
Сафронов подталкивал мотоцикл по мягкой дороге, ускоряя шаг, пока машина не завелась и не пошла плавным ходом.
Сафронову было приятно, что он помог командиру и так ловко на глазах у Галины Михайловны вскочил в седло.
И опять они покатили по безлюдной пустыне, как по другой планете. И опять Сафронову стало не по себе, и он подумал: «Хотя бы снова собачка тявкнула или хотя бы мы остановились».
И только он так подумал, мотор заглох. Лыков-старший что-то забурчал себе под нос.
Сафронов соскочил с седла и протянул руку Галине Михайловне. Они с удовольствием сделали несколько шагов, ощущая мягкую пыль под ногами. Только теперь, когда мотоцикл заглох, они поняли, что гудение его с непривычки раздражало их, как гудение комара над ухом, а тишина приятна и доставляет наслаждение.
— Вы пошли бы пешочком? — спросил Сафронов.
— С радостью, — ответила Галина Михайловна.
— Подтолкните! — крикнул Лыков-старший, будто испугался, что они и в самом деле могут уйти от него.
Галина Михайловна вновь уселась в коляску, а Сафронов начал подталкивать машину и, когда мотор загудел, вспрыгнул в седло, как заправский всадник.
И еще и раз, и два, и три чихал мотор. И Сафронову приходилось соскакивать и подталкивать железного коня. Он так поднаторел и так расхрабрился, что уже не спешил вскакивать на свое место, а бежал за машиной, отставал, догонял ее, словно играл в новую, придуманную им игру. Этот бег будоражил кровь, отвлекал от случайных мыслей, а присутствие Галины Михайловны придавало игре азарт и заставляло Сафронова казаться молодцеватым. Однажды он поскользнулся, припал на колено и ощутил теплоту еще не остывшей земли.
Они проезжали сонные, словно вымершие, деревеньки, лесочки, поля, поднимались в гору и скатывались под уклон, и казалось, конца не будет их дороге и этой странной пустынности вокруг.
Но вот вдали сверкнуло, и почти одновременно брызнул дождь. Сафронов подумал, что начинается гроза, но дождь шел мелкий, приятный. А свечение вдали повторилось, и было оно непохоже на молнию. Он догадался: «Ракеты. Значит, где-то там передовая». И еще более удивился тишине и пустынности, окружавшей их.
Дождь пошел чаще. Запахло землей. Дорога потемнела. Ехать по ней стало будто бы легче.
Поделиться книгой: