Помоги проекту - поделись книгой:
Елена Ларина
Диктофон, фата и два кольца,
или История Валерии Стрелкиной, родившейся под знаком Льва
ПРОЛОГ
Я люблю Рождество, пожалуй, даже больше, чем Новый Год и все другие праздники. Наверное, оттого, что до сих пор в самом названии этого праздника мне чудятся отголоски чего-то волшебного, сказочного — того, что в обычные дни произойти не может ни при каких обстоятельствах. В общем, несмотря на все прозаические реалии жизни, Рождество для меня — это предчувствие чуда. Именно в этот день с нами происходит нечто необычное. Так случилось и в этот день.
Я вела машину по загородной, заснеженной дороге навстречу далекому прошлому. И думала, что погода под стать моему настроению. День выдался морозным, выпало много снега, и порой казалось, что я действительно попала в сказку. Вот удивительно, я сама живу за городом, в очень живописном месте, но до сих пор не перестаю восхищаться красотой нашей северной природы. Ах, какие ели вдоль дороги! В такие минуты я всегда жалею, что не умею рисовать, как отец. Остановить бы мгновение, запечатлеть…
Я посмотрела на указатель вдоль дороги; до виллы Евы осталось совсем чуть-чуть, и я улыбнулась, предчувствуя радость встречи. Надо же, а я волнуюсь! А ведь действительно мы не виделись десять лет… Шутка ли! Сколько времени прошло с тех пор, как двенадцать девчонок впервые пришли в астрологический кружок. И я словно наяву увидела Дом культуры, где мы исправно собирались, его облупившийся фасад, ободранные стены небольшого помещения, в котором Эльга Карловна посвящала нас в тайны непонятной по тем временам науки астрологии.
И все же… Наряду с радостью, охватившей меня после неожиданного звонка Ева и ее предложения собраться всем вместе на Рождество, я испытывала беспокойство. Ведь десять лет — это приличный срок. Мы успели здорово измениться, и, в сущности, люди, с которыми я встречусь, уже совсем не те девочки, которых я знала раньше. И может быть, благоразумней было не соглашаться? И лучше оставить светлые воспоминания?
Тогда, поговорив с Евой, я отключила трубку и задумалась… Нужно ли мне ехать? Тем более что для меня и Новый год, и Рождество — это семейные праздники. И я люблю их проводить дома. Сомнения развеял муж. Он позвонил из Лондона и сказал, что сможет приехать не раньше восьмого… Он был очень расстроен, и тогда я ему рассказала про наш девичник и девчонок, с которыми хочу встретиться… В общем, все сложилось само собой.
А впрочем, не все ли равно, какими они сейчас стали? Главное — есть то, что нас объединяет. И я верю, что мои подружки в этой жизни не пропали, не потерялись, все-таки очень интересные были девчонки. Каждая — личность яркая, неповторимая, такое, в общем-то, бывает нечасто. Страшно интересно, как у них жизнь сложилась?
…И вот я останавливаюсь. Время еще есть, и хочется вылезти из душного салона, вдохнуть целительного воздуха.
Вылезаю, расправляю плечи. Ни души кругом. Тишина. Какое все-таки чудо — природа! Мы, городские жители, погрязшие в суете и ежедневных проблемах, забываем, что вечное, прекрасное — рядом с нами, только остановись, протяни руку, и вот оно.
Увязая в снегу, я направилась к выводку маленьких елочек, стоявших чуть поодаль. И не успела дотянуться до одной из них, как вдруг…
Раздавшийся за спиной скрип тормозов и последующий звук удара заставили меня подпрыгнуть на месте. Чуть не свалившись в снег, я рванулась к трассе.
В мою новенькую «десяточку» въехала какая-то сволочь!
В шоке я застыла на месте и молча смотрела, как из грязной иномарки, прижимая к себе сумочку, выскакивает весьма симпатичная особа в меховом коротком пальто. Собираясь произнести длинную непечатную тираду, я только открывала и закрывала рот. Особа тем временем, не обращая на меня ни малейшего внимания, присела на корточки, внимательно осматривая повреждения.
— Да-а-а, Василиса Андреевна, и здесь умудрилась влипнуть, — бормотала она себе под нос. — Ну что тут у нас с бензобаком?..
Стянув перчатки, она деловито ощупывала место удара.
Я продолжала стоять, словно в столбняке. Василиса?.. Дежа вю какое-то… Что делать? Звонить мужу? Раздались трели мобильного, песенка из «Простоквашино», она раздраженно порылась в сумке, разыскивая телефон. Перчатки упали на снег.
— Да! — рявкнула в трубку. — Петя, мать твою, не вовремя ты! Все хорошо? — через длительную паузу продолжила уже более спокойно: — Да, да, у меня тоже все… — и в голос захохотала: — Все в полнейшем ажуре! Зашибись, Маруся! Так папочке и передай. Все, отбой.
Нажала на кнопку и кинула трубку обратно в сумку.
— Сыночек мой, — пояснила она, обращаясь в этот раз уже ко мне. — Ну что, девица-красавица? Комиссара вызывать будем, давай знакомиться!
Я подошла ближе.
— Вася? — прошептала одними губами.
Она вгляделась в меня и завопила:
— Белка! Вот это да! Белка!!!
И кинулась мне в объятья. Мимо нас по трассе проносились автомобили. Я представила себе эту картинку со стороны: две сумасшедшие бабы обнимаются на фоне двух пострадавших транспортных средств, на заднем плане — елочки.
И тут повалил снег, настоящий рождественский снег. Он мгновенно облепил наши машины, падал за шиворот.
Василиса Скворцова! Они со Светой Черновой были самыми отвязными в нашем девичьем «клубе по интересам». Помню, как недовольно хмурилась Эльга Карловна, когда они, сидя рядом на задней парте, своей болтовней и хихиканьем мешали всем слушать.
Наобнимавшись, Вася набрала номер страховщика, я с интересом прислушивалась к разговору. То-то он обрадуется сейчас — сочельник, смеркается, а ему ехать к черту на кулички к клиентке!
— Леонид Степаныч, здрас-с-те… Да, верно, я это, Скворцова. Так уж получилось — да, да! — не ругайте только, умоляю, Леонид Степаныч, но вышла у меня промашка ужасная… Под поселком Ольгино ожидаю вас, и на вас надежда моя, Леонид Степаныч… Ну, сегодня все же не 31-е — и даже не 1-е января, а уже 6-е… Ну да, Рождество, с Рождеством вас! Жду!
Вася уверила меня, что «все будет в ажуре», что «ерунда, дело житейское» и что ее страховка покроет все расходы на ремонт. В ожидании аварийного комиссара мы сидели в Васиной машине и говорили, говорили, говорили… В моей находиться было невозможно: на заднем сиденье стояли бутылки с алкоголем, и одна — «Джек Дэниэлс» — все-таки разбилась. Кое-как мы выгребли осколки из салона, но запах стоял одуряющий, и мы решили открыть дверь. «Хорошо, что ты не купила красного вина — пришлось бы делать химчистку салона», — со знанием дела заметила Вася. Вдруг я опомнилась.
— Вась, надо, наверное, позвонить девчонкам, предупредить.
И полезла за телефоном. Но Василиса уже набирала номер на своем мобильном.
— Мэри? Тут засада полная! Мы с Белкой только что, представляешь, «поцеловались»…
Снег постепенно стал переходить в настоящую зимнюю метель, грозящую оставить нас надолго в плену у Деда Мороза. Лобовое стекло залепило, мы сидели и говорили.
Страховщик приехал на удивление быстро — то ли Василиса выгодный клиент (это называется страховка «каско»), то ли машин на дорогах мало, все уже празднуют. Сфотографировав наши бедные машинки и записав что-то в блокнот, он откланялся и умчался, заверив Василису, «что все будет в полном порядке — но после того, как кончатся праздники».
Я села за руль, и мы потихоньку тронулись. Запах немного выветрился. Василиса специально ехала за мной — «если что, ты встаешь, и я беру тебя на буксир», — но до этого не дошло.
Особняк Евы оказался совсем недалеко. Мы выбрались из своих машин и, прихватив свертки и подарки, бросились к дому.
В доме тепло и уютно. Горели свечи, раздавался веселый перезвон бокалов с шампанским, Ева в легком красивом платье выскочила к нам. Мы обнялись так, будто всю жизнь ждали этой встречи и не было тех десяти лет, что нас разделяли.
— Белка! Василиса! — воскликнула Ева. — Как здорово, что вы приехали! Пойдем, мы уже вовсю рассказываем…
Мы прошли в комнату. Девчонки… Они все сидят за рождественским столом. Мэри, Светка Чернова, Танюшка, Надя, Регина… Мы бросаемся друг к другу обнимаемся, целуемся. И что-то наперебой рассказываем. Да… Вот оно — настоящее рождественское чудо. То, что мы опять вместе. Мы с Василисой с пониманием переглядываемся. Столько лет прошло, но мы смогли сохранить то, что объединяло нас раньше. И в то же время за эти десять лет мы превратились в успешных молодых женщин, и если бы Эльга Карловна нас видела… Она бы порадовалась.
Ева проверяет видеокамеру — нельзя пропустить ни одного момента нашей встречи. Все истории, что рассказывали девчонки, пока мы с Васей сидели в ее машине в Ольгине, мы сможем послушать потом в записи. А сейчас — бутылка из-под шампанского крутится и…
И пришла моя очередь поведать об осени, столь круто изменившей мою жизнь.
С чего же все началось? Наверное, с того октябрьского утра, когда Антон Тимофеевич вызвал меня к себе в кабинет…
СКАНДАЛ В БЛАГОРОДНОЙ КОМАНДЕ
— Это ваш текст?
Шеф швырнул мне отпечатанный лист бумаги. Выглядело это довольно странно и, мягко говоря, необычно. Во-первых, за те пять лет, что я работаю в передаче «Страна и мы», он впервые обратился ко мне на «вы», а во-вторых, изобразил самую «дешевую» мизансцену из всех придуманных начальством. Директор восседает за дорогим столом из красного дерева, утопая в широком финском кожаном кресле, а напротив него стоит нерадивый работник, то есть я, с блокнотом и ручкой, готовясь записывать его новые распоряжения. О том, чтобы предложить мне сесть, не было и речи. И это совершенно выпадало из привычного русла наших отношений. Обычно, как только я входила, он тотчас вставал и любезно приговаривал: «Присаживайся, присаживайся, дорогуша… Кофеек будешь?» И, зная мою любовь к сладкому, доставал из своих закромов либо коробку дорогих конфет, либо столь же хорошее печенье. Но сегодня все было не так, как всегда. Он сидел с видом грозного судии, а я стояла, точно обвиняемая перед вынесением приговора. И все же… Шеф, несмотря на самоуверенный вид, чувствовал себя явно не в своей тарелке. Он был холоден и неприступен, как китайская стена, и при этом изо всех сил старался не смотреть мне в глаза.
«Ох, не к добру это!» — пронеслось у меня в голове.
Я молча взяла текст и пробежала его глазами. Да, это писала я, когда делала материал по «Восточному альянсу».
— Да, мой, — чистосердечно призналась я. — А что случилось?
— Госпожа Стрелкина, довожу до вашего сведения, что банк «Восточный альянс» подает на нас в суд, из-за того что вы посмели дать непроверенную информацию в эфир.
«Опаньки! Приехали!» — только и подумала я. Вот это да! Такое у меня действительно впервые! Но вслух я сказала совсем другое:
— Как это непроверенную?
— А кто ее вам подписал? — вопросом на вопрос ответил шеф.
— По сути, никто. Вы же помните: материал «горел», его срочно нужно было дать в эфир, и я согласовала все по телефону с пиар-менеджером банка.
— Я не знаю, что она с вами согласовывала, но президент банка господин Громов… — Антон Тимофеевич вышел из-за стола, достал из внутреннего кармана платок и тщательно протер стекла очков, а потом столь же тщательно принялся складывать этот платок, чтобы убрать в тот же карман.
Я смотрела на него так, будто видела в первый раз. Тучный мужчина, которому скоро стукнет полтинник, маленькие глазки бегают за стеклами очков в золотой оправе и не могут сфокусироваться ни на одном предмете, зеленоватого цвета костюм «украшает» аляповатый безвкусный галстук.
«Интересно, кто ему подбирал такую красоту? Жена или любовница?» — совершенно некстати подумала я.
— Так вот… Сегодня утром через своих адвокатов он передал, что информация, прозвучавшая в новостях, не только порочит репутацию банка, но и ставит под сомнение его финансовую состоятельность и может сорвать предстоящую важную сделку.
— Антон Тимофеевич — это чистой воды недоразумение! Дайте мне время до вечера, и я все утрясу. Я не дала в эфир ни единого слова, не согласованного с «Восточным альянсом».
— А комментарии аналитиков? Вы давали банку их читать?
— Нет, — ответила я. — С какой стати? Это мнения независимых экспертов по поводу закрытия филиала на Малой Садовой.
— Какие, к черту, независимые эксперты? — заорал он, внезапно потеряв всякое спокойствие. — Ты что, с дуба рухнула? Тебя зачем в банк послали?! Навести мосты, подготовить почву для спонсорской помощи и сделать полурекламный сюжет! А ты!..
— Я так и сделала! И в тех комментариях ничего оскорбительного для банка не было.
Антон Тимофеевич тяжело вздохнул и сел за стол. Я же по-прежнему стояла, ожидая своей участи.
— К сожалению, госпожа Стрелкина, мы вынуждены с вами расстаться. — медленно произнес шеф. — Программа не может позволить себе работать с непрофессионалами.
Я вздрогнула, будто меня ударили. Мне показалось, что кто-то неведомый со всей силы шарахнул меня чем-то тяжелым по голове и лишил способности соображать и понимать происходящее… Всего неделю назад на общем собрании шеф хвалил меня, называл лучшим журналистом в команде и говорил, что только благодаря моим материалам «Страна и мы» была номинирована на «Тэффи» в категории лучшая информационная программа. А теперь, надо же… При первой опасности он готов избавиться от меня, как от ненужной ветоши. Выбросить на помойку, даже не попытавшись прояснить ситуацию.
Я машинально опустилась в кресло, не дожидаясь разрешения шефа. Села и тупо уставилась в стену. На стене в золотистых рамочках висели фотографии. Шеф и президент. Шеф и Ричард Гир. Шеф и… многие другие известные люди. Половина из них фотографировались с ним после моих интервью. С тем, что по части интервью мне нет равных, соглашались все без исключения, даже те, кто откровенно меня недолюбливал. А уж шеф после каждого такого снимка готов был носить меня на руках.
— Лера, — услышала я блеющий голос шефа. — Твое увольнение — это условие Громова. Он хочет вкатить нам иск в два миллиона у. е.
Мы оба помолчали. Я сидела и изо всех сил старалась «сохранить лицо». Точнее сделать хорошую мину при плохой игре. Он протянул мне чистый лист бумаги.
— Пиши.
Я не отреагировала. Мне казалось, что все происходящее — дурной сон, вот только я никак не могу проснуться.
— Не напишешь по-хорошему, уволю по статье! — «загремел» шеф.
Я лишь усмехнулась и в упор посмотрела на него. Да он до смерти боится! Наверное, уже весь вспотел от страха. Ну да, а вдруг я заартачусь, вдруг вспомню про то, что черным по белому написано в трудовом кодексе. Или пригрожу рассказать о его делишках конкурирующему каналу. Ведь я журналист, и у меня, по мнению многих, вообще нет ничего святого. В принципе и по определению. А уж если журналист — женщина, то она непременно должна быть стервой. Причем первостатейной, иначе в масс-медиа не выжить. До сегодняшнего дня я думала, что весь этот бред — мнение людей, весьма далеких от телевидения, и меня это особо не трогало. Но чтобы начальник, проработавший с тобой пять лет и знающий тебя, как облупленную, так себя повел… Я взяла ручку и стала крутить ее в руке, рассматривая так, будто раньше никогда не видела сей предмет. Потом посмотрела на шефа. Он сидел красный как рак. И мне почему-то стало жаль его. А еще стало очень противно! До тошноты, которая предательски подкатывала к горлу.
— Я напишу заявление, Антон Тимофеевич.
В этот момент, точно по заказу, раздался телефонный звонок.
Шеф, тяжело вздохнув, взял трубку.
— Я слушаю. Ах, это вы, господин Северский. Да, я обдумал ваше предложение. Не могу сказать, что в восторге от него, но, думаю, вы правы. Худой мир лучше доброй ссоры. Да… Опровержение вы услышите в новостях через пятнадцать минут. Что касается вышеупомянутого журналиста, то больше в нашей команде он не работает. Да… И вам того же.
Шеф швырнул трубку на рычаг. И послал мне выразительный взгляд, сопровождающийся не менее выразительным жестом.
— Сама все слышала. Это был адвокат Громова, — сказал шеф и, немного помолчав, добавил: — Вопрос решен. Так что разбежимся с тобой, как в море велосипеды.
— Вы правы, давайте расстанемся друзьями. И будем вспоминать друг о друге с нежностью.
— Перестань паясничать!
— Ну почему же паясничать?
Умом я понимала, что нужно сдержаться и достойно выйти из этого, мягко говоря, неприятного положения. Но, увы, не смогла. Волна злости уже поднималась во мне и рвалась наружу.
— Вы не поверите, но я даже рада, что ухожу отсюда. Давно нужно было это сделать.
Шеф уставился на меня так, будто у меня неожиданно случился приступ белой горячки и я несу несусветную чушь.
— В самом деле, — продолжала я. — Мне надоело, что все эти пять лет мною руководит человек, не знающий, а главное, даже не желающий понять азов журналистики. Человек, который при первой же опасности открещивается от своего подчиненного. Что ж… Каждый народ достоин своего правителя, а каждая программа — своего руководителя. Видимо, «Страна и мы» ничего лучшего не достойна!
Мы смотрели друг на друга в упор, шеф сопел, и я понимала, что он сейчас сделает какой-нибудь ответный ход. Но мне уже было все равно, хотелось только высказаться до конца.
— А еще, Антон Тимофеевич, вы не поверите, но я очень люблю свою работу. И, как говорили в эпоху доисторического материализма, дорожу своим добрым именем и репутацией.
Шеф побелел, раздуваясь, как воздушный шарик, но молчал и только дышал тяжело. Так и хотелось сказать: «Выдохните, Антон Тимофеевич, расслабьтесь — вы получите это заявление». Я взяла чистый лист бумаги, лежащий передо мной, и четким, аккуратным почерком вывела на нем слова, которые он с таким нетерпением ждал. Поставила точку и подвинула к нему вожделенный документ. А потом резко встала и пошла к двери.
— Стрелкина! Ты уволена с сегодняшнего дня, отрабатывать две недели нецелесообразно. — Мой бывший начальник попытался оставить последнее слово за собой.
Я не стала ничего отвечать и молча вышла из кабинета.
Миновав приемную и оказавшись в наших длинных коридорах-катакомбах, я неожиданно остановилась и посмотрела вокруг. Только сейчас до меня с отчетливой ясностью дошло то, что произошло у шефа. У меня уже нет работы! Утром, я была преуспевающим журналистом, обожавшим программу, в которой работала, и искренне любившей дело, которым занималась. А теперь…
Глаза предательски наполнились слезами. Только бы никого не встретить, пока буду добираться к себе в комнату, где теснились четыре стола, и среди них мой, на котором уютно соседствовали кипы бумаг, фотографий и компьютер, отнюдь не последней модели. Компьютер, за которым я столько раз засиживалась допоздна, готовя срочный материал к эфиру. Компьютер, который уже давно стал для меня предметом одушевленным… Как-то раз, после одного интервью, мы с моим приятелем Женей даже придумали ему прозвище — Вася. А все потому, что герой того материала частенько приговаривал: «Поздно, Вася, пить боржоми». Фраза эта выражала целый сонм эмоций и служила нашему герою палочкой-выручалочкой на все случаи жизни. Мы с Женей тогда едва сдерживались, чтобы сохранить серьезные мины лица. А потом эта фраза таки проскочила у меня в тексте, и мы хохотали как ненормальные. И Женька, глядя на компьютер, сказал: «Смотри, Вася, твоей хозяйке, явно пора домой. А то уже слишком поздно… пить боржоми. Пошли, Белка, возьмем пива и срежемся в бильярд». Господи, наши походы с Женей и другими ребятами по всяким уютным местечкам — обычное дело! А теперь… Этого уже может и не быть.
Я шла и думала: «Только бы… что? Только бы поскорей оказаться дома!»
Еле передвигая ноги, я скользила взглядом по стенам, выкрашенным в жуткий зеленый цвет, дешевому линолеуму, местами протертому до дыр, и отчетливо понимала: я больше никогда всего этого не увижу. Будут другие стены, другие интерьеры, но этого коридорчика, такого знакомого и такого родного, уже не будет.
Я шла и мысленно прощалась со всем, что стало мне безумно дорого за эти пять лет. Шла и твердила, как заклинание: «Только бы не расплакаться здесь! Только бы продержаться и не показать им, до чего же мне больно и обидно!» Да, вот оно, точное слово. Именно обидно. И совершенно непонятно, почему банк себя так повел. Ведь только позавчера все было в полном порядке, и с банком мы расстались в наилучших отношениях.
Поделиться книгой: