Помоги проекту - поделись книгой:
Значит, ее кактусы.
– Ой, ребятки! А я думаю, что там за музыка играет? Вы ведь ко мне?
Это даже не вопрос, а утверждение, полное надежды.
Лева отключается и говорит:
– Вообще-то нет. Вы извините, мы сейчас уйдем. Мы только погреться зашли.
– Ой, да что вы! Заходите-ка, заходите, ребятки. – Старушка начинает суетиться. – Нечего в подъезде сидеть, у меня погреетесь!
Мы с Левой переглядываемся. Так неудобно. В смысле к незнакомому человеку в гости идти. А отказать – еще хуже, кажется. Но я-то сразу поняла, зачем она нас зовет. От одиночества, конечно.
– Спасибо, но мы торопимся.
– Вообще-то не очень. – Я Леве говорю и смотрю на него долго.
– Вот и хорошо! Проходите, ребятки, разувайтесь.
Мы заходим в квартиру. Пахнет тут чем-то сладкоострым, не могу понять чем.
– Меня зовут Елена Сергеевна, можно просто баба Лена. Вешайте куртки сюда.
Мы тоже говорим ей, как нас зовут, и проходим в комнату. Она тут всего одна, и еще кухня. Все такое крошечное – как раз старушке по размеру. Я как будто в коробочку вошла. Столик, диванчик, коврик на стенке, часики. Уютно и жарко.
– А я как знала, что вы придете. Пирог испекла! – докладывает баба Лена.
– Спасибо, мы не голодные, – начинает Лева, но я наступаю ему на ногу.
– Сейчас будем чай пить. Или вы кофе пьете? Старбах!
– «Старбакс». – Я улыбаюсь. Такая классная старушенция. В ушах у нее жемчужные сережки покачиваются.
Баба Лена уходит на кухню и звенит там чашками. Слышу: закипает чайник.
Мы сидим на диванчике и держимся за руки, как в кино попали. Какое-нибудь старое французское или итальянское. Тут у нее и картина с видом на Елисейские Поля, и, кажется, патефон. Или что это такое?
– Имбирный пирог с яблоками! – объявляет баба Лена и вносит в комнату блюдо с пирогом. Водружает его на стол. – Лев, вы не принесете чайник и остальное?
– Конечно, разумеется.
Лева у нас иногда сама галантность. Он умеет хорошее впечатление произвести, когда захочет. Особенно на женщин.
Мы садимся вокруг столика, я разливаю чай. Такое ощущение, что нас правда тут ждали, что я здесь уже когда-то была.
Баба Лена, хотя никакая она не «баба», а Елена Сергеевна, ей так гораздо больше идет, начинает рассказывать. Пожилые люди словоохотливы, я это давно заметила. И я не против совсем, мне нравится слушать, если интересно рассказывают. Я откусываю от пирога – внутри, кроме яблок, оказывается жареный бекон. Ничего себе, вкусно!
Елена Сергеевна раньше была не актрисой, как я сначала подумала, а почтальоном. Работала на главпочтамте всю жизнь, разносила людям письма и газеты. И вот однажды, это было в семидесятых годах, попалось ей одно письмо. Оно было из Франции, отправитель жил в Марселе, в регионе Прованс. А где жил получатель, Елена Сергеевна не могла разобрать. Потому что адрес размылся, а потом почти стерся. Там только город было видно, что наш. И фамилию, имя адресата.
И вот Елена Сергеевна, вместо того чтобы отправить это письмо обратно в Прованс, решила найти этого Васильева Николая Ивановича. Она сразу почувствовала, что это какое-то важное письмо. Их не так много в наш город из-за границы приходило.
И она стала искать. Их оказалось восемьдесят шесть человек, Васильевых Николаев Ивановичей. И Елена Сергеевна обошла почти всех, в нерабочее время, конечно. На это ушло несколько месяцев, а точнее, девять. И вот восемьдесят первым Васильевым Николаем оказался именно тот, которому было адресовано письмо. Она его нашла!
Елена Сергеевна была так рада, что сразу же рассказала Николаю, как долго она его искала и все прочее. И они подружились. А потом полюбили друг друга и решили пожениться. Правда, похоже на кино? Но самое интересное не это. А то, что случилось потом.
Оказалось, что Николая разыскивал один марсельский нотариус. В связи с тем, что ему досталось наследство от какого-то дальнего родственника, которого Николай даже не знал никогда. Нотариус точно не написал, что это за наследство, потому что он мог это рассказать только с глазу на глаз. Николаю нужно было лететь в Марсель. Но это было непросто в те давние времена из-за всяких бумаг и разрешений. И он смог полететь туда только через полтора года или даже больше. А вернулся обратно баснословным богачом.
У Васильева Николая теперь был замок, прислуга, лошади, своя река. Я слушала Елену Сергеевну и удивлялась: надо же! Случаются же на свете чудеса! И еще я кое о чем думала, но все стеснялась спросить. Но потом Лева сам спросил:
– А почему вы здесь живете, не в Марселе? Что произошло?
Ой, как неловко!
– Николай встретил другую женщину, – сказала Елена Сергеевна и зачем-то улыбнулась.
– В Провансе? Так я и знала!
Прямо возненавидела я этого Васильева мгновенно! Ведь если бы не Елена Сергеевна, не было бы у него никакой реки! Неблагодарный бесчувственный пень!
– У него во Франции большая семья, четверо детей, внуки, – чуть ли не с гордостью сообщила нам Елена Сергеевна.
Настоящий божий одуванчик.
– И вы его простили? Я бы ни за что! – Я даже пирог перестала есть. Хотя уже третий кусочек на тарелку положила.
– Да тут и прощать нечего. Если любишь человека.
Странно. Я этого не понимаю.
– Коля иногда мне пишет. И картину прислал после кончины супруги. – Елена Сергеевна с любовью посмотрела на свои Елисейские Поля. – Хоть глазком бы Николая увидеть, какой он стал?
– Зачем на него после всего, что он сделал, глядеть? Не понимаю, – буркнула я.
А Лева промолчал.
Мы допили чай, попрощались и ушли. Лева сказал Елене Сергеевне, что мы теперь к ней часто заходить будем. Раз в неделю, как минимум.
Я его так люблю иногда, аж в сердце колет.
Государственная филармония Алтайского края. Если зайти на ее сайт, там пометка стоит «6+». Правильная такая пометка, по-моему. Когда я была маленькая, ее еще не придумали, к несчастью. Потому что водить маленьких детей в филармонию на симфонические концерты – это равносильно тому, что читать им на ночь «Войну и мир». Вы меня понимаете?
А вот мои продвинутые родители почему-то нет. Конечно, из всяких правил есть свои исключения. И я могу предположить, что на свете существует кучка моцартов, которые просто обожают сидеть, задрав голову, в первом ряду и два с половиной часа рассматривать спину дирижера, искренне наслаждаясь притом и отлично разбираясь в многочисленных смыслах Четвертой симфонии Альфреда Шнитке.
Я не маленький Моцарт, хотя и побеждаю на городском конкурсе юных пианистов уже два года подряд. Мой педагог Ольга Владимировна считает, что из меня получится великая пианистка. Папа тоже так думает, а я не знаю. Может, и получится. Только я-то не хочу пианисткой быть. У меня на жизнь совсем другие планы, пускай и смутные пока. В конце концов мне всего пятнадцать, почему я должна становиться кем-то там лишь потому, что так хочется кому-то там?
Но три часа в день игры на инструменте мне все равно никто не отменял. Это дома, помимо занятий в музыкалке. Я музыку люблю, только вот странное дело: моя любовь к ней с каждым годом куда-то улетучивается. Ведь невозможно любить из-под палки, с извечным метрономом перед глазами. Побеждать – да, но не любить. И я сейчас не только про музыку, а про все вообще.
Любовь так не работает.
Родители так и не узнали, что Верка прогуляла первый день в школе. Галина Петровна им почему-то не позвонила. Уж не знаю почему.
Но Верка после этого больше не пропускала уроки. Настоящей паинькой всю неделю была. Руки на парту сложит аккуратно и глядит на доску. Со мной не разговаривает, что радует. Пятерки на нее сыпались, как из рога изобилия, но мы-то знаем почему. Кому хочется связываться с человеком, у которого трагедия в семье произошла? Никому. Пускай этот человек и плевать хотел на новые знания. Он тут все равно ненадолго, ЕГЭ ему в нашей великолепной школе не сдавать. Показатели не портить. Так что какая разница?
Пятерка – это вообще такая штука… По-моему, она хуже двойки даже. Сейчас попробую объяснить. Вот, например, заводите вы себе собаку и хотите быстренько ее воспитать. Поскорее, чтобы она не успела сгрызть все ножки у вашего стола. Поэтому вы с собакой предельно строги. Написала на ковер? На тебе по морде тапком – садись, два! Опять написала назавтра? Хорошо, у нас в запасе имеется поводок. Когда им по попе бьешь, становится очень больно. Это я про единицу, если вы еще не поняли. А пятерки с четверками – это как по шерсти собаку погладить, когда до нее наконец дошло. Знаете, не от души так, а с усилием, чтобы глаза на лоб вылезли.
Только ведь до нее и так дойдет рано или поздно, до собаки. Чем смышленее, тем раньше. А ведь все собаки разные, да? Кто-то соображает быстро, кто-то помедленнее. Кто-то всю жизнь щенок, зато весел и счастлив без предела. По шкале от одного до пяти всех не измеришь.
Это мама мне про собак рассказала и про то, что они с папой против оценок в школе. Я теперь тоже против, только это все равно ничего не меняет. Хоть запротестуйся. Вот в Англии, например, учатся дети без оценок, и нормально. Дурачками не вырастают. А мы, судя по репликам нашей классной, ими как раз и вырастем. Если не возьмемся в ближайшее время за ум.
Но вот парадокс: ум в нашем классе есть только у Зыбарева. Галина Петровна нам сама это давно внушила.
Что-то я расфилософствовалась. Расскажу лучше, как мы на шопинг ездили в субботу.
За завтраком папа торжественно объявил:
– Поедем в «Мегу». Не волнуйтесь, барышни, я гуляю всех!
В том смысле, что он за всех платит. Аттракцион просто-таки неслыханной щедрости. У Верки вообще-то есть свой папа, и не конструктор, а мировая величина, между прочим.
Ладно.
Сели в машину, поехали.
Подъезжаем к торговому центру, а там уже столпотворение. В нашем городе приличный уик-энд невозможен без субботней поездки в шопинг-мол и похода в блинную. Обычно просто людям больше заняться нечем. Не дома же сидеть у телевизора.
– Тетя Люда, а Мяк Mara тут есть? – спрашивает Вероника Волкова. Этот человек без стыда и совести.
– Нет, Верочка, – начинает оправдываться мама. – Это надо в бутик на Ленинский ехать, там, кажется, есть маленький отдел.
– Вот и заедем на обратном пути, – обещает папа.
Просто он в таких прозаических вещах, как бренды, не разбирается. Ему что Max Mara, что SELA – все едино.
– Папа у нас сегодня подпольный миллионер. Его фамилия Корейко, – говорю. – Ладно, я в кофейню. Мне книжку надо дочитать.
Только не поймите меня неправильно, я люблю шопинг. Но не таким составом, не в многочисленной компании родных и не очень.
– Юль, ну чего ты? – сразу начинает стонать мама. – Вместе же день решили провести.
– Так мы и проводим вместе, под одной крышей. – Я смотрю под потолок, там все шариками и флажками увешано.
– Юльк…
– Ладно, – говорю. – Идите, я за вами. Только в туалет зайду.
Мне правда надо было. Я три чашки чая выпила за завтраком, пока папа вспоминал про то, как они с Евгением Олеговичем ездили в Казахстан и там их чуть не застрелили.
Мы договорились у фонтана через десять минут встретиться.
Слава богу, очереди в туалет не было. Захожу я в кабинку и приступаю к делу. Извините, что в таких подробностях рассказываю, но это действительно важно. Можно сказать, эта кабинка стала точкой бифуркации всей моей дальнейшей жизни (и не только моей). А про точку бифуркации при желании можно погуглить.
Так вот. Я уже собралась выползать на свет божий, как вдруг слышу, заходят двое. Я их сразу узнала, дорогих моих подруг. Их родные до боли голоса. Маша закрылась в кабинке слева от меня, а Ксюша – справа. А я, получается, оказалась посередине, как в сэндвиче ветчина. Слышимость тут была великолепная, гораздо лучше, чем в государственной филармонии.
– Я все-таки куплю то платье. – Ксюша говорит. – Душа мне велит.
– Сиреневое?
– Да нет. Которое я предпоследним мерила, с коротким рукавом.
– А, хорошее. Тебе идет. – Маша говорит, а я думаю: значит, без меня теперь по магазинам ходите, да? Ладно. К сведению принято.
А Маша как будто мои мысли прочитала, прямо через стенку туалета:
– Все-таки надо было Юлю позвать.
– Да она бы все равно не пошла. – Ксюша говорит. – Я же знаю.
Да? Почему бы это я не пошла, интересно? Просвети меня, Ксения, пожалуйста.
– Или Волкову с собой потащила бы. Они же теперь не разлей вода. Шерочка с Машерочкой.
Ах, вот оно что. Кажется, у Ксюши помутнение рассудка в последней стадии. Это они теперь не разлей вода с Машей. И вообще при чем тут Волкова? Я – отдельно, Верка – отдельно. Как мухи с котлетами.
– Не знаю, неудобно как-то. Ладно, я ей вечером позвоню.
– Только не говори, что мы в «Меге» были. А то Юлька взбесится.
А, боишься, значит. Это хорошо.
– Она последнее время немного того, с приветом. До сих пор на меня волком смотрит из-за своего Левушки драгоценного.
– Не надо было вообще эту тему поднимать. – Маша выходит из кабинки и включает воду. – Сама виновата.
– Я? Ну не знаю! Пусть спасибо скажет, что я про Левины приключения с Маринкой помалкиваю. Как настоящий партизан, хотя меня уже распирает.
Маша на это ничего не говорит. Ксюша тоже выходит из кабинки и моет руки. Жужжат электросушилки.
– Ну давай, платье сейчас купим и в кофейню, ага?
Последнее, что я слышу из Ксюшиных уст.
За ними захлопывается дверь.
Поделиться книгой: