Я уеду жить в «Свитер»

– Юль, ну чего ты? Это же не навечно. – Он улыбается мне своей шикарной улыбкой – хоть фотографируй ее и посылай в журнал. – И вообще переезжай ко мне!

– Сейчас, разбежался! – говорю, а у самой все аж запело внутри от радости. Но я ему не показываю, конечно.

– А что? Будем у меня жить, родители тебя боготворят. А твои пусть с этой Волкодавовой возятся, раз им так приспичило.

– Она Волкова. Я подумаю, – говорю, – над твоим заманчивым предложением.

– Подумай, подумай. – Лева опять включает игру.

Тут в комнату стучится его мама и зовет нас кушать чебуреки с бараниной. Я быстренько придумываю, что мне надо готовиться к контрольной, и сматываюсь.

Не люблю заседать с чужими родителями. Чувствую себя при этом, как на выставке экспонат.

На потолке

– У меня есть Чика.

– Что?

Она все время меня вот так огорошивает. Подойдет сзади и выдаст что-нибудь вроде этого, если не хуже.

– Чика, – почти ласково повторяет Верка. – Она живет в моей комнате. Спускается с потолка.

Я смотрю на Волкову и, как всегда, не понимаю: она серьезно или нет?

Верка какое-то время молчит, а потом начинает хохотать. Знаете, как старая гиена, у которой двухсторонний бронхит. У меня от этого смеха мурашки по коже. Потом она уносится на стадион, а я возвращаюсь в класс. Я сегодня дежурная, надо подготовить доску для Лилии Семеновны. Стереть, что там мальчики накалякали.

Той же ночью мне снится кошмар. Что-то такое темное, какая-то тихая, вкрадчивая гадость притаилась в углу на потолке. Прямо над моей кроватью, где прикручен стеклянный ночник.

Я смотрю на нее, на эту штуку, и не могу пошевелиться. Руки у меня, кажется, связаны веревками, и ноги тоже. Хочу вскочить и убежать к родителям в спальню. Через коридор, дверь открыть и – ура – спасение! Заберусь между ними под одеяло, и сразу станет нестрашно. Будет хорошо.

Но у меня так не получается. Ножки мои, бедные, совсем одеревенели! А мерзкая сущность уже собралась прыгать – я же вижу, как она там всем телом напряглась, приготовилась меня атаковать. Сейчас она отцепится от потолка и свалится мне прямо на голову, со всеми своими склизкими щупальцами!

Я просыпаюсь, откидываю одеяло и убегаю к родителям.

Теперь по милости Верки в моей комнате тоже живет Чика.

Мордочка из ворсинок

Мы ждали их целый день. Всю субботу я дома из-за нее просидела! А Лева, между прочим, звал в «Свитер» в кои-то веки. Четыре сообщения подряд прислал! Это его личный рекорд.

Рейс из Питера должен был прибыть еще в полдевятого утра, папа поехал их встречать. Но потом вернулся. Сказал, что Евгений Олегович ему позвонил и сообщил, что они вечерним прилетают. Не мог раньше позвонить? Папа через весь город, между прочим, ехал в аэропорт, а потом обратно. В пробках стоял. Сейчас вот опять уехал – встречать вечерний.

Тетю Свету хоронили в Санкт-Петербурге, не у нас. Она ведь оттуда родом, хотя умерла в барнаульской больнице. Отпевали ее в старинном соборе. Верка после похорон две недели жила у бабушки, пока Евгений Олегович был в Германии. Просто ее не к кому было больше привезти. У бабушки давление, и она глухая. Глуховатая. А у второй, кажется, что-то с почками, ей недавно делали операцию.

Как по мне, так хоть бы они совсем не прилетали, эти Волковы.

Я села на кровать и в очередной раз осмотрела свою комнату.

Только она теперь не моя. Разве этого я хотела от жизни? Я хотела на летних каникулах сделать ремонт своими силами, обои переклеить. А теперь все желание пропало.

Две кровати. Вернее, кровать и раскладушка. Два шкафа, два письменных стола. Две настольные лампы, две тумбочки. Палата в пионерском лагере, а не комната! Комиссионный магазин! Папа хотел еще второе кресло поставить, из гостиной, чтобы Вере было где отдыхать, но я сказала: «Либо второе кресло, либо я». На потолок его, что ли, ставить? Такими судьбами я уже готова к Леве переехать и есть бараньи чебуреки круглый год.

Плакаты мама попросила тоже снять. Чтобы они не давили на Веркину психику.

– Комната должна быть нейтральной, понимаешь? Верочке нужно помочь освоиться.

А чем 5 Seconds of Summer может давить, я не понимаю? Объясни мне, мама, пожалуйста. Хорошо хоть, совсем меня из квартиры не выселили. Куда-нибудь к соседям.

Ой, кажется, звонок.

Мне стремительно становится тоскливо. Аж затошнило меня.

Мама сломя голову несется из кухни открывать. Она весь день жарила котлеты, варила харчо и резала салаты. Даже отгул взяла на работе на четыре дня. Вере нужно помочь устроиться, со школой договориться и все такое.

Побуду-ка я тут. Я решаю оставаться в комнате до последнего. Как капитан тонущего корабля. Я буду наблюдать за ними из-за двери, она застекленная.

– Какие люди! – во все горло кричит мама и с распростертыми объятиями кидается в коридорчик. – Евгений Олегович! Верочка! Проходите! Проходите! Мы вас уже заждались!

Ну.

Вот.

И.

Все.

Приехали, значит. В глубине души я все-таки надеялась, что это соседка с четвертого этажа пришла за яйцом. Она все время к нам ходит за разными продуктами. Я надеялась, что кто-нибудь угонит их самолет, какой-нибудь находчивый смельчак. И приземлятся они не в нашем городе, а где-нибудь в Калифорнии. В Санта-Барбаре, например. В нашей непростой ситуации это подошло бы абсолютно всем: и Верке, и мне. Всем.

– Людочка! Милая! Вы все хорошеете и хорошеете! Вам сколько лет? Двадцать пять? Аха-ха-ха!

– Аха-ха-ха! – вторит Евгению Олеговичу мама. Она его просто обожает.

– Так, мои тапочки еще живы? – игриво строжится Евгений Олегович.

– А как же! Вот они, прошу! – Папа, красный и белый с мороза, ныряет в кладовку и выуживает на свет велюровый мешочек с тапочками. Он у нас специально для Евгения Олеговича там лежит. Персональные тапки маэстро, на небольших каблучках.

– Верочка, что же ты стоишь? Раздевайся, солнышко! Юля, Верочка приехала! – кричит мне мама. – Ты слышишь?

Не слышу, мам. Я оглохла. Меня вообще тут нет. А Верка, кстати, еще ни слова не сказала, даже не поздоровалась. Как же не хочется к ним туда выходить! Просидеть бы тут, в комнате, месяца три, пока все это не кончится.

Я вдруг снова вспоминаю, что моя комната больше не моя. Мне даже спрятаться теперь негде! Личное пространство отобрано.

– Юля! – гремит папа. – Где ты, дочка?

Ладно, пора выходить. Интересно, какая Верка стала? Я ее вообще узнаю? Мы последний раз года три назад виделись, когда на «Спящую красавицу» в Мариинский ходили. Наверное, она сейчас еще более уродливая и морщинистая, чем раньше. Мне почему-то так кажется. Все-таки много лет уже прошло – у людей со временем морщин только прибавляется.

Я открыла дверь и вышла к ним. Я, честно говоря, думала, что ее не узнаю. Но узнала: она ни капельки не изменилась. Только стала почему-то красивая. Высоченная, худющая, с длиннющими блондинистыми волосами. Стоит и ухмыляется. Королева. Нет, усталая фотомодель с обложки Vogue.

Я себя сразу гномиком почувствовала, причем толстым. Хотя мне тоже пятнадцать, я младше ее всего на два месяца, кажется.

– Здравствуйте, Евгений Олегович, – вежливо сказала я. – С приездом.

Ей я ничего не сказала. Только кивнула: мол, привет и все дела.

Она тогда опять ухмыльнулась и стала стягивать мокрые сапоги. Прямо на ковре, все, главное, вокруг заляпала.

– А ты все такая же пигалица, – сообщил мне Евгений Олегович с присущей ему беспардонностью. – Тебя что, не кормят?

– Она у нас худеет, – горестно доложила мама.

– Что-то незаметно, – хмыкнула Верка, и обе задушевно рассмеялись.

– Юль, займись Верочкой, покажи, где и что… – попросил меня папа и зачем-то подмигнул.

Знаю я, зачем он подмигивает. Не унывай, мол! Прорвемся!

Мне вдруг жутко захотелось как следует пореветь. Рухнуть на кровать, в подушку уткнуться и порыдать от души с полчасика.

Рухнешь тут, как же!

Я поспешно извинилась и убежала в туалет.

Я там просидела не знаю сколько. Может, десять минут, а может, целый час. Мама пару раз стучалась ко мне, а потом, я услышала, как она сказала что-то про переходный возраст. И про то, что внимания на меня не стоит обращать. Выкрутилась, как могла, в общем. Предательница.

А я сидела на унитазе и мрачно разглядывала дверь. Жизнь как-то вдруг резко кончилась. Папа ее несколько раз перекрашивал, в смысле дверь. К ней ворсинки от кисточки прилипли, а он их потом сверху опять закрасил. Получилась мордочка. Я ей говорю:

– Лучше бы не тетя Света, а…

Ладно. Не буду рассказывать, что я ей говорила. Это личное. Плохое. Такие вещи нельзя говорить даже мордочкам из ворсинок на туалетных дверях. Про такие вещи подло даже думать.

Но все-таки этот разговор мне помог. Я кое-что для себя решила тогда: не буду я тряпкой. Не дождешься, дорогая моя Вера. В детстве, может, и была я тряпочкой, которой с доски вытирают, но с тех пор многое изменилось. Так что.

Я зашла к ним на кухню – они все за столом уже сидели, пили чай – и говорю:

– Пойдем, Вер, я тебе комнату покажу.

Она посмотрела на меня без всякого выражения и говорит:

– Пошли.

Глава 4

Не Питер, а Петербург

Верка сразу плюхнулась на раскладушку, бросила рядом рюкзак.

– Ты на кровати будешь спать, – я ей говорю. – Это твой шкаф, там плечики, все такое. Если не хватит, я тебе еще дам.

– Да у меня шмоток мало, – говорит Верка и зевает. Руки под голову засунула, развалилась, как у себя дома. Простота нравов. А еще в петербургской женской гимназии воспитывалась – правда, ее оттуда выгнали.

– Стол вот этот твой будет, у окна. И тумбочка. Я фен тебе положила. Полотенца, белье тоже.

– Понятно.

– А где твой чемодан? – спрашиваю. Стою, главное, посреди ковра, как пальма в горшке, куда девать руки? Как будто это не моя комната, а ее. Как будто это я к ней в гости без спроса заглянула.

– Я без чемодана. Папа сказал, он мне здесь все купит, что нужно. В провинции все намного дешевле.

– Ясно.

Помолчали. О чем с ней говорить? Мы сто пятьдесят лет не виделись, чужие друг другу люди.

– Ты все-таки на кровать переляг, ты же гость.

Просто я знаю, что у Верки скалиоз. Ей на мягком нельзя спать, мне мама говорила.

– Да мне тут нормально. – Верка отвечает. Достала айфон, эсэмэску кому-то пишет.

Я пожимаю плечами. Мне же лучше. Ей же хуже. Сажусь за стол и беру из вазочки остро заточенный карандаш. Начинаю колоть себя в пальцы, поочередно, во все подушечки – мне это нравится. Успокаивает.

– Как там Питер?

– Не Питер, а Петербург, – морщится Верка. – Нормально.

– Как бабушка?

Просто я ее бабушку немного знаю, Викторию Петровну. Мы жили в ее квартире на Литейном несколько дней, во втором классе.

– Бабушка нормалек. Чего ей сделается?

– Слушай, мне очень жаль… Ну что тетя Света умерла…

– Заткнись.

– Что?

– Что слышала.

– Прости, я не.

– Ну можешь ты хоть минуту помолчать? – Верка приподымается на раскладушке и злобно на меня глядит.

– Извини. Я не хотела тебя расстроить.

– Да закроешь ты свой рот или нет?!

– Вера! Ты.