Культурные особенности (СИ)

Вздрогнула всем телом, повернулась. Медленно. И застыла, не зная куда бежать. Это Эрвин сзади очнулся. Встал, качаясь, рука — белая на костяшках сжатых в кулак на станине пулемёта. На лбу — синяк, кровь ползёт по виску. Лениво так, нехотя. Чёрной, густой каплей. И лицо… Мия взглянула и ей очень захотелось спрятаться или убежать. Сжаться, как в детстве, стать маленькой — маленькой. Не смогла. Ничего не смогла. Просто кивнула и сползла с кресла водителя в сторону. Сжалась в углу. Эрвин и не посмотрел. Сел за руль, потянулся, щёлкнул ключом. Воткнул передачу — с маха, под обиженный хруст шестерней.

«Машину-то за что? Ей же больно…» — мельком подумала Миа. Глухо закашлял движок, бтр взвыл, прыгнул на воду и понёсся по морской глади вперёд. В никуда. То есть… Миа осторожно скосилась на солнце, потом на Эрвина — на закаменевшие скулы и белое от ярости лицо — и поняла, куда они едут. В деревню, назад. Вождю в лапы. Бежала навстречу морская гладь. Солнце слепило, выжигая глаза. Миа уронила голову на руки и разрыдалась.

На самом деле Эрвин гнал машину действительно — в никуда. Просто так, разогнать ветром плескавшуюся под черепом чёрную ярость. Чёрную, злую, застилающую глаза пеленой. Хотелось кого-нибудь убить. Остро, до боли в костяшках. Все равно — кого, хоть того вождя из деревни. Слева, в челюсть — и чтобы не встал. Как на грех, рядом никого подходящего для драки не было. Не на этой же, деревенской, срываться — в сторону Мии Эрвин старался лишний раз не смотреть, чтобы в запале не наворотить лишнего. Жалеть потом…Трещала, шла ходуном голова. Рука на руле — стиснута до белизны. Лишь бы не чувствовать предательскую дрожь в пальцах. Ветер в лицо. Солнце бьёт в глаза, слепит, выжимает слезу из-под век. Мотор бэхи урчал Эрвину в тон — сердито и зло, стариковским отрывистым кашлем.

«Загоняли его сегодня», — подумал Эрвин вдруг, остывая. Сбавил обороты. Сквозь рокот — отрывистый, тихий плач. Из за плеча. Мия — вон, сидит рядом, уронив голову на тонкие руки. Неподвижно, лишь плечи подрагивают в такт мотору. Эрвин осторожно снял руку с руля. Поправил в бусину переводчика в ухе.

— Хоть Лиианну оставь, — проговорила Миа вдруг, шмыгнув носом.

Эрвин изумлённо сморгнул. «Если скажет, что красивая и так далее — точно прибъю. Всех. Устроили тут», — подумал он, опять закипая. Но Мия протёрла глаза — аккуратно, ладошкой — и добавила.

— Убъют ее там.

— Там — это где? — спросил Эрвин, не понимая. Ничего. Рука соскользнула с руля, бтр чихнул мотором опять, теряя скорость.

— На плантации… Алого цветка. Нас туда вождь продать хотел… Я там была уже… Не хочу больше…

— На какой… — начал Эрвин. И не договорил. Миа так и сидела, сгорбившись, уронив голову на руки. Разметались волосы по плечам. Рубашка на спине — скаталась и лопнула по шву. По белой мерцающей коже — почерневшие, неровные полосы, наискось. Эрин сморгнул раз, потом другой, убеждая глаза, что это всего лишь татуировка. Мия всхлипнула. Чёрная полоса на спине зашевелились. Гибкой гремучей змеёй. Такой шрам оставляла аздаргская нейроплеть. На родном Семицветьи её владельца повесили бы без лишних разговоров. Было бы дерево… А тут, выходит, они в ходу… Мия подняла голову, заметила его взгляд и дёрнулась, попытавшись прикрыться.

— Какая сволочь это сделала? — прорычал Эрвин. Не проговорил, именно прорычал — зло, сквозь сжатые зубы. Руль — до упора влево, мотор взревел, за кормой — столбом взбитая винтами вода. Бэха вошла в поворот, круто, с креном на левый борт. Черпнула воды. Выровнялась. Мия выдохнула, широко распахнув глаза. Эрвин потряс головой. Бэха летела назад, скользя с волны на волну. Их остров рос на глазах — зелёная стена обрамленная белой каёмкой прибоя. Континент тонул позади, весь в дымке, в серой, тягучей хмари. Мия вытерла лицо рукавом, протёрла глаза, сказала вслух — тихо и жалобно.

— Прости.

— Это ты меня прости, — отозвался Эрвин. Тоже тихо. Протёр глаза, прогоняя остатки чёрной пелены. Достал брезент, прикрыл Мие плечи. Осторожно. Кивнул на шрам и добавил:

— Кто это сделал? Я его убью, — прозвучало просто. Не угроза, так — зарубка на память.

— Ты не сможешь. «Шай-а-кара» большой человек здесь, на Счастье. Он обидится, если…

— «Шай-а-кара» — это кто?

— Муж тысячи жён. Плантации тоже его. И ваши вожди поют с его голоса. Наши тоже… Только он не настоящий муж, не подумай, просто… так говорится «чтобы не дразнить совесть местных властей неприятным словом «работорговля»», — Эрвин додумал остаток фразы за неё. Хрустнул пальцами, разминая костяшки. Улыбнулся, кивнул Мие:

— Все будет хорошо. Ничего не бойся.

Мотор бэхи взвыл, будто соглашаясь. Заскрипел над головой пулемёт провернувшись в станине. Машина дёрнулась, выползая обратно на сушу. Эрвин заглушил мотор. Стало вдруг тихо — совсем. Ветер спал, застыли, лениво покачиваясь в воздухе порыжевшие на солнце широкие листья. Белокрылые толстые птицы бродили по пляжу, осторожно перебирая нежно-розовыми тонкими ногами. Одна взлетела, тяжело хлопая крыльями. Ввысь, в синее небо. Эрвина передёрнуло:

«Этот мир слишком красив для такого…»

Солнце накрыла тень. Серой полосой пробежал по земле полумрак. Эрвин вначале подумал на тучу, потом поднял голову, хмыкнул, оскалив белые зубы. Е.S Венус пересекал солнечный диск. Огромная чёрная тень в короне трепещущего рыжего света. Мия тоже посмотрела вверх. И замерла, раскрыв рот. Даже забыла мигать своими кошачьими, большими глазами. Золотой нитью — зрачок, янтарная полоса на карем фоне. Эрвин осторожно тронул ее за плечо.

— Садись за руль.

— Как? Я же…

— Плохо мне. А у тебя получится…

Поймал взглядом взгляд удивлённых донельзя глаз, кивнул и добавил:

— Сюда привезла, значит и отсюда сможешь. Поверни ключ. Вот так, видишь — ничего страшного. Теперь нащупай — чувствуешь три педали внизу? На правую…

Бэха взревела, лязгнула и прыгнула вперёд. И застыла, пропахав в песке полосу. Мотор заглох. Миа ойкнула, всплеснув тонкими руками — виновато и жалобно.

— Нежно… — запоздало добавил Эрвин, вытирая кровь с прокушенной губы, — ничего, все получится.

Все получилось. С третьего раза. А с десятого даже тронуться удалось. И проехать. Недолго, через сто метров Миа запуталась в рычагах и заглушила машину. Ойкнула, церемонно сказала «Простите» — один раз Эрвину и дважды — бэхе и завела опять. Снесла бортом дерево. Увернулась от другого. Ахнула — невольно, но искренне. Эрвин рассмеялся, махнул ей рукой с заднего кресла: давай, мол, у тебя получается. Мия улыбнулась и задрала нос. И в самом деле — получалось для первого раза неплохо. А потом и совсем хорошо. А потом бэха перевалила холм, провезла задремавшего Эрвина и гордую Мию по базе — под удивлённые взгляды крановщиц и одобрительный свист парней с реакторного. Проехала мимо дома — пузыря, завернула в камыши — назад, на колею, пропаханную недавно. Мия вывернула руль, развернула машину носом, сбросила газ.

«Приехали. Пора бы и остановиться», — подумала Мия и нажала педаль.

«Ой, не ту», — подумала она ещё раз. Чуть позже, когда бэха взревела и закрутилась, снеся мордой зелёные стебли. Эрвин проснулся. Мотор заглох.

— Приехали.

Мия оглянулась — ещё гордая донельзя, что сумела приручить такую машину. Почти приручить. Все равно. Видела бы её гордячка — Лиианна сейчас… Улыбка сползла с лица. Медленно. Навстречу бэхе шла, уперев руки в бока Ирина Строгова. Быстро, решительно, мелкая галька так и брызгала в стороны из-под каблуков. А у Эрвина на лице налились, закаменели упрямые скулы.

«Ой, и натворила я делов», — подумала Мия, опять мечтая, как в детстве, стать маленькой-маленькой.

За те часы, что Эрвин бродил неизвестно где — Ирина остыла немного. Выгладила зачем-то и так чистую форменку, переоделась, прошерстила сеть. Как оказалось, Эрвин был далеко не первый дурак, влипший по уши в «культурные особенности» туземного населения. Нашла культурологическую статью, полюбовалась на фотографию местной ночной богини — то есть статуи, само собой. Искусно вырезанной по дереву, хотя — на Иринин вкус ума у богини могло быть и побольше. Одежды тоже. Впрочем, что с неё взять — деревянная, ей все равно. Ещё в сети бродила куча советов в стиле «куда матросу деть временную жену на время отлёта». Церковные для такого дела держали аж целый монастырь у стен планетарной столицы.

«Сан-Магдален-УльтраСтелла».

Ирина полюбовалась на фотки каменных стен, уходящих в небо резных крестов и чёрных, глухих одеяний местных насельниц — за тканью не различишь ни возраст ни пол. Поёжилась, решила держаться от этого места подальше. Нашла контору, принадлежавшую какому-то Жану-Клоду Дювалье. «Шай-а-кара» — бог его знает, что значило на местном языке. Какому-то местному шишке и филантропу. Направила запрос. В обтекаемых выражениях, без имён — просто запрос, укажите, де, условия. Перечитала, подписала, минуту думала — отсылать или нет. На улице завизжали тормоза. Ирина выглянула. Катил Эрвин на бэхе. Со своей, татуированной, за рулем. Ирина вздрогнула вдруг и пошла наружу — разбираться. Небрежно бросив планшетку на стол. Экраном вниз, ластик случайно вдавил кнопку «отправить».

Ирине было не до того. Вылетела на двор — опрометью. Солнце укололо глаза. Повело каблук. Ирина отряхнулась, вспомнила, что торопиться не надо. И вообще… Его личная жизнь, пусть сам и разбирается. Уставом, конечно, запрещено, но кто его читал, этот устав. Но все таки, если парню надо помочь…

И услышала в ответ категорическое.

«Не надо».

Сердце ухнуло в груди. Опять. Туземка за спиной Эрвина спрятала глаза. Её счастье, улыбку на этой татуированной роже Ирина бы сейчас точно не вытерпела.

Зато Эрвин добил совсем. Вежливой просьбой:

— Останутся здесь. Помоги им насчёт квартиры.

«На каком основании?» — хотелось спросить. Но глупо — вон оно, основание, выписано тонкой вязью на чужом лице. «Это его дело, — подумала она, для верности повторив трижды, — личное» А вслух сказала:

— Ладно, — радуясь, что голос не дрожит.

За следующие часы Эрвин уработался так, как не вкалывал на флотских авралах. Нашёл резак, вырезал ещё три комнаты в пластиковых пузырях, навесил двери и окна, вывел проводку и свет. Все под чётким контролем Ирины, следящей, чтобы делалось нормально а не так, как вчера.

— Да, парень, — сказала под нос Пегги Робертс, ухохатываясь из-за угла на эту картину, — не знаю как насчёт жён, а тёща у тебя теперь есть. Точно.

Эрвин смеха не слышал, ему было некогда. Резак в руках, волосы мокрые — парень переваривал розетку на стене. В третий раз. А Ирина из-за плеча, задрав вверх указательный палец, строго, но вежливо объясняла ему, что он и в этот раз все сделал неправильно.

Мия с Лиианной спрятались от греха. С улицы доносился скрип верёвок и смех — мелкая Маар развела ДаКосту сколотить ей качели.

А ещё на базу упала ночь — внезапно. Вот только что не было — и вот. Непроглядная, чернильная, пряная тьма южной ночи. Шелестящая листьями на ветру и звонящая невидимыми голосами. Эрвин пожелал спокойной ночи и исчез. Ирина осталась одна. Вдруг. Стало даже непривычно немного. Ирина посмотрела на часы — поздно, уже пора спать. Закрыла окно — шум цикад раздражал. Ее сегодня вообще много что раздражало.

— Странно, что это со мной? — угрюмо думала она, в десятый раз пиная коловшую ухо подушку. За дверью — тихий шелест шагов. Осторожный, еле слышный звук. Босыми ногами по пластику. Слева направо.

— Кого там несет? — подумала Ирина и, с запозданием сообразила — кого. Слева от ее двери вчера не было ничего, а сегодня нарезаны комнаты для туземок. Чтоб им всем, под ее, Ирины, чутким руководством. Чтоб их всех.

— Интересно, какая из? Опять старшая или другую понесло… Тоже лицо раскрашивать? Впрочем, не мое дело.

Последнюю фразу Ирина повторила трижды. Снаружи — стук и царапанье в дверь. В соседнюю. Еще раз. И еще. В дверь справа. В Эрвинову, как Ирка сейчас вспомнила. Босые пятки прошелестели по коридору назад. Как Ирине показалось — разочарованно.

— Похоже, заперто там, — подумала Ирина, непонятно чему улыбнувшись. Просто так, мерцающему потолку. Взбила подушку. Повернулась на другой бок. Не помогло, слежавшийся войлок кололол ухо по-прежнему.

— Что со мной? Ревную я Эрвина что-ли?

Повернулась на другой бок. Выпила воды. Горьковатой, мутной воды из стакана.

— Не может быть. Ревнуют обычно…

Тут Ирина поняла, кто кого ревнует — обычно и поспешила выкинуть дурную мысль из головы. В буквальном смысле, привстав и тряхнув в воздухе челкой.

— Что за дурацкая идея…

Вода в стакане закончилась. Воздух в комнате — душен и спёрт. За стеной — опять тихий стук и царапанье в дверь. В соседнюю.

«Что там у него? Семейная жизнь?» — мысль пробежала сердито — когтями по сердцу. Острыми кошачьими когтями. Сон спрятался, сбежал в норку мышиным поскоком. Ирина встала, воткнула ноги в казенные башмаки и вышла, не зная — куда и зачем, накинув на плечи форменную синюю куртку.

Коридор встретил ее пустотой и мягким, переливчатым мерцанием отраженного света. Двери заперты. Все, включая правую, Эрвинову. Пустота. Напротив, с-под лестницы предательски мигнул звездный свет на высокой скуле и больших, растерянных глазах с вытянутыми в нитку зрачками. Мия, старшая из туземок. Молодая жена, мать ее. Прячет глаза, будто чует, чье мясо съела. Но старательно делает вид, что не заметила ничего. Ирина фыркнула — под нос, кошачьим, довольным манером. А еще поняла, что торчит посреди коридора, как… Ирина сама не решила, кто, себе самой мозг эпитеты подбирать наотрез отказался. И шагнула вперед, в конец коридора, стараясь не глядеть по сторонам без нужды. За спиной — облегченный выдох. Поворот, лестница вниз. Дверь в конце — импровизированная полевая кухня. Окна закрыты, вокруг полумрак. Ирина долго не могла понять, с чего ее сюда занесло. И зачем. Так, с этой мыслью и застыла, задумчиво перебирая пакеты и банки на полке холодильника.

— Там пирожки есть.

Стеклом о стекло — звякнула банка в руках. Голос из-за спины заставил ее вздрогнуть. Щелчок выключателя — и она сморщилась, прикрывая глаза от яркого света. Потом обернулась и тихо выдохнула — Эрвин. Всего лишь. Стоит в углу, подперев собой стол. Специально, гад выбрал угол себе потемнее.

— Ты… ты что здесь делаешь? — спросила машинально, уже понимая, что глупость говорит. Какое ей дело, что.

Но он лишь улыбнулся и пожал плечами:

— Как что, ем. За день не успел, забегался, — и улыбнулся еще раз. Ежик волос смялся и смешно торчал дыбом на голове. Ирина улыбнулась в ответ. Невольно. Тут же опомнилась, одернула форменку на оба плеча, сказала — строго, кивнув в сторону двери:

— Иди. Там тебя жена ждет, волнуется.

Эрвин дернул лицом — коротко, лишь стянулась закаменела кожа на скулах. Потом отмякла с новой улыбкой:

— Пойду, шугану. Доем только, — сказал он, просто, звякнув вилкой в руке. Ирина подняла бровь:

— Зачем? пользуйся, раз… — и не договорила, замерла. Теперь скулы на лице Эрвина закаменели всерьез. И глаза — сощурились так, что Ирка даже на миг посочувствовала вчерашнему дракону.

— Затем. Иначе завтра они мне график напишут, да на стенку койки повесят. Нет уж… — Эрвин встряхнул головой, пробормотав под нос что — то непонятное, про барана и веревочку. Потом улыбнулся:

— Если что, я их к тебе за печатью пошлю, хорошо?

И улыбнулся еще раз. Мягко так. Ирина, тоже мягко говоря, удивилась. Настолько, что машинально кивнула:

— Хорошо.

— Вот и ладно. Не злись, пожалуйста. Они, конечно, дуры, все трое, но… — Эрвин опять закаменел. Весь, лишь звякнула в руках забытая вилка, — Но другого выхода у них, похоже, и не было. Там их не продали чуть. То есть, выходит, продали. Мне. За мятую туземную сотню… И слава богу, что я подвернулся а то… черт, у Мии вся спина в клеточку. Не дай бог у нас дома такое паскудство заведется.

Ирина кивнула. Молча, не зная, что говорить. Потом нашлась, спросила:

— Что делать будешь?

— Не знаю. Были бы дома — было бы ясно. Все. Поселить, обогреть, собрать парней, открутить кое — чьи уши. Вместе с головой. За невыдачу кассового и товарного чека.

Эрвин чуть помолчал, сам усмехнувшись жестокой шутке.

— Но тут не Семицветье.

— Да ладно. Была бы голова, а чем отвернуть — найдем. Знать бы только, чью и где. А пока, татуировка у Мии правильная, кто обидит — вчерашнему дракону позавидует. Ты тоже не обижай, ладно? В остальном — как уже говорил. Разберусь, сдам всех трех в безопасное место, забуду как страшный сон.

— Да ладно, совсем не страшный, — возразила Ирка, помотав головой. Подумала на миг, что говорит что-то совсем не то. На миг. Потом природное чувство справедливости взяло верх и она продолжила:

— Не надо так. Совсем даже не страшный.

Эрвин улыбнулся. Широко, сметая с глаз черную ярость:

— Ну хорошо, уговорила. Не страшный. Честный, веселый, но наивный до ужаса. Слушай, не злись, пожалуйста. Поговори с ними, если будет возможность. Просто поговори. И не смотри букой, а то они тебя уже на своем иначе чем хан-шай не называют…

— Это что?

— Слово туземное. Не поймешь. Переводчик глючит, собака. То-ли свекровь, то-ли теща, то-ли старшая жена. Ладно, пойду шугану…

Улыбнулся, сказал и исчез, бросив на столе пустую тарелку. Ирка сморгнула. Раз, другой. За дверью шаги, шелест и негромкий шум голосов. Эрвин что-то говорил. Мягко и вежливо. Тихо, слов не разобрать. И шелест шагов. Чуть слышный — босых, женских, в одну сторону. И подкованных флотских сапог — в другую. Хлопок двери.

— И впрямь шуганул. Дела…

Выдохнула она, рассеянно хлопнув дверью холодильника. Огляделась, пробормотала под нос:

— Нет, на тещу я еще согласна. Но вот прочее… Эрвин, ты с ума сошел со своими туземками…

За окном — шелест и шорох, звон капели по листьям. Пошел дождь. Опять. Пряный ветер хлопнул ставней, ворвался, омыл лицо, выгоняя духоту и затхлость из легких.

Ирина представила лицо отца — как бы предлагая папе посмеяться вместе… Олег Строгов представился перед внутренним взором. Охотно. Как всегда — высокий, широкоплечий, улыбчивый с короткой трубкой в зубах. Только смеяться он почему-то не хотел. Совсем наоборот. Ирина пожала плечами, погадала — откуда в тарелке взялся нелюбимый с детства салат и и потянулась закрыть окно — капель звенела по кухонному столу, разлетаясь на мелкие брызги.

— Хан-шай, — повторила невесть зачем, прокатывая на языке чужие, странные звуки. Толстая, мясистая ветка за окном качнулась, будто погладила ее по голове.

— Ну, бред же, — подумала она, задумчиво наматывая на палец косу. Вышло как-то неубедительно…

За спиной дверь лязгнула еще раз. Жалобно скрипнул настил. Ирина не обернулась. И так узнала гостя по шагам — беспардонному грохоту латных сапог по половицам. Пегги Робертс, чтоб ее, в своей неизменной броне. Спит она в ней что-ли?

— Привет. Почта не приходила?

— Нет, вроде. Не проверяла с утра, — откликнулась Ирина задумчиво, — не до того.