Помоги проекту - поделись книгой:
Люди, как люди, хорошие. Высокие, низкие, кто бритый, кто с бородой. Одёжка простая — наши вояки морды бы покривили — да удобная. А кожа на лицах тёмная, мутная, в складках вся — густых, что татуировка, только без смысла. И вечно красные глаза — видать плохо им там, наверху, в железной коробке. Я бы, наверное, вообще померла. На шум и старшая звёздных пришла — тоже девка, только в железе. Видно, что воин и мужики её слушаются. Лиианна когда её, в броню закованную, увидела — опять фыркнула под нос, совсем по кошачьи, да сказала, что у звёздных ум от тряски поехал, когда бог крестовый их ящик в небо швырял. Где это видано, мол. А я ещё подумала — хорошо бы нашу деревню так запустить, может у вождя и его своры ум от тряски на место встанет. Поговорили мы. Немного, по-нашему, по-человечески она едва десяток слов знала, а я по-ихнему и того меньше. Так что руками помахали и разошлись.
А там и ур-раковина в котле созрела, над деревьями запах поплыл — острый, вкусный, аж в животе заурчало. Ужин подоспел. И парень светловолосый, что нас от деревни вёз, обнаружился — подошёл, есть позвал. По чину, вежливо, как полагается. На пальцах, конечно, на нашем он вообще ничего не умел. Но руками махал забавно, грех отказаться. Огонь горит, люди вокруг сидят — не как мы, без порядка. Сидят, ур-раковину в пальцах щёлкают, едят, нахваливают. А там и брага привезённая подоспела. Выпили они по одной, потом следующую…
Огонь на камнях горит, дрова смолою трещат, языки пламени под ветром трепещут и гнутся. А песни у звёздных — длинные, тягучие, звук за звуком плывёт, на руладах — звенит ручейком, с ветром ночным перекликается.
— Нас извлекут из-под обломков… — песня плыла над лагерем, тягучая, протяжная песня нижних отсеков. Народ вокруг Эрвина опьянел — резко, как — то сразу и вдруг. В шуме ветра тонули негромкие голоса, стук стаканов и ложек. Огонь плясал тенями на грубых, усталых лицах. Парни с реакторного сидели перед огнём в кружок, вытягивая грубыми голосами свою тоскливую бесконечную песню.
«Один бог знает, каким зигзагом пробрался сюда этот мотив — с равнин старой Земли, через грязь и полумрак нижних палуб — сюда, на шелестящие галькой пляжи иной планеты» — лениво думал Эрвин, оглядывая людей. Потом долго и мучительно пытался понять — что ещё за дела у него остались на сегодня. Сеть дадут не раньше утра — раньше некому, саперы гуляют вместе со всеми. Вон, их старшина уже заснул на песке, голову — на бревно, клочковатая борода торчит в небо. Ирина давно ушла и, получалось, дел для Эрвина на сегодня нет. Совсем. Стоило так подумать — усталость тут же взяла своё, подкралась на мягких лапах, оглушила, отдавшись звоном в голове и ватной мягкостью — в теле. Стакан в руке опустел — давно плескалась в животе пряная местная самогонка. Звезды сияли на угольном ночном небе — неправдоподобно — большие, яркие. Мерцающие разноцветные огоньки, складывавшиеся на глазах в колдовские узоры. Шумело море, волны шипели вдали, катая по берегу крупную гальку. Шелестел ветер, гремели цикады — мерно, аккомпанементом ударных к тягучей земной песне. Туземки — Эрвин вздрогнул и повернул голову, невольно ища их глазами.
«Ответственный теперь за них, вроде, раз привёз».
Прислушался — в мелодию песни вплетаются гортанные звуки чужого языка. А чуть погодя нашел их и глазами. Все трое сидят чуть в стороне, благоразумно. Но тоже подпевают, пусть и не зная слов. Красиво получается. Мелкая уже заснула, средняя трепалась о чем-то с рыжеволосой растрепанной Лизой — крановщицей из третьего грузового. Без языка, на одних пальцах, свет от костра танцует джигу на лицах у обеих. Старшая из всех трех, Мия — вроде бы так ее имя — посмотрела Эрвину в лицо и улыбнулась. Льдистый небесный свет растекался, плясал под черными волосами — на щеках и высоких скулах, мигнул, отражаясь звездным огнем в широко распахнутых глазах.
Эрвин встал. Нога подвернулась, закачалась, дрогнула под подошвами, ставшая вдруг мягкой земля. Деревенский самогон оказался куда крепче, чем Эрвин думал. А в глотку тек так легко. Собрался, сделал шаг, потом другой. Вышел на пляж. Умылся, поймав в ладоши убегающую меж камней струйку воды. Волна разбилась о камни невдалеке, обдав Эрвина потоком брызг и соленой пены. Рубашка намокла, зато прочистилась голова. В деревьях за спиной закричала ночная птица. В пузырчатом доме дрогнул и погас свет в одном из шаров — темное пятно на мерцающем желтом фоне.
«Должно быть, это Ирина. Спать легла, — подумал Эрвин, глядя, как гнутся и дрожат на ветру желтые от света листья деревьев, — пора и мне».
Эрвин шагнул было к дому, оскользнулся на гальке и вспомнил, что забыл занять себе квартиру в одном из пузырей. Не до того было. Под ногами зашипела волна, обдала сапоги белой, сверкающей пеной. Ветер задул с берега — несильный, теплый и ласковый, шелестящий листьями ветерок. Эрвин махнул рукой и решил, что будить Ирину из-за такой мелочи глупо. Развернулся и зашагал — по пляжу, мимо длинношеего Чарли, увлеченно закусывающего строгой табличкой. Походя потрепал морского змея по голове и свернул в камыши, к припаркованной бэхе.
Достал брезент из Н.З., кинул на землю и улегся сверху, бездумно глядя, как трепещут и гнутся камыши под ветром. Ярким, сверкающим обручем — звезды, их свет струился, плыл сквозь тонкие, шелестящие листья. Узор созвездий — странен и дик. Эрвин нашел желтую большую звезду, мерцающую, словно опаловая бусина. Вроде, Солнце. То, вокруг которого бежит Земля. А рядом мерцающий алый гигант — мятежный Аздарг, если память не забыла школьную программу.
— А Семицветья отсюда не видно, — Эрвин еще успел этому огорчится. Ненадолго, прежде, чем его веки сомкнулись…
Врать не буду, сама не знаю, зачем я тогда встала и пошла прочь от костра. Крестового парня разыскать, да спросить про место ночлега. Вроде бы — это я так Лиианне сказала. В первой половине даже и не наврала. А вот во второй — ночь теплая, ветер мягкий, переночевали бы так. Сама не знаю, зачем. Или знаю, да не скажу.
Вот богиня ночная — она знает, с неба видела, да бог крестовых — его ящик железный как раз над головой проплывал. Треугольный, большой, сияющий — звезды меркнут. Я ему еще украдкой язык показала — пусть знает, как людей по небу швырять.
Показала, да и свернула в камыши. А там зверь-машина, да парень, что нас привез. Не утерпела, подошла, села рядом. Гляжу — спят. Оба. Дремлют. Машина на колесах, как ей и положено, парень рядом, на траву прилег. Утомились за день, забегались, одну непутевую дочь леса спасая. Теперь у машины скула набок, железо порванное блестит, да клык драконий в колесах застрял. А парень — лежит, кулак под голову закинул, лицо расслабилось, совсем другой вид приняло. Истинный, как мама моя говорила. Видно, теперь, что доброе. Днем был упрямый да злой, а сейчас… Под глазом — синяк, да губы в кровь съедены.
А звезды с неба мерцают, Мие дурной подмигивают, словно видят все…
А Эрвину снилось родное Семицветье, закат — нормальный закат родной планеты. Семь цветов — семь полос на полнеба. В ряд, как на флаге. Стук каблуков, тень плывет навстречу — зеленая и голубая полоса заката делят ее надвое, кутают в свет, словно в плащ, играют в волосах. Лица — Эрвин во сне смотрел против солнца, не щурясь — не видно. И не нужно. Он и так знал, кто там идет.
Ирина Строгова.
Это Эрвину снился день их отлета. Три- или пять месяцев назад. Забыл. Неважно. Важно, что сейчас солнце на небе мигнет и скроется за борт висящего на орбите корабля. На его мир ляжет тень. Тогда он и разглядит ее. В гражданском, строгом костюме, на плече — черная, смолой, коса, тонкие пальцы рассеянно крутят и теребят бантик на кисточке. Через мгновенье. А пока тягучий закатный свет кутал ее фигуру в радужное сиянье. И стук каблуков. Изящных длинных каблуков. Модельные туфли, странные на грубом бетоне летного поля.
— Привет, я тебя не знаю, — прозвенел голос в ушах. Тенью, воспоминанием. Эрвин кивнул. Скоро померкнет свет, они с Ириной скажут друг другу пару незначащих слов и разойдутся. Стук каблуков. Сейчас…
Мгновенье прошло. Свет не померк, наоборот — вспыхнул ярким, ослепительным блеском. Сияющим облаком, радужной короны в черных как ночь волосах. Прозвенели по бетону каблуки — близко, почти у уха.
«Тогда, в реальности, этого не было» — успел подумать Эрвин, прежде чем свет коснулся его губ. Ласково, мягко и одновременно — требовательно. Мир во сне вспыхнул, поплыл, закачался перед глазами. По губам растекся огонь. Сладкий, кружащий голову огонь, пахнущий дымом костра, корицей и пряным соком листьев тари.
«Этого не было»… — успел подумать он. Отстранился, насколько хватило дыханья, и прошептал:
— Ира, не надо, — уже понимая, что это не сон.
И открыл глаза. И увидел высокие скулы, лоб под затейливой челкой. Глаза — озера ясной воды. Широкие, полные озорной усмешки губы.
— Ирина не надо, — прошептал он еще раз. Звездный луч скользнул по ее щеке, вспыхнул на лбу диадемой алмазного света. И еще один — на шее, между ключиц. Эрвин сморгнул, уже поняв, что ошибся. Не Ирина. Туземка, как там ее…
— Не… — начал он. Слово слетело с губ — и кануло, растворилось в шорохах ночи.
— Ангиконди — ответила она. Мелодично и непонятно. Звездный свет задрожал на ресницах, губах вкуса теплой ночи, перца и пьянящей тари. Задрожал, вспыхнул костром, пробежал слепящей волной от ее губ по венам. Мысли смыло и унесло прочь из головы. Миа прервала поцелуй, откинулась, рубашка с тихим шорохом поползла с ее плеч. Эрвин затаил дыхание, сморгнул дважды, глядя, как мерцает и горит колдовским светом кожа. Серебряная диадемой на лбу вспыхнул далекий Архенар, берилловой искрой разметалась между острых ключиц таинственная голубая Спика. И алый, зловещий Аздраг — прицельной точкой под налитой грудью.
Эрвин содрогнулся от нехорошего знака. Рука дернулась ввысь, поднялась, отгоняя морок, накрыла ладонью злую звезду. И замерла. Будто обожгло огнем — так странно было ощутить под пальцами упругую кожу, жизнь и тепло, вместо привычного холода переборок. Под кожей, под его пальцами — биение, нетерпеливое, яростное. Стук ее сердца. Такое, что в его груди сердце дрогнуло и забилось в унисон. Лязгнула пряжка ремня. Миа приподнялась, закинув тонкую руку на борт спящей бэхи. Опустилась обратно. И земля под Эрвином вздрогнула и пошла вскачь. Бешено, в такт крови, звенящей в ушах, мерцанию звезд и рвущемуся ввысь хриплому дыханию. И крику, смятому, утонувшему в шорохе камыша и скрипу гнущихся на ветру деревьев.
Глава 7 Пространство
Корабль был красив — солнечный парусник, радужный, восьмилепестковый цветок, Осколок солнца — отраженный парусом поток излучения рвался, будто протуберанец, бил погоне в глаза. Ослепительно, даже сейчас, сквозь фильтры экранов.
— Опять ушел, — выругался Арсен Довлатов, пилот федерального челнока и в сердцах стукнул ладонью по пульту. Скрипнул зубами, не поймешь от ярости или от восхищения болтающейся в прицелах парусной скорлупкой. Это казалось невозможным, но это было — ветхий кораблик сумел увернуться от них в третий раз, опять подставив федералам корму и зеркало паруса. Сигналы челнока: «именем власти остановиться и принять досмотровую группу на борт» рассеивались, тонули в потоке отраженного парусом света. Формально — все маневры случайны, экипажу парусника нечего предъявить и все же…
— Да пристрели ты его, — лениво бросил второй пилот. Арсен пожал плечами — мысленно, не отвлекаясь. Парусник шел совсем рядом, пушки челнока достанут его без проблем. Одно нажатие на гашетку — и все, можно развернуться и лететь домой, оставив позади обломки и облако пара — все, что останется от беглеца. Радужно-яркой, изящной, солнечной бабочки.
Арсен сердито мотнул головой, присвистнул и вогнал челнок в новый вираж прежде, чем перед глазами разошлась тень перегрузок от старого.
Под его пальцами челнок чуть сбавил ход, потом ускорился — резко, до кровавой пелены в глазах. Беглец увидел его и начал разворот, удерживая челнок в потоке отраженного парусом света. В прошлый раз это ему удалось. Сейчас Арсен дождался, когда все восемь лепестков паруса придут в движение, и довернул руль на себя. Резко, до звона в ушах. Компьютер тревожно запищал, замигал алым тревожный сигнал «Предельный угол маневра, опасная перегрузка». По потолку — зеленый, мерцающий свет. Остаточное излучение гравипоглотителя, знакомое пилоту до боли, непонятное и опасное. Сейчас хитрый прибор впитывал губкой кинетическую энергию, давая федеральной машине выполнить невозможный, с точки зрения физики, разворот. Если накопитель переполнится, машина взорвется — такое бывало. От Арсена тогда останется пепел и тень не стене. Плевать. Движок челнока ревел. На экранах заднего вида — сплошная стена огня. Дюзы — на полный. Ползунки индикаторов на панели стремительно ползли вверх — от зеленого сектора, через желтый, подбираясь ближе к красной черте — опасно! Звон крови в ушах. Но огненная спираль парусов, мигнув, схлопнулась на глазах в иглу и исчезла с экрана.
Арсен проводил ее криком — ахой. Радостным, даже сквозь кровавую пелену. Челнок сбросил скорость, огонь погас. Перед носом у парусника вспыхнул багровый росчерк предупредительного. В ответ погасли радужные огни парусов, звездная птица послушно свернула крылья. На остром носу замигал белый огонек — сигнал сдачи. Арсен на своем месте у пульта выдохнул, встряхнул руками, разгоняя нервную дрожь. Удалось. С третьего раза Арсену все-таки удалось подрезать беглецу нос. Сказать кому — не поверят.
Но он был рад, что не пришлось стрелять. Понравился федеральному пилоту маленький дерзкий кораблик.
А вот его капитан — нет.
Это Арсен понял спустя двадцать минут, когда они поднялись с досмотром к нему на борт. Слишком высокий, слишком прямой, слишком — Арсен на миг замялся, подбирая определение — слишком гладкий для пространства. Конечно, каботажный грузовик — не их штурмовая птица, летает спокойно, даром крутится не любит и перегрузками лица экипажу в лепешку не мнет, но все равно — слишком гладкий у корабля капитан. И, для человека только что взятого на абордаж, слишком уверенный.
— Если мы пропустим маневр — я буду жаловаться, — говорил он, ровно, глядя Арсену в глаза. Пластинчатый десантный доспех и угловатый шлем за спиной добавлял десантнику и роста и ширины в плечах. Арсен возвышался над капитаном, как башня, но не похоже, чтобы это его беспокоило. «Странно», — думал Арсен, оглядывая гладкого, явно уверенного в себе капитана. Белый китель, потертый на локтях, но чистый реглан, дурацкая фуражка на голове. Командная зала мостика — капитану под стать. Надраенные, сияющие тусклым металлическим блеском стены, сводчатые, низкие потолки Эхом, в такт словам, мигали огоньки на брошенном пульте.
— Вы ответите. У нас не ваше корыто, мы не можем пропустить поворот по федеральной милости.
— Не пропустите, капитан. Просто дежурный осмотр, — отвечал Арсен, невольно дернув лицом на слове «корыто», — назовите груз.
— Ничего незаконного, федерал. Извольте.
Пискнул, принимая данные, тяжелый командный планшет. На экране развернулись в ряд зеленые и черные буквы. Глаза Арсена полезли на лоб.
— Что? — прохрипел он, не веря написанному, — если это шутка, то…
— Это не шутка. Груз законен. Жены господина Жан-Клода Дювалье…
— Какого черта они числятся в грузе?
Теперь удивился уже капитан — закашлялся, слегка поднял бровь при ответе:
— А где еще? Сто гол…
И осекся, не закончив фразы. Свинцовой дробью пронесся по мостику стук. Это Арсен машинально сжал пальцы в кулак. Бронированные, стальные пальцы.
— …Человек, — поправился капитан, отступив на шаг. Сморгнул и добавил:
— Все законно, пилот. Жан-Клод Дювалье здесь, на Счастье большой человек, «шай-а-кара»…
Переводчик, помедлив, выдал в ухо перевод с туземного языка. Арсен удивленно сморгнул и переспросил, думая, что машина глючит:
— Муж тысячи жен?
— Да, — подтвердил капитан и, с похабной улыбкой, добавил, предвосхищая Арсенов вопрос: — не волнуйтесь, не треснет.
— Он сейчас здесь? — переспросил Арсен, тяня время — данные коносамента ушли с его планшета в комп челнока, подтверждение должно прийти с минуты на минуту.
— Разумеется, нет. Не задавайте глупых вопросов, федерал, время дорого.
Пискнул в ладони планшет. Подтверждение пришло — комп челнока обработал накладные, сверил с базой приказов и актов в своем мозгу и выдал зеленый вердикт — Законно. Точка. Потом экран мигнул и выскочило обоснование решения:
Приказ «Объединенной исследовательской корпорации»
Дата
Именем федерации и совета тринадцати директоров.
Всем службам федерации и компании, военным и гражданским — оказывать полное содействие господину Дювалье в его делах — служебных и личных.
Подпись.
Господин генеральный комиссионер. Не нынешний, с «Венуса» а старый, прошлого рейса.
Напоследок, печать. Электронная, длинный ряд цифр и штрихов, глухих, как тюремная решетка.
Арсен невольно сглотнул. Капитан улыбнулся — слегка, наблюдая за его замешательством. Помощник капитана — татуированный местный дикарь простоявший весь разговор неподвижной статуей в углу мостика — переступил вдруг с ноги на ногу. Лязгнула на его поясе сталь. Багровым огнем — татуировка на лбу. Не поймешь, что за знак, вроде молнии, перечеркнутой сверху вниз.
— Воняет, — прилетел голос из-за Арсеновой спины. Ровный, неживой голос без интонаций. Капитан сдернул фуражку с головы и вытаращил глаза, вмиг заметно бледнея. Арсен дернул лицом — настал его черед усмехаться:
— Мой заместитель, старшина Богомол. Седьмая десантная.
Уточнять дальше Арсен не стал. Пусть помучаются. Было с чего. Ольга Богомол, маленькая, изящная даже в латном доспехе блондинка с сизой, выцветшей челкой. И лицом, которое хирурги флота в свое время буквально собрали по кускам. Аздаргская нейроплеть, прямое попадание. Кожу и кости врачи восстановить сумели, нервы — нет. Опытное ухо Арсена поймало тонкий, чуть слышный звон — латными пальцами по бедру. Недоумение. А капитан побледнел — неподвижное, без тени эмоций лицо десантницы могло напугать. И пугало. Арсена спрашивали втихомолку, не раз, вправду ли Богомол — только фамилия.
Она шагнула вперед, на середину мостика. Замешкалась на миг, переводя взгляд с капитана — под взглядом неживых глаз, тот рефлекторно шагнул назад — на помошника, убравшего руки на пояс. Обернулась и повторила свое:
— Воняет…
Арсен втянул воздух носом — на мостике не пахло ничем, лищь неизбежным для корабля острым химическим запахом дезинфекции. Дешевой и едкой. Заслезились глаза. Помощник в своем углу тряхнул головой. Капитан сделал еще шаг назад, откашлялся и произнес:
— Время, федерал. Поворот… — голос его дрогнул. Чуть. Рука сжала фуражку. Арсен заметил, как побелели костяшки на этой руке, помотал головой и сказал:
— Я хочу осмотреть груз.
Капитан издал протестующий возглас. Лязгнула сталь. Помощник скользнул куда-то из своего угла, попал под холодный, немигающий взгляд Ольги Богомол и замер на полушаге.
— Быстрее, — рявкнул, теряя терпение, Арсен. Капитан скосил взгляд на него, на помощника, замершего статуей в углу, опять на него, вздохнул и сказал:
— Прошу, — показывая на дверь в углу мостика.
Ольга, в одно короткое движение головы показала помощнику капитана — иди, мол вперед. Татуированный дикарь замер на миг, опустил было руку на пояс, потом раздумал и подчинился. За ними шагнул в люк капитан, Арсен замыкал строй. Служебный коридор был темен и пуст. И потолок невысок, десантникам пришлось вбирать головы в плечи.
Поворот, лестница вниз, еще поворот. На стенах — решетки, их тусклая сталь, мерцала и переливалась в огне редких ламп. Шли в молчании, лишь эхом звенел стук шагов, да Арсен чихнул пару раз — так лезла в ноздри химическая, едкая вонь дезинфекции. Шагавший впереди помощник фыркнул под нос так, что качнулись в стороны сплетенные на затылке косы. Потом пришел стук. Глухой смутный стук, четкий, но с рваным, раздражающим ритмом. Поворот. Ольга на миг замерла — здесь странный звук бил в уши сильнее. Арсен невольно собрал пальцы в кулак, гадая, что за механизм там впереди может стучать, словно биться в падучей. За углом — железная, толстая дверь. Капитан шагнул вперед, повернул тяжелую рукоять, поклонился и сказал — прошу. Дверь открылась.
Странный стук усилился, расцвел, ввинтился в уши басовой россыпью музыкального ритма. Всего лишь музыка. Двери и переборки глушили все, кроме низких нот, опознанных ухом Арсена как биение механизма. Теперь он узнал мотив — старый земной хит, уже пару лет, как сошедший с танцполов.
За дверью — шелест и полумрак, раздираемый музыкой и вспышками яркого, неверного света. Одна из вспышек попала Арсену в глаз — тот невольно сморгнул, шагнув внутрь. Открыл глаза. За дверью был зал, полутемный и длинный. Крышкой надгробья — низкий, глухой потолок. Завывающий музыкальный центр в углу. А посередине — бьющиеся в странном, изломанном танце фигуры. По виду — туземки. По зеркальной коже струились, плясали огоньки ламп.
«Застряли в музыке, бъются как мухи в паутине»- невольно подумал Арсен, шагая вперед. Еще раз чихнул — вонь дезинфекции смешалась с острым запахом пота. Зарябило в глазах. Танец был резкий, неправильный, больной какой-то. Движения не попадали в ритм, плавные при резких ударах и рваные, взлетающие — под гитарный, густой перелив.
— Что за черт? — рявкнул Арсен, недоуменно повернув голову.
— Что видите, — равнодушно пожал плечами капитан, — жены господина Дювалье изволят развлекаться.
Щелкнул динамик. Хрипло запел певец — сладким, искусственным голосом. Туземки начали подпевать, резко, как по команде. Без смысла, не попадая в такт. Каменные лица, слова — пустая, дежурная пошлость. Дрожащие, испуганные глаза. Ольга внезапно шагнула вперед. Зачем — Арсен вначале не понял. Поймала одну из танцовщиц за руку, дернула — резко, та вскрикнула в голос. И кивнула Арсену — смотри, мол.
На предплечьи танцовщицы красовался выжженный крест — четырехконечный, латинский. Вполне узнаваемый.
— Христиане… — хрипло выговорил Арсен. Непонятно было — вопрос это или нет. Но туземка кивнула вдруг, и начала говорить. Быстро, захлебываясь в словах.
— Наш капеллан должен узнать об этом, — проговорила Ольга. Арсен, соглашаясь, кивнул. Он еще не успел поднять головы, как понял, что только что совершил ошибку.
Большую. Смертельную.
Воздух вскипел над виском, обжег кожу, оставив боль и огненную дугу в глазах. В нос ударил щекочущий, острый запах озона. Беззвучно упала Ольга — как стояла, с места завалилась назад. На виске задымилась дыра сгоревшей, обугленной плотью.
«Лазерный луч, прямое попадание», — отметил краем сознания Арсен, поворачиваясь — мгновенно, как большая дикая кошка. Истошно закричал задетый вскользь капитан.
Забытый Арсеном на миг за спиной татуированный дикарь-помошник выстрелил еще раз. Лазерный луч прошел капитана насквозь, разом оборвав дикий крик. И впустую сгинул, разбился о наплечник брони. Еще один выстрел. В Ольгу, добивающим. Ненужным уже. На голове у Арсена глухим стуком захлопнулся шлем — вытянутый, шипастый шлем брони высшей защиты.
Лязгнул, покидая ножны на поясе, десантный штык-нож — однолезвийный широкий клинок с шипами на обухе. В предплечье ударила винтовочная пуля. Прозвенела, чиркнула, выбив искры из полированной стали и рикошетом ушла в сторону, разнеся вдребезги музыкальный центр. Звук в динамиках захрипел и умолк. Девчонки, взвизгнув, прижались к стенам, попадали на пол, открывая Арсену противника.
Врагов было десять — суровых, плосколицых дикарей с перечеркнутой молнией на лицах. Хорошо вооруженных — воздух вскипел, в броню Арсена ударили еще две пули и пять лазерных лучей. Вспыхнула, зазмеилась по полу ослепительная зеленая молния — нейроплеть. И умерла. Тут же — Арсен одним коротким рывком ушел из-под удара, развернулся и перерубил клинком огненную змею. Лазерный луч разбился о шлем. Новый прыжок, лязг стали и короткий хруст — оператор нейроплети упал с разрубленным горлом. Новый залп.
«Квакхо конке», — звенел в ушах гортанный боевой клич. Дикари дрались с холодной, расчетливой яростью. И бесполезной — лучи лазеров не брали десантную броню, пули звенели впустую, рикошетя от кирасы и шлема. Дважды Арсена сбивали с ног, дважды он поднимался — огромный, страшный, неимоверно-быстрый для своей тяжелой брони. Прямой десантный клинок взлетал и падал в руках, рвал воздух, метался алой от крови рыбкой. Девять взмахов — коротких, быстрых и четко рассчитанных. На десятом Арсен с немым изумлением заметил, что вокруг тишь. Стрельба улеглась, бой умер, вместе с последним из противников.
— Вот тебе и оказали содействие, — ошалело прошептал он, тряся головой. Десантный нож нырнул вниз, лязгнув на прощание о медную оковку ножен. Зашипел сжатым воздухом шлем, откидываясь назад с головы. Из другого конца зала — причитание и мелодичный, тоскливый звук. Убитая Ольга Богомол так и лежала смятым кулем, там где упала в начале боя. Уцелевшие туземки поднимались, собрались вокруг нее в кружок, причитая тоскливыми голосами. Чужая речь звенела, сплетаясь в протяжный, страннный мотив. Арсен решил было — в плач, потом подумал, что в песню. Тоскливую погребальную песнь на чужом языке.
Одна из них поднялась вдруг, заговорила, обращаясь к Арсену. Слов он не понял, знакомыми был только «Патер», «Мария» и еще несколько. А потом перекрестилась в конце. Слева-направо, на латинский манер, торжественным, узнаваемым жестом.
— Все будет хорошо, сестра, — так же торжественно, на полном серьезе ответил Арсен, гадая, как теперь этого добиться.
План в его голове сложился через пару часов, когда все, что могло ходить убралось с проклятого корабля. Домой, на десантный челнок, зависнувший рядом. Освобожденных спрятали в пассажирский отсек, тела убитых вынесли тоже. Ольгу надо было похоронить, капитана и прочих, татуированных — изучить, может найдется зацепка. Живых — разместить благо трюмы челнока позволяли, и успокоить. Экипаж челнока был, по отпускному времени, урезан, работы хватило всем. А потом отработали маневровые, челнок отошел от пустого, брошенного в пространстве, корабля и у Арсена появилось время развалиться за пультом управления челнока и подумать.
Думалось, почему-то, о странных вещах. Вроде «почему я полез в драку с ножом, если уставное «Добро» болталось на поясе?» Арсен на полном серьезе думал об этом минут эдак пять, потом вспомнил чудовищный танец, кресты на руках, дрожащие, испуганные глаза. Махнул рукой и решил, что так было правильно. «Добро», в конце концов, у Арсена казенное а вот ножик — свой. Отцовский, фамильный, с гравировкой на лезвии. Большеглазая, кривая морда с вытянутыми глазами. Надпись — Призрак — по обуху славянской причудливой вязью. Четыре цифры.
Поделиться книгой: