Помоги проекту - поделись книгой:
А вот фрагмент протокола допроса от 30 марта 1986 года:
«Зовут меня Владимир Ильич Ульянов.
В квартирах рабочих на Васильевском острове, за Невской и Нарвской заставами я не бывал. Относительно предъявленных мне рукописей: 1) листок, на котором написано „Рабочее Дело“ и по рубрикам указаны разные статьи; 2) рукопись о стачке ткачей в Иваново-Вознесенске; 3) стачка в мастерской механического изготовления обуви, — отобранных, по словам лиц, производящих допрос, у Анатолия Ванеева, — объясняю, что они писаны моей рукой…; фактических объяснений о рукописях под рубриками 1), 2) и 3) я представить не могу».
Безупречно!
Продумано каждое слово, как и на следующих двух допросах — 7-го и 27 мая 1896 года…
7 мая Ленин тонко пытается выяснить источник сведений жандармов о деятельности «Союза» и заявляет: «По поводу сделанного мне указания на имеющиеся против меня свидетельские показания — объясняю, что не могу дать объяснений по существу вследствие того, что мне не указаны показывающие против меня лица…».
27 мая эта линия опять выдержана: «Так как по поводу предъявленного мне на предыдущем допросе указания, что есть сведения о моих сношениях за границей с эмигрантом Плехановым, мне не сообщено, каковы эти сведения и какого рода могли быть эти сношения, то я считаю нужным объяснить, что эмигрант Плеханов проживает, как я слышал, вблизи Женевы, а я ни в Женеве, ни вблизи её не был и, следовательно, не мог иметь с ним сношений»…
Причём это ведь линия поведения после полугодичной отсидки в одиночке, которая укреплению нервов и выдержки не способствует.
Конечно, дом предварительного заключения — не шлиссельбургский каземат… Заключённого Ульянова навещали мать, специально приехавшая в Петербург, сёстры Анна и Мария, невеста — Надежда Крупская…
Конечно, Ленин имел возможность ежедневно работать — вещь в тюрьме великая! — в том числе над материалами будущего труда «Развитие капитализма в России».
Но тюрьма есть тюрьма.
Запорожец, например, к концу первого года заключения заболел сильным нервным расстройством, позднее обернувшимся душевной болезнью… Побаливал Ванеев — у него началась чахотка. Здесь, в стенах «предварилки», перерезал себе горло осколком стекла инженер Костромин. Мария Ветрова, арестованная по делу Лахтинской типографии народовольцев, в стенах Петропавловской крепости облила себя керосином, подожгла и сгорела[47].
Из такой же, как и у Ленина, одиночки его товарищ по «Союзу борьбы» Михаил Сильвин писал невесте:
А ведь Ленин видел те же стены и хмурое небо, слышал тот же шум дождя. Тюрьма есть тюрьма…
Выручал строгий режим, обязательная гимнастика перед сном. Уже из сибирской ссылки — в письме к матери от 7 февраля 1898 года — Ленин делился тюремным опытом с младшим братом. Дмитрий Ильич, медик-пятикурсник, 7 ноября 1897 года был арестован по делу московского «Рабочего союза» и помещён вначале в одиночку Тверской полицейской части, затем — в «Бутырку» и, наконец, в одиночную камеру Таганской тюрьмы[49].
Мария Александровна написала сыну, что брат в тюрьме начал сдавать, и Ленин подробно инструктирует:
«Нехорошо это, что у него уже за 2 1/2 месяца одутловатость какая-то успела появиться. Во-первых, соблюдает ли он диету в тюрьме? Поди, нет. А там, по моему, это необходимо. Во-вторых, занимается ли гимнастикой? Тоже, вероятно, нет. Тоже необходимо. Я по крайней мере по своему опыту скажу, что с большим удовольствием и пользой занимался каждый день на сон грядущий гимнастикой. Разомнёшься, бывало так, что согреешься даже в самые сильные холода, когда камера выстыла вся, и спишь после этого куда лучше…»
Далее инструкция продолжается несколько забавно, и из неё видно, насколько не в обычае тогда для многих (не для Ленина) были привычные для наших дней гимнастические упражнения:
«Могу порекомендовать и довольно удобный гимнастический приём (хотя и смехотворный) — 50 земных поклонов. Я себе как раз такой урок назначал — и не смущался тем, что надзиратель, подсматривая в окошко, диву даётся, откуда это такая набожность в человеке, который ни разу не пожелал побывать в предварилкиной церкви!
Но только чтоб не меньше 50 подряд и чтобы не сгибая ног доставать рукой каждый раз об пол — так ему и написать…»
А в заключение советов следует ироничное:
«А то ведь эти врачи большей частью рассуждать только умеют о гигиене…»[50]
Пришлось Ленину и ещё раз давать советы подобного рода — уже младшей сестре Марии и зятю — Марку Елизарову, которые были арестованы в ночь на 1 марта 1901 года по делу Московской организации РСДРП.
НЕ ПОЗНАКОМИТЬ читателя с этими советами нельзя — они хорошо показывают подлинного Ленина, и остаётся лишь сожалеть, что при изучении истории КПСС в советских вузах студентов обязывали конспектировать ставших к тому времени историческим памятником «Друзей народа…», а не «тюремные» письма Ленина. Думаю, тогда Ильич представал бы перед потомками намного более интересной и живой фигурой, чем он представлялся и представляется многим.
Вот письмо в тюрьму Марии Ульяновой от 19 мая 1901 года. Ленин тогда уже жил в Мюнхене, занимаясь изданием первой русской социал-демократической газеты «Искра», и писал в Москву:
«…Как-то ты поживаешь? Надеюсь, наладила более правильные режим, который так важен в одиночке? Я Марку писал сейчас письмо и с необычайной подробностью расписывал ему, как бы лучше всего „режим“ установить: по части умственной работы особенно рекомендовал переводы и притом обратные, т. е. сначала с иностранного на русский письменно, а потом с русского перевода опять на иностранный. Я вынес из своего опыта, что это самый рациональный способ изучения языка. А по части физической усиленно рекомендовал ему, и повторяю то же тебе, гимнастику ежедневную и обтирания. В одиночке это прямо необходимо…»
И это не всё! Советы — в той ситуации жизненно необходимые советы человека, который сам пережил подобное, — продолжаются:
«Советую ещё распределить правильно занятия по имеющимся книгам так, чтобы разнообразить их: я очень хорошо помню, что перемена чтения или работы — с перевода на чтение, с письма на гимнастику, с серьёзного чтения на беллетристику — чрезвычайно много помогает… После обеда, вечерком для отдыха, я помню, regelmässig (нем. „регулярно“. — С. К.) брался за беллетристику и нигде не смаковал её так, как в тюрьме. А главное — не забывай ежедневной, обязательной гимнастики, заставляй себя проделать по нескольку десятков (без уступки!) всяких движений! Это очень важно…»
И лишь однажды в письме прорывается горькая тюремная «нота»… И она показывает, какой ценой, какими нервами давались Ленину те несомненные стойкость и бодрость духа и тела, которые он проявил в период заключения. Ленин признаётся сестре:
«Иногда ухудшение настроения — довольно-таки изменчивого (жирный курсив везде мой. — С. К.) в тюрьме — зависит просто от утомления однообразными впечатлениями или однообразной работой, и достаточно бывает переменить её, чтобы войти в норму и совладать с нервами…»[51]
Но в том же письме есть и ещё одно признание, хорошо показывающее подлинного Ленина и его духовное величие, естественно и без усилий с его стороны поднимающее его над средой. Ленин, советуя сестре, как лучше организовать свою жизнь в заключении, пишет:
«Надеюсь, что благодаря этому ты будешь хоть иногда забывать об обстановке, и время (которое обыкновенно в тюрьмах летит быстро, если нет особо неблагоприятных условий) будет проходить ещё незаметнее…»
Для кого-то время
Почему?
Да потому, что оно пролетало для него в постоянной работе ума и души, не забывающих и о сохранении крепости телесной.
Кто-то с молодости, как личность, угасает, ни разу не вспыхнув…
Кто-то — тлеет.
Ленин же всегда ровно горел. И это — не избитое образное сравнение, а точное определение повседневного состояния души Ленина в любых условиях.
ЗАДУМАЕМСЯ вот над чем…
Одновременно с Лениным в «доме скорби» на Шпалерной находились десятки «политических» — сверстников Ленина. И многие из них претендовали, тем более — по молодости, на роль вожаков, лидеров, «теоретиков»… Но кто из них мог похвалиться по выходе из заключения той горой бумаг, которую исписал в тюрьме Ленин, готовя и подпольные листовки (!), и статьи, и материалы для будущей научной работы?
Бумаг в ленинской одиночке было так много, что он с какого-то момента стал засовывать «крамольные» листики в пухлую стопу статистических выписок, резонно полагая, что жандармам при периодических обысках камеры будет лень всю эту стопу пересматривать. Сестра Ленина — Анна Ильинична, вспоминала, что и до тюрьмы, и после брат смеялся: «Нет такой хитрости, которой нельзя было бы перехитрить».
Одна из удачных хитростей пришла во взрослую жизнь из детской игры в «тайны». Ленину, как перенёсшему в прошлом воспаление лёгких (он и за границу-то ездил официально по поводу лечения и действительно лечился в санатории), выхлопотали молоко. И вот он стал — как в детстве, но уже не играя, — писать нелегальные тексты молоком между строк книг, получаемых с воли и возвращаемых обратно. Написанное проявлялось после нагревания на лампе. Наливались «чернила» в маленькие «чернильницы» из чёрного хлеба, которые можно было легко при необходимости проглотить. Позднее Ленин шутил, что как-то ему пришлось за день съесть шесть «чернильниц».
А ведь для всего этого требовалось самообладание, да и мужество — если бы написанные Лениным в камере тексты листовок и т. п. попали в руки следствия, могло запахнуть не предполагавшейся ссылкой, а
Впрочем, Владимир Ульянов недаром зубрил нормы римского права, гражданского права, полицейского права, уголовного права и судопроизводства, сдавая экстерном на кандидата юридических наук! Теперь он, попав в руки политических врагов, был предупреждён и вооружён.
Жандармы это понимали, хотя и не знали ещё, насколько их подследственный опасен для строя, ими охраняемого!
Однако вообще избежать наказания Ленину, как и его товарищам по руководству «Союза борьбы», не получалось. Несмотря на все ленинские «нет», по русской поговорке: «На нет и суда нет» — выйти, конечно же, не могло. По сравнению с «цареубийцами»-народовольцами социал-демократов наказывали, как правило, сравнительно легко, но и по головке не гладили.
Обличающие улики — хотя и немногочисленные — имелись налицо, и 20 января 1897 года было подписано «высочайшее повеление» о высылке, а 13 февраля 1897 года всех руководителей «Союза» осудили на разные сроки ссылки: Малченко — в Архангельскую губернию, Потресова — в Вятскую губернию, остальных — в Восточную Сибирь.
В разные дальние углы Сибири должны были ехать Запорожец, Ванеев, Сильвин, Старков… Мартова, как еврея, загнали в самый северный пункт — в Туруханск, куда в десятые годы XX века сослали Сталина. Эти края были отделены от мира топями и болотами, и всё время ссылки связь с Мартовым поддерживалась лишь письменно.
Ульянову и Кржижановскому, получившим три года под гласным надзором полиции, местом ссылки был назначен достаточно здоровый Минусинский округ Енисейской губернии.
Заболевшего в тюрьме Запорожца временно отдали на поруки родителям, он находился под гласным надзором полиции и в 1905 году, неизлечимо душевнобольной, умер от туберкулёза лёгких — 32 лет от роду.
Для Ванеева, умершего в ссылке тоже от туберкулёза, земля Сибири стала могилой. Остальные выжили и все, кроме Малченко и Старкова, продолжили революционную работу.
Осуждённым было разрешено пробыть перед отправкой в ссылку три дня в столице в семьях: оказались успешными хлопоты матери Мартова перед её знакомым — директором департамента полиции Зволянским. Времени хватило и на два долгих вечерних собрания, и на групповую фотосъёмку ссылаемых руководителей «Союза борьбы за освобождение рабочего класса».
Сейчас это фото знаменито, оно воспроизводится во всех иллюстрированных изданиях о Ленине, и оно действительно выразительно. Но особенно бросается в глаза лицо Ленина. Он и вообще-то редко в молодости на фото улыбается, а тут сосредоточен донельзя — год с лишним одиночки если не ломает, то закаляет.
Вот он и закалился.
И этот его взгляд, зафиксированный фотокамерой в окружении друзей, ничего хорошего врагам не сулил.
И как иначе?
17 февраля 1897 года Ленин выехал из Петербурга в ссылку. Уже его собственная мать выхлопотала сыну разрешение ехать в Сибирь за свой счёт — по проходному свидетельству в распоряжение иркутского генерал-губернатора, а не по этапу. Это было и быстрее, и, главное, неизмеримо удобнее: камеры пересыльных тюрем — не лучшее место ночлега для путешественника.
Сделав разрешённую ему на три дня остановку в Москве, Ленин 22 февраля 1897 года выехал в Красноярск и вечером 8 мая прибыл в село Шушенское Минусинского округа Енисейской губернии.
В этом, удалённом тогда от железной дороги более чем на 600 вёрст, селе в тридцатые — пятидесятые годы XIX века жили ссыльные декабристы 1825 года, здесь же позднее отбывал ссылку знаменитый Михаил Буташевич-Петрашевский (1821–1866). Иными словами — свято место пусто не бывает, и теперь здесь предстояло жить три года «декабристу» 1895 года Ульянову.
А через некоторое время к нему приехала Надежда Крупская — вместе с матерью Елизаветой Васильевной.
Глава 3
Двадцать лет жизни и борьбы: от Шушенского в 1897-м до Цюриха в 1917-м
О ЖИЗНИ Ленина и его молодой жены Надежды Крупской в «шушенской» ссылке в советское время и написано было немало, и знали об этой жизни все, собственно, советские люди.
Сегодня многие молодые ребята в России стараниями ненавистников Ленина (что, вообще-то, тождественно ненависти к России) не очень-то твёрдо знают, кто такой Ленин вообще. Тем не менее на годах ссылки Ленина в Шушенском мы долго останавливаться не будем, хотя о них можно написать отдельную
В своём чувстве к хрупкой, но с роскошной русой косой, Наденьке Крупской, соратнице по «Союзу борьбы», Ленин признался, сидя в тюрьме, — в одном из своих «молочных» писем. Рано осиротевшая, избранница Владимира Ильича родилась в Петербурге в семье революционно настроенного интеллигента Константина Игнатьевича Крупского. Свои позднейшие записки «Моя жизнь» Крупская начала так:
«Я родилась в 1869 году. Родители хотя и были дворяне про происхождению, но не было у них ни кола, ни двора, и когда они поженились, то бывало нередко так, что приходилось занимать двугривенный, чтобы купить еды.
Мать воспитывалась на казённый счет в институте, была круглой сиротой и прямо со школьной скамьи пошла в гувернантки.
Отец Крупской был честным и справедливым человеком и, получив место уездного начальника в русской Польше, вскоре по доносу был уволен, судился, но был оправдан сенатом лишь незадолго до смерти. Жизнь, что называется, особо не задалась — с житейской точки зрения. Но жили муж и жена Крупские дружно — и друг с другом, и с дочерью. После смерти отца мать и дочь уже не расставались до смерти матери.
В 1890 году Надежда вступила в студенческий марксистский кружок, а затем — в группу Михаила Бруснева (1864–1937), создателя одной из первых российских социал-демократических организаций, куда входило до 20 рабочих кружков.
Окончивший в 1891 году столичную «Техноложку» — Технологический институт, Бруснев был в своё время личностью знаменитой, яркой и боевой. Во время похорон публициста И. В. Шелгунова он организовал первую в России маёвку, успешно объединял кружки в Москве, Туле, Нижнем Новгороде, вёл борьбу с народовольческими идеями, сотрудничал с группой Плеханова.
В апреле 1892 года Бруснева арестовали. Приговор для социал-демократа оказался суровым, и после нескольких лет одиночного заключения и десятилетней ссылки Бруснев от активной политической деятельности отошёл. Не исключаю, что именно пример расправы с ним способствовал в будущем решению Ленина создавать основную организационную базу партии за рубежом.
Вне сомнений, Крупская испытывала сильное влияние Бруснева — он умел увлечь молодых, — и арест старшего товарища её от революции не оттолкнул. С 1891 года Крупская работала в вечерне-воскресной Смоленской школе для рабочих за Нарвской заставой, а в 1898 году была арестована и осуждена по делу ленинского «Союза» на три года ссылки в Уфимскую губернию. Но сразу же стала хлопотать о замене места ссылки на Шушенское, поскольку Ленин просил приехать к нему и стать его женой.
Крупская ответила: «Ну что ж, женой так женой…». Потом над этим полушутливым ответом оба не раз смеялись.
О юной Крупской есть интересные воспоминания известной общественной деятельницы масонского толка Ариадны Владимировны Тырковой-Вильямс (1869–1962), впоследствии белоэмигрантки. Тыркова пишет: «…три основоположника русского марксизма, М. И. Туган-Барановский, П. Б. Струве и В. И. Ульянов были женаты на моих школьных подругах. У всех троих была крепкая, дружная, устойчивая семейная жизнь…»[52].
Одной из гимназических подруг и была Крупская.
Надежда Константиновна приехала в Шушенское с матерью Елизаветой Васильевной в начале мая 1898 года, и тут со свадьбой вышла заминка. Крупской же было поставлено условие: или немедленное замужество, или отправка обратно в Уфу. Однако для венчания требовался так называемый статейный список ссыльного, а «список» Ленина затерялся. Ещё до приезда будущей жены Ленин писал 7 февраля 1898 года матери:
«Анюта (старшая сестра. — С. К.) спрашивает — когда свадьба и даже кого „приглашаем“?! Какая быстрая! Сначала надо ещё Надежде Константиновне приехать, затем на женитьбу надо разрешение начальства — мы ведь люди совсем бесправные. Вот тут и „приглашай“!..»[53]
К счастью, всё плохое имеет не только начало, но и конец — список нашёлся, и 10 июля сыграли скромную свадьбу. И жизнь пошла, вообще-то, неплохая, да и местность оказалась вполне здоровой.
Сразу по приезде — 10 мая 1898 года — Крупская написала будущей свекрови письмо, начинавшееся бодро:
«Дорогая Марья Александровна! Добрались мы до Шушенского, и я исполняю своё обещание — написать, как выглядит Володя. По-моему, он ужасно поздоровел, и вид у него блестящий сравнительно с тем, какой был в Питере. Одна здешняя обитательница полька (жена ссыльного И. Л. Проминского. — С. К.) говорит: „пан Ульянов всегда весел“. Увлекается он страшно охотой, да и вообще тут все завзятые охотники, так что скоро, надо думать, буду высматривать всяких уток, чирков и т. п. зверей…»[54]
И через тридцать лет Крупская вспоминала:
«Так живо встаёт перед глазами то время первобытной цельности и радостности существования. Всё какое-то первобытное — природа, щавель, грибы, охота, коньки, тесный, близкий круг товарищей — ездили на праздники в Минусинск, совместные прогулки, пение, совместное какое-то наивное веселье, дома — мама, домашнее первобытное хозяйство, полунатуральное, наша жизнь — совместная работа, одни и те же переживания, реакции: получили Бернштейна, возмущаемся, негодуем и т. д.»[55].
Крупская достаточно часто писала и свекрови, и обеим золовкам, и письма Крупской из ссылки не просто интересны и полны чисто «крупского» мягкого юмора. Именно они рисуют картину жизни в Шушенском наиболее полно и достоверно, а при этом рисуют ярко, с многими деталями, включая привязанность к Ленину его охотничьей собаки Дженни и т. д.
Сама Крупская в одном из писем, от 14 октября 1898 года, признавалась, что
Вот благодаря этой отнюдь не пустяковой «пустяковине» мы и имеем возможность хорошо представить себе ульяновское житьё-бытьё в шушенском захолустье. Это житьё было не всегда простым, но всегда дружным, с готовностью и Ленина, и Крупской, и тёщи весело и беззлобно подтрунить как над житейскими казусами, так и друг над другом.
ВПРОЧЕМ, «первобытные» радости были всё же лишь разрядкой, особенно — для Ленина. Все три года ссылки в Шушенском были заполнены прежде всего работой. Ленин тогда написал ряд статей и трудов, но выделяется здесь, конечно же, капитальный труд «Развитие капитализма в России». Это фундаментальное исследование «потянуло» бы по нынешним временам не на одну докторскую диссертацию и потребовало от автора огромных затрат времени и энергии. Без всякого интернета Ленин обработал и проанализировал гору материала. В книге только упоминается и цитируется более 500 различных источников: книг, сборников, исследований, обзоров, статей, а фактическое число использованных источников было ещё больше.
«Развитие капитализма» вышло в марте 1899 года в Петербурге в издательстве М. И. Водовозовой под псевдонимом «Владимир Ильин» тиражом в 2400 экземпляров и быстро разошлась по цене в 2 рубля 50 копеек за экземпляр. До Ленина книга дошла в мае 1899 года, когда до окончания его ссылки оставалось чуть более полугода.
С бытовой стороны жизнь в Шушенском была устроена так, что не будет преувеличением сказать: ссылка пошла Ильичу на пользу. Он окреп, отъелся — поскольку пища была простая, но здоровая, много гулял, купался, охотился. А регулярная работа над книгами и статьями вводила режим дня в строгие рамки, что тоже было неплохо.
Но ошибётся тот, кто скажет — а сейчас хватает и таких, — что царизм-де устроил Ленину что-то вроде трёхлетнего курорта. Как говаривали позднее: «Лучше Северный Кавказ, чем Южный Сахалин», и Енисейская губерния в числе курортных зон тоже не числилась. Далеко не все ссыльные с этого «курорта» возвращались!
А Ленин жил в Шушенском здоровой жизнью потому, что он всегда жил здоровой жизнью — и тогда, когда к тому была возможность, и даже тогда, когда возможности к тому были крайне ограниченными, как вот в тюрьме, например. В отличие от многих своих «интеллигентных» современников, он любил физическую активность и тем более охотно поддерживал спортивную форму, что понимал: хорошая форма — основа высокой работоспособности. В письме Марии-«Маняше», писанном 24 декабря 1894 года из Петербурга в Москву, старший брат мягко, но вполне определённо выговаривал сестре:
«Основательно ли гуляешь теперь? Вероятно, нет. Почему бы тебе не кататься на коньках? Ты скажешь опять: „скучно“. Да ведь нельзя доводить себя до такой слабости: „весёлого“ тут ещё меньше. Надо себя заставить»[56].
А в одном из первых писем матери и сестре Анне из Шушенского он 25 мая 1897 года сообщал:
«Живу я… недурно, усиленно занимаюсь охотой, перезнакомился с местными охотниками и езжу с ними охотиться. Начал купаться (в мае в Сибири! — С. К.) — пока ещё приходится ходить довольно далеко, версты 2 1/2, а потом можно будет поближе, версты 1 1/2. Но для меня все такие расстояния ничего не значат, потому что я, и помимо охоты и купанья, трачу большую часть времени на прогулки. Скучаю только по газетам…»[57]
Здесь всё ясно — после «одиночки» на Шпалерной, после напряжённых последних лет нелегальной работы можно на время и расслабиться. Но уже вскоре были получены газеты и книги, и час «потех» уступил место времени дел…
Ленину нигде и никогда не было скучно. Мало того, что он умел занять себя, причём не занятием ради занятия, а большой и важной работой, он ведь всегда имел в своём распоряжении такого содержательного и глубокого собеседника, как Владимир Ульянов.
И поговорить им всегда было о чём.
Было о чём и подумать — посреди енисейских просторов…
Но человек — существо общественное, и хорошо, когда есть с кем перемолвиться словом. Как говорится: одиночество — хорошая вещь, особенно когда об этом есть кому сказать… До приезда Крупских «общение» Ленина ограничивалось — кроме обычных житейских контактов с местными жителями — ссыльным рабочим-финном Оскаром Энбергом, который был человеком неплохим, но, увы, не чуждым рюмки… Общался Ленин ещё и со ссыльным же семейным поляком Проминским, жившим с женой Доминикой и шестью детьми.
Негусто.
После приезда невесты и тёщи всё изменилось: в доме постоянно прописались весёлое подшучивание, уютные беседы, ощущение полноты жизни — наперекор всему.
Поделиться книгой: