Гарри Тюрк. Дьенбьенфу (документальная повесть)

17 марта, в середине дня, когда дождь в Ханое закончился, и над Дьенбьенфу тоже установилась ясная погода, Коньи сел в «Дакоту» и полетел в крепость. Он хотел сам увидеть происходившее там перед тем, как принимать дальнейшие решения.

Генерал сидел рядом с пилотом, пока под машиной скользила долина, коричнево-черный ландшафт, размякший от весенних дождей, перекопанный взрывами, где повсюду лежала сгоревшая и разбитая военная техника, обломки самолетов, брошенные парашюты.

Коньи мог видеть, что главная ВПП обстреливалась. Маленькая полоса на юге, возле «Изабель» была перекопана воронками. Здесь могли сесть разве что вертолеты, но они из-за малой скорости полета были прекрасной целью для зениток вьетнамцев. Как раз в этот момент эскадрилья транспортников сбрасывала с большой высоты грузы на парашютах. Большие белые грибы касались земли, и летчик сухо заметил: – Там куда они падают, наших давно уже нет. Морфий и белый хлеб для Вьетминя. Дорогая война...

Он сделал круг и, повинуясь указаниям Коньи, начал подлет с севера к большой взлетной полосе. Но как только он спустился, мимо кабины внезапно пронеслись дымные следы от снарядов 37-мм зениток. Пришлось снова подниматься. Внизу он уже не смог увидеть контрольную башню, регулировавшую движение на ВПП. После прямого попадания она была разрушена.

- Здесь уже никто не сможет приземлиться, – констатировал пилот. Коньи согласился с этим. Пока они кружили, появилась цепь американских В-26 и начала поливать напалмом склоны, где предположительно прятались пушки Вьетминя. В небо поднялись столбы черного густого дыма, пламя лизало влажные корни деревьев, разгорался огонь. Но там, где бушевал пожар, было удивительно тихо. Коньи никак не мог избавиться от подозрения, что таким путем нанести серьезный ущерб противнику не удастся.

Потом летчик обратил его внимание на траншеи. От павшего опорного пункта «Беатрис» и от сотни других позиций у подножья холмов солдаты Народной армии рыли траншеи по направлению к двум главным внешним бастионам на восточном фланге – «Доминик» и «Элиан», каждый из которых сам состоял из целой системы бункеров и стрелковых ячеек.

Уже по прилагаемым противником усилиям было видно, что он планирует правильное окружение. Завершающие участки траншей нельзя будет атаковать с воздуха по той причине, что они будут уже слишком близко к своим войскам. С «Габриель», холма Док-Лап, траншеи тоже уже шли на юг зигзагообразным курсом. Было похоже, что их следующей целью на севере будет «Югетт», прикрывавшая главную взлетную полосу с северного направления, а в этом же направлении находилась последняя большая укрепленная линия перед командным бункером де Кастри.

- Как муравьи, – проворчал пилот.

Генералу Коньи не понравилось это сравнение. Ведь эти солдаты очень упорно работали не только, чтобы спасти свою жизнь под землей, но ради того, чтобы выйти на удобные позиции для прыжка к горлу их врага. Коньи восхищался их решительностью. Слишком долго этих людей недооценивали.

Он бросил еще один взгляд на построенные французскими солдатами в Дьенбьенфу блиндажи и окопы – даже поверхностный осмотр показывал, что удобство при рытье окопов сейчас мстило за себя под безжалостным артогнем противника. Мстило погибшими и ранеными, которых Коньи даже с такой высоты мог увидеть лежащими рядами на размокшей земле.

Он узнал, что в Дьенбьенфу уже нет дерева для гробов. С тех пор как вывоз погибших самолетами стал слишком рискованным, их хоронили прямо здесь завернутыми в брезент от палаток. Ряды тяжелораненых в лазарете по указаниям главного врача ежечасно осматривались в поисках умерших, а также неизлечимых, которых с помощью морфия избавляли от дальнейших земных страданий.

Генерал Коньи был достаточно умен, чтобы знать, что это совсем не та война, которую преподают профессора военной академии Сен-Сир. Нет, это революция, восстание всего народа. Тут не имеют никакого значения старые представления, привычные масштабы. Вьетнамцев уже ничто не могло отвлечь от идеи самостоятельности и независимости. Может быть, причиной даже были идеи Французской революции, которые здесь так быстро стали своими? Чем в таком случае смогут помочь танки, артиллерия, напалм?

- Летите назад, – приказал он пилоту.

Если бы Коньи мог узнать содержание обращения, переданного главнокомандующим Народной армией генералом Во Нгуен Зиапом своим войскам, он лучше понял бы ту силу духа, которая вдохновляла солдат, рывших бесчисленные траншеи. Зиап писал: – Уже долгое время противник все еще старался обмануть мировое общественное мнение в отношении происходящих у нас событий. Но ему это уже не удается. Таким образом, противник признал, что если над укреплениями Дьенбьенфу поднимется знамя Демократической республики Вьетнам, то в положении Индокитая произойдут огромные изменения, которые окажут влияние на всю Юго-Восточную Азию...»

Не было сомнений, что люди с красными жестяными звездочками на тропических шлемах были полны решимости добиться именно этих изменений. Кто же теперь смог бы их остановить?

Коньи приказал побыстрее десантировать оставшиеся подразделения обоих парашютных батальонов, сбрасывать новые орудия, пулеметы, боеприпасы и провиант над заблокированной крепостью. И днем, и ночью.

Он наседал на Наварра, пока тот не пообещал ему добиться поддержки у 7-го флота США, который выделил бы дополнительные самолеты, способные при любой погоде, за исключением очень низкой облачности, бомбить и поливать напалмом горы вокруг Дьенбьенфу.

Ночи над крепостью освещались зеленым светом осветительных бомб, сбрасываемых с пролетавших на большой высоте «Дакот». Но все равно – снаряды Вьетминя по-прежнему взрывались на территории крепости.

- Избавьте меня от нее! – выругался Коньи, когда в Ханое ему сообщили, что Поль Буржад, «секретарша» полковника де Кастри хочет встретиться с ним и поговорить об ее дальнейшем использовании. – Я не хочу ее видеть! Отправьте ее в Сайгон, к Наварру. Пусть ему жалуется. Не я придумал эту Дьенбьенфу, в которой сейчас маринуется ее миленок! Это был Наварр, так что пускай он с ней и разбирается!

ОПЕРАЦИЯ «ГРИФ»

- Не будем ходить вокруг да около, – сказал министр обороны Плевен начальнику Генерального штаба Полю Эли. – «Габриель» и «Беатрис» пали так быстро, что у де Кастри не было времени даже подумать об «Анн-Мари», которую атаковали следующей.

Он задумчиво посмотрел на карту, показывающую укрепления Дьенбьенфу. Около него молча стоял начальник Генштаба, все еще не преодолевший свой шок.

Плевен был в ярости. Он чувствовал, что его опасения, которые он до сего дня скрывал от военных, сейчас сбываются. Крепость не сможет отразить решительный штурм вьетнамцев. Плевен следил за всеми поступающими сведениями. Он знал, что разбиты уже два батальона, запасы боеприпасов тают так же быстро, как и запасы топлива. А после разрушения главной ВПП пополнить их путем сброса на парашютах уже не удастся. Уже сегодня больше половины сбрасываемых грузов либо попадает на ничейную землю, либо достается вьетнамцам, потому что пилоты боятся зенитного огня и сбрасывают грузы с большой высоты, не в силах обеспечить нужную точность.

Министр знал и численность личного состава в Индокитае. Наварр еще сможет забрать один или два батальона с других мест дислокации, но даже если он немедленно перебросит их в Дьенбьенфу, это уже не сможет переломить ход событий.

Плевен рассматривал фотографии, доставленные из крепости. Его не покидало неприятное чувство, что однажды ему придется ответить за то, что там происходит: погибшие неделями не могу быть похоронены из-за беспокоящего огня противника, раненые рядами лежат в грязи, прикрытые от дождя лишь брезентом от палаток, и умирают один за другим. Все больше орудий выходят из строя, половина танков уже не боеспособна. Слово «хаос» было бы очень мягким для обозначения того, что творилось в котле Дьенбьенфу.

- Мы сделали ошибку, поддавшись на иллюзии Наварра, – сказал он. Затем предложил Эли сесть и сам уселся в кресло у своего письменного стола.

Начальник Генерального штаба был не только знаком с коварством войны в Индокитае, он хорошо ориентировался и в том, что касалось личностей служивших там командиров. Наварр не принадлежал к числу его любимчиков. Эли даже незаметно попытался не допустить его назначения в Сайгон, но ему этого не удалось. Похоже, теперь он потребовался Плевену, чтобы спасти то, что еще можно спасти. А имеет ли это смысл?

Он заговорил в первый раз с того момента, как Плевен принял его: – Вы думаете об отзыве Наварра, господин министр?

- Нет, Плевен не хотел, чтобы Наварр так легко отделался. Пусть расхлебывает кашу, которую сам заварил.

- Я думаю совсем о другом, – объяснил он сдержанному Эли, дипломатические способности которого он так высоко ценил. Но сначала он взял с Эли слово, что тот никому не скажет ни слова о том, что будет обсуждаться сейчас в кабинете министра. – Вы припоминаете последние дебаты в парламенте по вопросу Индокитая?

- Очень хорошо помню, – ответил Эли. – Это тогда этот радикально-социалистический депутат Мендес-Франс прямо обвинил правительство в том, что оно постепенно продает Индокитай американцам. Он говорил о военных поставках, получаемых нами в кредит, и о миссии связи США во Вьетнаме...

Плевен кивнул. – Противоречивый человек. Выступает против де Голля, но во всем, что касается сотрудничества Франции и США стоит на таких запутанных позициях, что его самого можно посчитать голлистом. В Европе он за, в Индокитае – против...

Эли заметил: – При этом, конечно, он высказал те же опасения, которые разделяет и значительная часть наших собственных командиров в Индокитае!

- Я знаю. Мендес-Франс не только противоречивый человек. Он политик с превосходным политическим чутьем. Он буквально унюхивает подсознательные настроения людей, которые почти никогда не высказываются открыто. Вот тут мы дошли до момента, касающегося лично вас, Эли. Я посылаю вас в Америку. Вы уже знакомы с адмиралом Артуром Рэдфордом, с которым у вас назначена встреча, председателем Объединенного комитета начальников штабов. Влиятельный человек. Многолетний сотрудник американского главнокомандующего в Корее Дугласа Макартура. Это он обещал поддерживать нас в Индокитае до последнего. Но при этом в собственных правительственных кругах он сталкивается с опасениями, что полномасштабное американское вмешательство сможет спровоцировать вступление китайцев в войну в Индокитае, как это было в Корее...

- Мне знаком этот аргумент, – заметил Эли. – Я считаю его неправильным.

- Поэтому я отправляю вас в Вашингтон, друг мой, – ответил Плевен. – Вы – тот человек в наших кругах, который не связывает с решительно возросшей американской помощью опасения того, что Франция потеряет свои колонии в Индокитае в пользу США. Я думаю, это база, на которой можно вести переговоры с адмиралом Рэдфордом об увеличении такой помощи.

- И что, господин министр, вы понимаете под решительным увеличением?

Плевен не торопился с ответом. Но затем решился на полную откровенность: – Все, Эли. Мы потеряем Дьенбьенфу, а с нею и весь Индокитай, если не вмешаются американцы. Сами мы не справимся. А из-за серьезности положения я понимаю под решительным увеличением помощи не только самолеты и боеприпасы. Я имею в виду транспорты с войсками, артиллерию, парашютистов, бомбардировщики В-29. Вплоть до атомной бомбы по тыловым областям Хо Ши Мина!

Поль Эли не в первый раз отправлялся на другой берег Атлантики. Со времени его последнего полета прошла лишь пара месяцев. Тогда он консультировался с Рэдфордом, следует ли бояться вмешательства Китая, если в Дьенбьенфу действительно произойдет решающая битва, в которой Вьетминю переломают хребет.

Рэдфорд успокаивал его. Не было ни малейших признаков, что китайцы готовы напрямую вмешаться в конфликт.

Рэдфорд тогда не сказал, что он считает очень опасной затеей саму идею устроить генеральное сражение в котле окруженной горами долины, удаленной от всех тыловых центров. Начиная с президента и до начальников штабов видов вооруженных сил, все были едины во мнении, что французам нужно будет пойти на уступки. Поэтому следует подождать. А потом, естественно, придет время США.

«Констеллейшн» был наполовину пуст. Чтобы не привлекать излишнего внимания, Эли летел на обычном рейсовом самолете. Единственной льготой было то, что ему предоставили место в салоне первого класса, где кроме него был лишь один пассажир – американский кинопродюсер. Продюсер читал все газеты подряд, пока в буквальном смысле слова не уснул, опустив голову на первую страницу «Таймс».

В Вашингтоне адмирал Рэдфорд, широкоплечий великан, с рыжими волосами, вырывающимися из-под морской фуражки, встретил своего французского гостя уже на взлетном поле. Адмирал, один из тех военных, которые никогда не упускают случая показать свою власть, дал своему адъютанту бумаги француза и приказал: – Займитесь!

Затем он провел Эли через VIP-терминал, причем успел сообщить, что в баре этого зала ожидания для важных лиц хоть и есть коньяк, но не настоящий французский. А французский был уже приготовлен для гостя в служебном кабинете адмирала.

Рэдфорд был ближайшим доверенным лицом генерала Макартура до смещения последнего. Он командовал 7-м флотом США и был неофициальным советником президента Эйзенхауэра по вопросам, касающихся Азии. Именно он еще два года назад предсказывал Эйзенхауэру, что французы не смогут удержаться в Индокитае. Из этой оценки возникли первые выводы касательно поведения США в складывающейся там обстановке. Была продумана трезвая стратегия, предусматривающая уход французов из северной части Вьетнама, которую оставят во власти Вьетминя, а вот богатый Юг Вьетнама должны были взять в свои руки США. Либо по частям, в качестве оплаты за военную помощь или как в военном и политическом смысле «ничейную землю», когда французы выкинут белый флаг. В любом случае, и Эли не мог этого почувствовать, роли в этой игре были распределены заранее. Француз не разглядел эту тактику.

- Итак, – сказал Рэдфорд, когда они, наконец, разместились в уютном кабинете адмирала с заранее приготовленным коньком, – мне не нужно вам напоминать, что я сторонник радикальных решений. Если бы дело касалось меня одного, я бы и в Корее расправился бы с китайским вмешательством с помощью пары атомных бомб на Манчжурию и тотальной блокады китайских портов. Но президент принял иное решение. Что же касается Индокитая, мой дорогой Эли, то мое мнение вам известно: «Каждое отступление означает успех коммунизма и принесет неисчислимые беды свободному миру». Мы очень высоко оцениваем то, что делают французы в Индокитае. Когда Америка была вынуждена из-за противостояния мирового общественного мнения пойти в Корее на гнилой компромисс, вместо того, чтобы всеми силами защищать свое дело, в наших военных кругах укрепилась готовность рассматривать нашу кампанию Франции в Индокитае как поддержку наших собственных усилий в Азии. Это значит, что мы можем помочь вам любым образом. Перейдем к делу без промедления. Где и как мы должны вмешаться?

22 марта Эли нанес несколько частных визитов в Вашингтоне, заполнивших всю первую половину дня. Он не знал, что в это же время адмирал Рэдфорд консультировался с президентом Эйзенхауэром. Встречу с Эли президент назначил на вечер. За оставшееся до встречи время Рэдфорд объяснял Эйзенхауэру: – Они хотят практически все, мистер президент. Орудия, танки, боеприпасы, солдат. У них уже силы на исходе. Мы должны послать самолеты и бомбы, напалм, весь арсенал!

Эйзенхауэр задумался. Ситуация достигала апогея, несомненно. А французы совсем ослабли и стали податливыми.

- Солдаты? – спросил Эйзенхауэр с сомнением в голосе.

Тот спокойно кивнул: – Я не думаю, что нам следует изменить свою позицию, что касается этого момента. Как бы то ни было – нужна гибкость. Этот человек прибыл по поручению министерства обороны…

Эйзенхауэр, еще не совсем здоровый и склонный в последнее время к жесткому цинизму, когда речь заходила об ошибках военных союзников, недружелюбно прорычал: – Полная чепуха – отправить большую часть своего экспедиционного корпуса в окруженный горами котел и ждать там нападения врага! Я еще много месяцев предсказывал, что враг придет! И будет стрелять со всех холмов. Но этот посол месье Бонне заверил меня, что Наварр как раз и ищет такого сражения. Вот, теперь он его получил. Прошло всего двадцать четыре часа, и вся уверенность французов в своей победе улетучилась ко всем чертям! Новички!

Когда президент немного успокоился, Рэдфорд заметил: – Мистер президент, среди нашего народа есть определенные антикоммунистические течения. Достаточно вспомнить сенатора Маккарти... Это нужно учитывать!

- Ну, хорошо, учтем и это. Согласимся увеличить им помощь, это всегда хорошо действует на публику. Кроме того, избавимся от гор нашего металлолома. Но – есть ведь и другие течения, дорогой Рэдфорд. Как мы с ними справимся?

- Ими займется госсекретарь Даллес, – ответил Рэдфорд. – Тут все оговорено. Утром он встречается с Эли.

Эйзенхауэр подчеркнул: – Я хочу, чтобы создалось впечатление, что мы помогаем. При этом не нужно слишком раздражать китайцев. И Советы тоже. А у Даллеса должны быть совершенно свободные руки, чтобы воспользоваться любым шансом, который откроется для нас после этой неизбежной Женевской конференции. Мы возьмем в свои руки французское наследство, не выкручивая руки французам. Так должно будет все это выглядеть. И, Рэдфорд, имейте в виду: Дьенбьенфу вскоре исчезнет с первых страниц газет. И тогда нам будет выгоднее, чтобы с нашей стороны не последовало ничего такого, что попало бы на первые полосы. Надолго. Мы поняли друг друга?

Когда через пару часов президент принял полного надежд Эли, он сначала терпеливо выслушал все, что было у француза на сердце. Затем вызвал к себе Рэдфорда и в присутствии Эли поручил ему увеличить военно-техническую помощь, поставки техники, оружия и провианта, в том числе разборных орудий, а также значительно расширить предлагаемые услуги авиатранспорта, «до желаемой нашими французскими союзниками границы».

Наконец он проронил пару слов о борьбе с коммунизмом во всем мире, в которой Франция играет сейчас решающую роль, и похвалил французского солдата, защищающего в Дьенбьенфу интересы свободного мира.

Сам Эли, знакомый со статистикой о личном составе экспедиционного корпуса, с определенной иронией думал о том, что наряду с французскими колониальными частями очень большую часть солдат в Дьенбьенфу составляют войска Иностранного легиона, перекати-поле со всей Европы. Эли было знакомо и количество французских солдат в Индокитае, воевавших в немецкой дивизии Ваффен-СС «Шарлемань» («Карл Великий») или входивших во внутренний «Легион французских добровольцев против большевизма». Для мистера Джозефа Маккарти это, возможно, могло бы стать даже рекомендацией. Но напоминать об этом Эйзенхауэру, воевавшему против немцев, вряд ли стоило. В любом случае, француз покинул Белый дом в хорошем настроении. Он не догадался, что его подвергли «контрастному душу». Не догадался и на следующее утро, когда его принимал министр иностранных дел Джон Фостер Даллес.

Если Эйзенхауэру удалось изобразить на лице радостную улыбку, делая гостю ничего не стоящие обещания, то госсекретарь Даллес, напротив, сделал все, чтобы француз понял, что в его лице имеет дело с ворчливым, желающим поскорее отделаться от надоедливого посетителя чиновником.

Он уставился на француза сквозь стекла очков, и в ходе разговора дал ему понять, что ему совершенно все равно, что происходит в котловине Дьенбьенфу. Закончил он замечанием: – Вы мне очень помогли понять эти сложные проблемы, месье Эли…

Затем он прочел французу длинную лекцию о том, что в Соединенных Штатах после неудачной войны в Корее нет большого воодушевления по поводу французской войны во Вьетнаме. Даллес не врал, это действительно было так. Он напомнил, что колониальные войны сталкиваются с все большим неприятием общественности во всем мире. Поэтому он со своей стороны может лишь посоветовать Франции закончить ту войну, предоставив бывшим колониям определенную независимость. Если будет принято иное решение, то мировая общественность еще сильнее будет настроена против Франции, а это ни к чему хорошему не приведет.

Когда Даллес заметил, что Эли смущен, он как бы смягчился и сообщил, что совсем иначе было бы положение, если китайцы или русские напрямую вмешались бы в конфликт. В таком случае американское вмешательство было бы более чем вероятным. Так что, хотя он чувствует с Францией внутреннюю солидарность, внешняя политика – дело жесткое. Поэтому он просит простить его за то, что он говорил так откровенно.

Эли воспользовался паузой в словоизлияниях американца, чтобы вежливо распрощаться.

Он еще не покинул министерство, как Даллес позвонил Рэдфорду: – Займитесь им дальше!

Председатель Объединенного комитета начальников штабов не терял времени. Как только Эли вернулся в свой «люкс», он нашел там записку: завтра, 25 марта, вас ждут с визитом в Пентагоне. Конкретных предложений по военной поддержке на столе не было.

- Генеральный штаб ВВС только что получил разрешение на отправку наших С-119 для сбрасывания напалма на осаждающих Дьенбьенфу вьетнамцев. Как вы знаете, каждый самолет такого класса может взять до 6 тонн этой зажигательной смеси. Это должна быть довольно существенная помощь…

Рэдфорд не отметил, что этот напалм был из остатков времен Корейской войны. Срок его годности истекал, а Франции пришлось платить за него долларами по полной стоимости. Но еще перед тем, как начальник французского Генштаба поблагодарил его, сделал еще одно предложение: – месье Эли, вы знаете, что наше стратегическое авиационное командование разместило на авиабазе Кларк-Филд на Филиппинах достаточно много бомбардировщиков В-29. ВВС смогли бы совершать ковровые бомбардировки тыловых областей Вьетминя в достаточно напряженном темпе. ВМС могут предоставить около трехсот истребителей с авианосцев для сопровождения бомбардировщиков. Кроме того, с нашей стороны рассматривается и возможность использования того, что политики называют «большой дубинкой»…

Таким эвфемизмом обозначалась атомная бомба. Эли слушал с все большим вниманием. Смогли бы военные преодолеть возражения политиков? Когда Рэдфорд замолчал в ожидании и вопросительно взглянул на него, француз осторожно спросил: – Стоит ли за этим предложением и правительство США?

Рэдфорд увернулся от прямого ответа так умело, что у Эли не возникло никаких подозрений. Он сказал: – Для проведения этой акции, которую мы назвали операцией «VULTURE» («Гриф»), необходимо лишь, чтобы французское правительство обратилось к нам с официальной просьбой.

Начальник Генерального штаба поторопился вернуться в Париж с эти очень радостным известием. Перед комиссией из министров и военных он доложил о нем. Против ожидания, Эли столкнулся с осторожной и сдержанной реакцией.

Многим из присутствующих показалось неумным создавать «свершившиеся факты», сбросив атомную бомбу на Вьетнам перед самой мирной конференцией по Индокитаю. Другие, напротив, опасались, что Дьенбьенфу будет потеряна, если не нанести превентивный удар по противнику. Обсуждение закончилось, однако, предложенным Плевеном компромиссом. Перед решением об официальной просьбе к США нужно получить мнение главнокомандующего Наварра.

Личный секретарь Поля Эли, полковник Раймон Броон, немедленно вылетел во Вьетнам. Он был доволен, что хоть на пару дней вырвался из дьявольского котла Парижа, где одна антивоенная демонстрация сменяла другую, где представители студентов, рабочих, женских организаций все громче требовали прекращения грязной войны в Индокитае.

В Сайгоне полковник, прибывший с важной миссией, узнал, что Наварр сейчас находится в Ханое. Он сел на первый же самолет и через два часа оказался в метрополии Тонкина, где как раз произошел очень жесткий спор между Наварром и Коньи. Коньи в глаза сказал Наварру, что то, что главнокомандующий устроил в Дьенбьенфу, было полнейшим бредом, на что Наварр ответил ему пощечиной.

Постепенно накапливающаяся взаимная неприязнь двух самых высокопоставленных французских офицеров в Индокитае вылилась в этот столь резкий взрыв, потому что Коньи получил из Дьенбьенфу ужасное сообщение, которое Наварр отбросил как маловажное. Наварр все еще жил в мире иллюзий, о которых практик Коньи говорил, что они попахивают шизофренией.

За сутки до того подразделения Вьетминя провели первые атаки против обоих укрепленных пунктов – «Элиан» и «Доминик» на восточном фланге, и некоторые форты внутри обеих важных укрепленных систем были захвачены вьетнамцами. Коньи понял, что атаки Вьетминя направлены на то, чтобы полностью взять под свой контроль левый берег реки Нам-Юм. «Элиан» и «Доминик» были самыми мощными укреплениями на этой обращенной к востоку стороне крепости. Если они падут, противник получит по всему берегу свободное поле для обстрела центральных укреплений. Поэтому Коньи, который в определенной мере уже разгадал суть тактики Вьетминя, стремившегося разбить систему обороны крепости по кускам, предчувствовал неотвратимое поражение. И он не скрыл это свое мнение, докладывая Наварру о ситуации.

Наварр просто отмел опасения Коньи, сказав: – Никакой паники! Что такого произошло? С «Доминик» и «Элиан» дезертировали пара взводов плохо управляемых марокканцев и алжирцев и позволили врагу легко добиться некоторых успехов. Как можно представлять это как катастрофу!

Коньи буквально закричал в ответ, что эта оценка настолько глупа, что он не хотел бы служить под началом командира, который высказывает что-то подобное.

Как раз в ходе этого спора внезапно появился полковник Броон. Без долгих проволочек он сразу огласил Наварру запрос из Парижа, считает ли он необходимым и целесообразным попросить американцев о решающей помощи. Что означала операция «Гриф» Броон объяснил в деталях: атомные удары по тыловым областям Вьетминя и по концентрациям их войск севернее и восточнее долины, на безопасном для окруженных французских войск расстоянии.

Коньи покачал головой и вышел из кабинета. Наварр был в ужасе. Он оказался перед лицом сложнейшего решения. Ясно, что за все, что произойдет потом, политики сделают козлом отпущения именно военного. Ему придется принять основное решение, и он же окажется потом во всем виноватым. Наварр не догадывался о той хитрой игре, которую начало американское правительство. Тем не менее, он отверг американское вмешательство в том виде, в каком описал его Броон. Наварр почувствовал, что стоит ему дать согласие, как ему тут же придется поделиться своей властью главнокомандующего с американским партнером. У него были другие идеи, и он живо описывал полковнику Броону, почему американская помощь под кодовым названием «Гриф» излишня.

На карте он показал посланнику Парижа длинные пути подвоза Вьетминя и постоянно напоминал, что у вьетнамцев нет ни одного самолета, а число грузовиков очень ограниченно. Поэтому транспорт они осуществляют только с помощью колонн носильщиков. – Вот наш козырь, – сказал он со значением. – В области тут наверху очень скоро начнется сезон дождей. Когда пойдут ливни, каждая тропа превратится в поток жидкой грязи, не будет никаких дорог. Ничего нельзя будет подвезти. В этой ситуации мы просто загоним этих парней назад в горы. Да что я говорю – они поползут туда на четвереньках!

- Вы полагаете, что справитесь с этим сами? – поинтересовался Броон.

Главнокомандующий ответил утвердительно. – Нам нужно продержаться лишь пару дней. Пока не начнется дождь. Потом Вьетминю придется сдаться!

Броон был в замешательстве. У него в голове еще звучали слова, долетевшие до Парижа из Вьетнама: – Наварр ничего не ожидал с большим нетерпением, чем атаки противника под Дьенбьенфу. Теперь противник добрался туда, и тот же Наварр уже надеется на дожди...

- Мы поможем себе сами, – заверил главнокомандующий парижского гостя. – Вы знаете о твердом диоксиде углерода?

Об этом веществе у Броона были очень расплывчатые представления, Наварр тут же предложил ему отправиться с ним на аэродром в Гиа-Ламе. Там он показал полковнику на баки на колесиках, которые прямо тут крепились под крыльями старых «Дакот».

Наварр указал на небо, затянутое грязно-серыми облаками и сказал: – Вот он, дождь. Но он еще не идет. А мы ему поможем. Наши самолеты распылят так называемый сухой лед, имеющий температуру 78 градусов ниже нуля, над муссонными облаками вокруг Дьенбьенфу. Ученые доказали, что обработка облачных масс твердым СО2 приведет к моментальному беспрерывному дождю. Мы используем против Вьетминя науку. Что они смогут сделать против этого? Просто захлебнутся в своих норах, как крысы... Нет, я отказываюсь в любой форме от американских В-29 и всего, что они там смогут сбросить. Я сам могу сбросить кое-что более эффективное!

В воскресенье 4 апреля 1954 года полковник Броон вернулся в Париж с этим посланием Наварра. В аэропорту его встретил автомобиль Эли и привез сразу к нему домой. Начальник Генерального штаба был очень удивлен странной прихотью с сухим льдом и как раз собрался узнать об этом поподробнее, когда вошел адъютант со срочной телеграммой Наварра из Ханоя. Эли не поверил своим глазам, когда прочел расшифрованный текст: – При условии, что она произойдет немедленно – я повторяю – немедленно, я в связи с новейшим изменением ситуации считаю операцию, о которой сообщил мне полковник Броон, единственно эффективной.

Эли передал телеграмму Броону. Тот прочел ее, обескуражено покачал головой по поводу странного изменения мнения Наварра и, заикаясь, произнес: – Я... ничего не понимаю...

- Я тоже! – прорычал Эли. Затем он приказал адъютанту: – Немедленно отправляйтесь на узел радиосвязи. Свяжитесь с Ханоем. Мы хотим немедленно знать, что произошло в крепости!

Через час они получили сообщения де Кастри, отправленные им в адрес Коньи. Оба укрепленных пункта – «Элиан» и «Доминик» подверглись за прошедшие ночи новым атакам. За исключением нескольких очагов сопротивления западнее дороги из Туан-Гиао оба форта пали. Теперь Вьетминь полностью контролировал левый берег реки и располагал свободным полем для обстрела центральных укреплений, отделенных от него лишь на 1500 метров. Но мало того – за последнюю ночь была атакована и «Югетт», система из нескольких укреплений у большой взлетной полосы. Северные и западные укрепления уже потеряны. Потеряна и северная часть ВПП. Теперь даже сброс предметов снабжения с парашютов над центральными укреплениями стал смертельным риском, потому что подлет самолетов мог осуществляться только с северо-запада, а там уже стояли прославившиеся своей точностью зенитки Вьетминя.

- Первый акт конца? – Эли вопросительно посмотрел на своего секретаря Броона. Тот в ответ лишь пожал плечами.

Уже вечером совет министров собрался на кризисное заседание. За час до полуночи в резиденцию премьер-министра пригласили американского посла в Париже Дугласа Диллона и попросили его незамедлительно передать своему правительству просьбу правительства Французской республики о немедленном начале операции «Гриф».

Анри Бонне, французский посол в Вашингтоне, тоже получивший по радио срочные инструкции, направился к министру иностранных дел США Джону Фостеру Даллесу.

В этот момент президент Эйзенхауэр еще консультировался с начальниками штабов трех видов вооруженных сил. Рэдфорд держался на заднем плане. Генерал Мэттью Риджуэй, начальник штаба сухопутных войск, последний главнокомандующий американскими войсками в Корее, недвусмысленно высказался против американского вмешательства в войну во Вьетнаме. Он не придавал значения общественному мнению, настроенному против этой акции, тем не менее, его приговор был резко отрицательным: – Господин президент, после проверки всех деталей я пришел к выводу, что даже комбинированный удар военно-воздушных и военно-морских сил не сможет переломить ситуацию в этом регионе. Это было бы возможно в лучшем случае при массовом использовании пехоты. А для этого в данный момент нет никаких предпосылок!

Эйзенхауэр учел это. Его продуманное еще до этой встречи решение было четким. Вьетнам почти автоматически станет трофеем США, нужно лишь выждать, пока французы там совсем обессилеют.

Президент отклонил просьбу французского правительства: – Мы научились в Корее, что для сухопутной войны в Азии нужны совершенно другие условия, чем те, которые сейчас мы наблюдаем во Вьетнаме. Благодарю вас, господа!

Джон Фостер Даллес заставил французского посла ждать, пока сам не получил сигнал от президента Эйзенхауэра. Потом он попросил Анри Бонне войти и пространно проинформировал его, что правительство США очень сожалеет, но, по связанным с нашими договорными обязательствами причинам, вооруженные силы США смогут перейти к активным действиям в регионе, о котором идет речь, только совместно с другими антикоммунистическими государствами региона, например, Таиландом, Филиппинами, Австралией, Новой Зеландией и Великобританией. Но согласие свое дал пока только Таиланд. Этого недостаточно. Прежде всего, Великобритания отвергает любое вмешательство. Это имеет большое значение и в ином контексте, о чем сейчас будет сказано отдельно.

Даллесу доставляло особое удовольствие процитировать Уинстона Черчилля и тем самым, как и было задумано, в некоторой степени отвлечь гнев французов от США в сторону Лондона. Как уже знает месье Бонне, в 1943 году было заключено неформальное, но обязательное для выполнения соглашение между Рузвельтом и Черчиллем по вопросу использования атомной бомбы. По этой договоренности, ни американцы, ни англичане не могут принимать решение об использовании атомного оружия самочинно, не спросив согласия своего партнера.

- А мистер Черчилль, – сообщил Даллес своему французскому гостю, – дал нам понять, что он никоим образом не собирается отправлять британские войска в Индокитай сражаться там за французские интересы. У Великобритании достаточно своих забот. Об его согласии на использование атомной бомбы перед Женевской конференцией не может быть и речи...

Соединенные Штаты долго избегали такой конференции, которая должна была послужить восстановлению мира в Корее и в Индокитае. Начиная с лета 1951 года, когда военные неудачи принудили американцев пойти на переговоры о прекращении огня в Корее. Советский Союз настаивал на соглашении четырех великих держав об окончательном урегулировании конфликтов на обоих театрах войны в Азии. Сейчас, по прошествии более чем двух с половиной лет США перед лицом возросшей международной поддержки идеи такой конференции уже не могли отказываться от переговоров.