Гарри Тюрк. Дьенбьенфу (документальная повесть)

Но когда он выполнил задание Даллеса в Ханое, страх сцены прошел; он чувствовал себя уверенным как всегда. Ему удалось обмануть французов, с которыми он вел переговоры, скрыв от них настоящую цель его миссии, как это и задумывалось Даллесом. Обманул всех, кроме Коньи. Старый лис, правда, тоже не сомневался в искренности американских предложений, но сомневался в ожидаемом эффекте.

Калдера предложил французам измененный вариант старого плана «Гриф», который в последнюю минуту мог бы переломить ситуацию под Дьенбьенфу. Вместо политически неприемлемой атомной бомбардировки должна была быть оказана помощь обычными средствами. До восьмидесяти четырехмоторных тяжелых бомбардировщиков В-29 «Суперкрепость», входивших в дальневосточную авиадивизию, подчинявшуюся Стратегическому авиационному командованию США, должны были три ночи подряд одновременно разбомбить кольцо осады Вьетминя вокруг затерянной в джунглях крепости, а затем свежие французские парашютисты, десантировавшись там, смогут все-таки выиграть битву.

В-29 могли, подсчитывал Калдера перед своими слушателями, пролететь расстояние от Кларк-Филда до Дьенбьенфу и обратно, при этом взяв на борт восемь тонн бомб. Части Стратегического авиационного командования привыкли проводить ковровые бомбардировки с больших высот. При большой эффективности таких бомбежек по площадным целям свои потери будут очень малы, так как зенитные пушки вьетнамцев не смогут уничтожить самолеты на таких высотах. Калдера подчеркнул, что это предложение поступило непосредственно из Вашингтона и его нужно рассматривать как замену неосуществимых планов использования атомных бомб.

Предложение вызвало раздумья трех французов. В-29 был известен как ужасное оружие. Кое-кто называл его «ангелом-хранителем Тихого океана». Это название появилось неспроста. После того, как только что принятые на вооружение В-29 использовались для первых атомных бомбардировок Японии в августе 1945 года – с варварскими последствиями, американские психологи решили, что умелой рекламой можно сделать из негативного имиджа позитивный. Это подтвердилось уже пять лет спустя, когда эскадрильи В-29 во время Корейской войны опустошили своими ковровыми бомбардировками огромные части этой страны. Так в официальном лексиконе этот самолет стал называться «оружием, защищающим наше полушарие».

Коньи не высказал замечания, что он считает битву под Дьенбьенфу проигранной в любом случае, и что во всем Индокитае французы не наберут уже достаточно сильных свежих парашютных подразделений, которые можно было бы десантировать в разбитую котловину. Он получил указание Наварра стимулировать американцев к предоставлению дальнейшей помощи.

Дежан, хоть это и не входило непосредственно в его компетенцию, все-таки осведомился по поводу расходов. Ему ответили, что Калдера за это не отвечает, это дело правительств.

Командующий ВВС Наварра генерал Лозен наконец, подошел к технической осуществимости использования огромных бомбардировщиков. Ему было известно, что В-29 действуют с высоты примерно десяти тысяч метров и не располагают обычными бомбовыми прицелами, а пользуются системой радионаведения, то есть, бомбят «вслепую», получив над целью радиосигнал.

Этот вопрос потребовал от Калдеры в полной мере продемонстрировать весь свой талант фокусника. Он сказал: – Я думаю, нам нужно всего три радиобуя для наведения на цель. Один к востоку от крепости, другой на северо-западе, а третий – на юго-западе.

- Вы говорите об области, контролируемой Вьетминем, сэр, – напомнил ему Лозен. – Как можно там будет установить эти устройства?

Со всей искренностью Калдера ответил: – На наших авианосцах в Тонкинском заливе есть специальные самолеты, которые смогут сбросить эти устройства в необходимом месте за считанные часы.

Потом он подождал, пока его партнеры выложат свои плохие карты. Ждать пришлось недолго. Коньи, как бы походя, сказал: – Означает ли это, что нам придется найти места для систем радионаведения и охранять их?

- Да, по возможности в безопасной местности.

- Радиобуи вместе с генераторами?

- Да. Речь идет о сравнительно легких дизельных агрегатах. Мы их вам поставим, само собой разумеется. И настроим. Но вот защита... ею придется заняться вашей стороне.

Этим он, так сказать, вынул из рукава пятый туз, и показал его так непринужденно, что Коньи засомневался в его компетентности.

- Как вы себе это представляете, сэр? Знаете ли вы, что происходит в областях, контролируемых Вьетминем? Мы рады, что Вьетминь пока не содрал с нас шкуру здесь, в дельте. Но там, в горах, в джунглях, нет ни одной тропы, за которой не следил бы Вьетминь. Ни одной деревни, где нет их информаторов.

Теперь, подумал Калдера, пришло время изобразить волнение, представить им себя беспомощным. Наступила тишина. Наконец Лозен спросил, не было бы возможным наводить бомбардировщики с помощью сбрасываемых с воздуха связок осветительных бомб, как это делалось во время Второй мировой войны. – Так называемые рождественские елки...

Калдера, изображая сожаление, покачал головой. – К сожалению, нет. У нас есть негативный опыт из Кореи. Если на земле ведется интенсивный артобстрел, экипажи В-29 не смогут с такой большой высоты различить эти световые целеуказатели и, например, залпы реактивных минометов. Бомбардировка будет походить на лотерею. А с восемью тоннами бомб на каждой машине это большой риск. Поймите меня правильно – я не опасаюсь за наших летчиков. Они в безопасности на такой высоте. Но у вас там внизу стоят ваши войска, и стоит «выложить бомбовый ковер» на центр вашей крепости – нет, это будет концом для ваших укреплений, как их мне описывали...

Я не хотел бы нести за это ответственность, – ворчливо подтвердил Коньи.

Калдера увидел, что его расчет оправдался. Хотя, на самом деле, это был расчет хитрого мистера Даллеса. Он по-прежнему держался готовым помочь и предложил, чтобы французская сторона еще раз спокойно все обдумала и поискала возможности для размещения радиобуев. Сам он будет держать свои авиачасти в боевой готовности. За 72 часа они будут готовы к вылету.

Он так умело провернул дело, что его французские партнеры были, очевидно, растроганы тем, как по-братски великая Америка предложила им свою помощь.

Точно так же, как и в вопросе о возможном использовании атомной бомбы, Даллесу с помощью этого трюка удалось создать у французов впечатление американской готовности к бескорыстной помощи. К сожалению, лишь фатальные обстоятельства мешают этому, как заметил даже сам верховный комиссар Дежан в момент отлета Калдеры.

Соединенные Штаты напряженно ждали своего шанса в Индокитае. Но они были хорошими игроками в покер. С нейтрально-дружеским лицом они ожидали, пока их соперник Франция со смертельной уверенностью окажется у последней черты. Вьетминь они вначале не рассматривали ни как партнера для переговоров, ни как серьезного противника. Они просто учли, что народная власть сконцентрировала свои силы на севере страны, чтобы окончательно прогнать оттуда французов. Из этого возникала возможность начать американское продвижение с юга. Сайгон, дельта Меконга, а потом можно будет продвигаться дальше на север. Планы США были долгосрочными, а Франция непреодолимо скатывалась все глубже в дилемму неизбежного поражения.

В те дни, когда Гастон Жанвилль не ползал с мегафоном по грязным траншеям на передовой, призывая своих земляков к разуму, он в последнее время сидел в одной из хижин близ Туан-Гиао и делал работу, заставлявшую его становиться то печальным, то решительным, то яростным.

Однажды, когда его рана зажила настолько, что он смог уже ходить и осторожно пробовал садиться, причем вначале резко втягивал в этот момент воздух сквозь сжатые зубы, к нему подошел начальник агитационной группы, солдат с прекрасным знанием французского языка и с почти неисчерпаемым терпением, который готовил Жанвилля и других к действиям на фронте.

- Ты можешь снова сидеть, как я вижу. Я рад, что все кончилось хорошо.

Жанвилль знал, что этот вьетнамец был заядлым курильщиком и протянул ему пачку «Котаб», которых можно было вдоволь насобирать там впереди между траншей. Трофей из попавших не по назначению и треснувших французских контейнеров.

- Спасибо. Агитатор взял одну сигарету.

- Бери всю пачку, а потом сможешь забрать хоть целый мешок для других. Мы с Кенгом насобирали их для лазарета, но там хватит и для вас.

Агитатор вытащил свою зажигалку, сделанную из патронной гильзы, закурил, и с удовольствием втянул в себя дым. Потом он, походя, заметил: – Так как я тут стою, то я предложил бы после войны назвать одну из наших марок сигарет «Дьенбьенфу»!

- Ты не стоишь, а сидишь, – сухо заметил Жанвилль.

Тот, в его же духе ответил: – Причем, в отличие от тебя, у меня при этом не болит задница. Не так ли?

Жанвилль улыбнулся. – Зато я уже вообще могу сидеть, это уже многое, правда? И знаешь ли ты, кого я за это должен благодарить? Одну красивую девушку, которая два раза в день осторожно втирает в мои самые деликатные части чудодейственную мазь из волшебного сундучка профессора Тунга. Вот так!

Агитатор сообразил, что наигранная веселость Жанвилля была чем-то вроде его самозащиты от того, что ему пришлось здесь увидеть. Но с другой стороны, такие люди, как этот «шут» обогатили свои до сего момента теоретические знания о возможности изменить сознание колониальных солдат практическими примерами. Стало необходимым получить об этом ясное представление в связи с теми бесчисленными пленными, кого Народная армия захватила лишь за последние дни. О них ей теперь приходилось заботиться. Жанвилль тут мог бы во многом помочь. Но сегодня агитатор пришел к нему, чтобы попросить об услуге, которую француз мог бы оказать своим погибшим землякам.

Колониальные солдаты или нет, главнокомандующий принял решение, что они были людьми, у них были семьи, родители, жены, подрастающие дети. И они имели право знать, где погибли их сыновья, мужья, отцы.

Вопрос такта. Хотя эти мертвые при жизни очень часто становились добровольными инструментами террора и смерти.

- Нам нужны списки людей, которых мы хороним, – пояснил агитатор, – с отметкой, где они лежат. Имена, домашние адреса, служебные номера с их жетонов. Но у нас мало солдат, которые знают французский и могли бы все это делать. А с другой стороны, при такой жаре и приближающихся дождях мы не можем долго оставлять трупы непогребенными...

- Да, да, – прервал его Жанвилль, – ты меня убедил. Оставь мне бумагу и пришли все найденные у погибших личные документы!

Теперь он целыми днями сидел среди легкораненых, в тени высоких деревьев, куда грохот взрывов доносился из-за горных цепей. Он строчку за строчкой вписывал имена французских, марокканских, алжирских, немецких и других погибших. Иногда он останавливался и задумывался: – Не слышал ли я раньше этого имени? Нет, это был другой Годдар или Буве. Тот, кого я знал, был не из Марселя, нет, из Нормандии...

Ночью, одной из последних в апреле 1954 года, Жанвилль вместе с Кенгом снова отправился на фронт. До этого он посетил профессора Тунга, чтобы попрощаться. Доктор ощупал шрамы, кивнул и заметил: – Все в порядке. Зажило хорошо. Я желаю вам успеха. Уже потому, что там ценен каждый человек на той стороне, который прекратит сопротивление.

Он вызвал Ба, как раз наматывавшую выстиранные бинты. На пару минут оба остались одни. Они говорили мало, прижавшись друг к другу, и Ба прошептала: – Ты должен выдержать и вернуться, слышишь!

Он успокоил ее, сказав, что теперь будет ползать на животе по самой ужасной грязи, про осторожность ему не дадут забыть шрамы.

Вернулся Тунг. Он держал два прямоугольных куска марли с прикрепленными к ним ленточками. – Это я подготовил для наступления, – объяснил он. – Там между воронок лежит полно сгнивших трупов, вонь не дает солдатам дышать. Кроме того, это еще и вопрос гигиены.

Он показал Кенгу и Гастону, как нужно привязывать эту тряпочку, подобно повязке хирурга, перед носом и ртом.

Над горными грядами трещали молнии сквозь густые черные тучи, на нижней стороне которых отражались отблески взрывов снарядов. Оба мужчины пробирались по частично обвалившимся траншеям к французскому укреплению, обозначенному на их картах как 505, лежавшему на дороге в Туан-Гиао. Французы построили его как внешний пост системы укреплений «Доминик», он был так далеко на востоке, что его до сих пор не взяли. Но теперь ударные отряды Народной армии были готовы к его штурму. Командир встретил Жанвилля, которого уже знал, с коробкой парижских конфет, предложив их со смехом. – Угощайтесь, сегодня у нас праздник, а тут еще как раз прилетел контейнер со сладостями!

- Праздник? – попытался вспомнить Гастон Жанвилль. Было трудно запомнить все вьетнамские праздники. Что же сегодня? Тэт давно прошел.

- Первое мая! – разъяснил ему командир. Жанвилль взглянул на Кенга. Тот смущенно поднял брови. Он тоже забыл об этом дне, потому что с утра переходил с одного поста на другой.

- Итак, – сказал он теперь и полез в предложенную коробку с конфетами, – отпразднуем Первое мая вот так!

- У вас два часа времени, – объяснил командир.

- Не дольше? А почему?

- Ровно через три часа мы уже будем там. Командир показал на французские баррикады из мешков с песком. Жанвилль понял. Атака.

Когда он заговорил в мегафон, в ответ послышалась стрельба из винтовок. Но огонь был слаб. У французов было все меньше патронов, поэтому им было приказано стрелять только тогда, когда атакующий противник был хорошо виден. Сегодня никто не решился последовать призывам Жанвилля. Он ругался, но тут ничего нельзя было изменить.

Штурмовые части Народной армии за последние недели много раз отрабатывали атаку на находящиеся перед ними позиции. Их тактические методы улучшились. Когда был подан сигнал к штурму, легкие минометы уже успели сильно повредить баррикады противника, а теперь повсюду вынырнули стрелки, взявшие под прицельный обстрел выживших защитников. В это время атакующие группы рванулись вперед. Не прошло даже предсказанного командиром часа, как укрепление 505 пало. Пара небритых грязных типов с впалыми щеками, сцепив руки за головой, отправилась в плен в тыл.

Гастона Жанвилля нельзя было удержать. Кенг едва успел последовать за ним, когда он в ярости прыгнул между мешков с песком, где рядом с разнообразным брошенным оружием лежали погибшие и раненые.

- Вы идиоты! – в бешенстве кричал Жанвилль. – Почему вы не послушались меня? Что, вас нужно сделать калеками, только тогда вы перестанете подыхать ради французских богачей? Вы настоящие идиоты, вот вы кто!

В глазах его были слезы ярости. Внезапно начался дождь, сильный, громкий, с тропической грозой. Удары грома заглушались грохотом боя. Наконец, Кенгу удалось успокоить бушевавшего Гастона. Он натянул плащ-палатку над собой и им, и под нею им удалось закурить.

Когда дождь кончился, штурмовые группы уже двигались по направлению к берегу реки.

- Пошли, – подгонял Кенг Жанвилля, – мы тут одни и нам нельзя здесь оставаться.

Стоило Жанвиллю двинуться, как он поскользнулся. Он стоял на ноге засыпанного землей мертвеца, думая, что это ветка. Теперь ливень смыл грязь с лица мертвого француза. Когда над соседним опорным пунктом, оборонявшимся нервничающими легионерами, взвилась в небо осветительная ракета, и ее белый свет распространился над окрестностями, Жанвилль узнал лицо погибшего. Он наклонился к нему, чтобы удостовериться. Да, это был он. Его имени Гастон не смог вспомнить, но тогда, в Лаосе, когда Жанвилль уже был опытным военным, этот паренек только что прибыл с родины. Хотел воевать против «дикарей». И он вовсе не был глуп, но, тем не менее, оказался готов пожертвовать своей жизнью ради любого безумного приказа. Мечтал о девчонках дома. Все кончилось. Ему двадцать лет, и он лежит втоптанный в грязь Дьенбьенфу. «Mort pour la France» – напечатают родители под его фотографией, «Погиб за Францию». На фото будет красивый, хорошо выбритый голубоглазый парень с короткими светлыми волосами. Не то, что лежит сейчас перед ним.

- Пойдем отсюда, – сказал Жанвилль неподвижно стоявшему рядом Кенгу. – Попробуем добиться большего успеха в другом месте...

ПОСЛЕДНИЙ БУНКЕР

Огонь вьетнамской артиллерии беспрерывно продолжался два дня подряд после первого мая. С регулярными перерывами вьетнамцы быстро вытаскивали орудия из своих казематов, и после выстрела тут же оттягивали назад в безопасное укрытие. Бесчисленные колонны добровольных носильщиков в ходе битвы продолжали доставлять боеприпасы из тыла; двигались грузовики, буйволиные упряжки и велосипеды. Мужчины и женщины даже по цепочке передавали снаряды в окрестности Туан-Гиао.

Все последовали призыву местных партийных комитетов – внести свой вклад в общую победу. Это были не только добровольцы, которые доставляли снаряды, позволившие вести непрерывный огонь по французским позициям. Женщины в горных деревнях из окрашенного в камуфляжную расцветку шелка вражеских парашютов шили маскировочные чехлы для тропических шлемов и кабин грузовиков, мастерили сандалии из автомобильных шин, красили ткани для униформы и заготовляли продукты. Собранный на полях арахис в расплавленном тростниковом сахаре стал любимым лакомством солдат, помогавшим им утолять голод до прибытия транспортов с провизией. Табак упаковывался в кисеты, вместе с рисовой бумагой или кукурузными листьями, чтобы бойцы сами смогли скрутить себе сигарету. Не в последнюю очередь лазареты опирались на помощь крестьян. Старухи и молодые девушки оказывали тысячи мелких услуг, необходимых там ежедневно. Они стирали бинты, делали ватные повязки из хлопка, резали бамбук, используемый для шин.

Если вначале Верховное главнокомандование опасалось, сможет ли оно организовать тыловое обеспечение и снабжение для самой большой битвы в истории вьетнамских освободительных сил, то затем оказалось, что объединенные усилия сотен тысяч превзошли те технические преимущества, которые были у французов.

Кенг-невидимка во второй половине дня 3 мая сидел среди разрушенных баррикад из мешков с песком на взятом еще несколько недель назад опорном пункте Хим-Лам и курил.

Он привел сюда врача Нгуен Донг Кванга, человека из школы профессора Тунга. Доктор Кванг должен был создать в захваченном предполье крепости вспомогательные лазареты и перевязочные пункты. Обычно для этого дела не было никого, кроме обученного санитара или студента-медика, вынужденного прервать учебу, чтобы оказывать помощь.

Не было и медицинского оборудования. Но зато можно было воспользоваться многими вещами, оставшимися на поле битвы. Из парашютов делались палатки и простыни для тяжелораненых. Тут можно было найти сброшенные французам с самолетов контейнеры с перевязочными материалами, канистры, посуду, даже хирургические инструменты в грязи. При этом заботиться приходилось не только о раненых вьетнамцах. Был приказ о лечении и получивших ранения врагов.

За это время количество раненых защитников крепости, которых нужно было лечить, очень возросло. Для более, чем 12 тысяч колониальных солдат в Дьенбьенфу уже с самого начала боев медицинское обеспечение французов оказалось совершенно недостаточным. Оно базировалось на абсолютно неверных расчетах. В ходе битвы медицинско-санитарная служба французского гарнизона ужалась до единственного, наполовину закопанного в землю бункера, где главный врач с несколькими помощниками трудился круглые сутки. После операции раненых выносили из бункера, и они лежали прямо тут, подверженные вражескому огню, дождю, жаре и холоду. Все чаще места для пребывания раненых в центре крепости превращались в импровизированные морги.

Разведчики Народной армии, которым удалось ночью проникнуть на вражескую территорию, сообщили, что из тридцати солдат, находившихся в среднем в узле сопротивления, десять тяжело ранены, половина других больна или только условно боеспособна из-за легких ранений. Нужно было рассчитывать на то, что когда гарнизон Дьенбьенфу, если он по приказу своих командиров продолжит борьбу, потерпит поражение и будет вынужден капитулировать, то ему придется оказывать медицинскую помощь в огромном объеме. Но верховное главнокомандование уже сейчас приняло меры, чтобы после неизбежного поражения французов создать предпосылки для оказания им гуманитарной помощи.

Когда Кенг, посасывая сигарету, задумчиво глядел на юг, он увидел клубы дыма, поднимавшиеся между «Доминик» и берегом реки. Горел резервуар топлива, возможно, тот, который должен был снабжать оставшиеся французские танки.

Над долиной нависали тяжелые тучи. Через несколько часов, возможно уже к вечеру они должны были привести к грозе. На склонах, еще не вспаханных разрывами снарядов, трава становилась нежно-зеленой, какой она остается до наступления жары. В некоторых местах были видны белые, красноватые и голубые пятна – это цвели дикие цветы, которых множество в горах в это время года.

Подошел солдат и передал Кенгу: – Доктор останется тут поработать еще на пару часов. Но ты обязательно должен подождать его. Он не знает обратной дороги. Перед самой победой он не должен по ошибке попасть в руки французов!

- Понятно, я подожду, – ответил Кенг.

Помощники врача строили на обратном склоне Хим-Лама укрытия из бамбуковых палок и покрашенного в камуфляжные цвета шелка французских парашютов. Они где-то нашли рабочий дизель-генератор, и сейчас запустили его, заправив трофейным топливом. Поступали раненые с передовых позиций. Для их лечения нужен был свет.

Кенг откинулся назад и заснул. Нужно пользоваться каждой минутой для отдыха. Кто знает, что будет ночью.

Его разбудил оглушающий треск 37-мм зениток. С северо-запада в долину влетали три В-26. С них спрыгивали парашютисты. Кенга это не удивило. Радист Кванг До уже несколько дней назад слышал передаваемое французскими радиостанциями открытым текстом сообщение, что в Дьенбьенфу будут высажены части 1-го колониального парашютного батальона для усиления обороны: отдохнувшие солдаты с большим боевым опытом, решившие помочь своим товарищам в крепости. Теперь они прыгали с самолетов, маленькие черные точки, над которыми раскрывались белые парашюты.

Кенг видел, что многие сели на левом берегу. Он сомневался, что эти подкрепления смогут принести французам какую-то пользу. Разведчики сообщали, что там уже нет связного фронта, только отдельные бункера, солдаты в которых не решаются даже показываться на поверхность, если их не атакуют непосредственно. Народная армия за последние дни разработала новую тактику. Такие и без того потерянные очаги сопротивления не стоило штурмовать сразу. Нужно экономить силы. Их следует изолировать и изматывать длительным минометным обстрелом. Когда падет центр крепости, они сдадутся сами.

Один из В-26 внезапно, поднимаясь вверх, сделал крутой поворот и устремился прямо к горной цепи на востоке. Его левый мотор задымил. За дымом появилось пламя. Машина двигалась вперед, но слишком низко, чтобы перелететь через горы. И через пару секунд она с ярким взрывом врезалась в слабо поросшую лесом скалу.

Капитан Пуге, спрыгнувший с парашютом в первый раз в жизни, видел как взорвался В-26, второй пилот которого ему и другим еще пару секунд назад подал сигнал к прыжку. Теперь в разбитом самолете никто не выжил. Пуге, который заполз в наполовину заполненную водой воронку, потому что при посадке по нему откуда-то стреляли, не рискнул вылезать из нее сразу. Он еще не знал, куда попал, хотя за последние дни долго изучал карты и снятые с самолетов фотографии крепости. Но реальность была совсем не такой, как на фотографиях и картах в штабе главнокомандующего Наварра в Сайгоне, где Пуге несколько дней назад еще был личным адъютантом генерала.

Натиск Коньи, требовавшего послать новые подкрепления в Дьенбьенфу, был все-таки удовлетворен приказом Наварра о посылке туда 1-го колониального парашютного батальона. Пуге не входил в него. Он прибыл по личному приказу главнокомандующего с посланием к де Кастри, в котором говорилось, что его направление сюда нужно рассматривать как часть энергичного участия главнокомандующего в судьбе крепости.

Доберусь ли я еще к де Кастри живым? Пуге немного высунул голову, чтобы сориентироваться, как вдруг еще один снаряд взорвался на краю его воронки. Нет сомнения, его засекли. Но теперь он хотя бы смог видеть, что попал в центр когда-то входивших в «Элиан» позиций: сгнившие трупы, разрытая земля, брошенные предметы оборудования, вонючие лужи, агрессивные москиты, да еще и снайпер, ожидавший его в засаде. Через какое-то время Пуге начал тихо звать на помощь. Возможно, ему все-таки удастся обратить на себя внимание своих товарищей, которые должны лежать где-то поблизости. Они помогут ему выбраться. Но сначала никто не отзывался на его крики, хотя он кричал все громче и громче.

Группа, проходившая с наступлением темноты мимо его воронки, чуть не открыла огонь, когда его окликнули. Это были три бородатых, грязных легионера, мало похожих на солдат, направлявшихся к реке за водой. Уже много дней система очистки воды нигде не работала, и солдатам приходилось пользоваться грязно-желтым глинистым пойлом из реки Нам-Юм, если они не хотели умереть от жажды.

- Продолжай лежать, – мы заберем тебя при возвращении, – крикнул ему один из троих, после того как удостоверился, что Пуге не ранен. Нести его у них не было никакого желания.

Пуге стал проявлять нетерпение. С наступлением темноты стало холодать, а он промок до нитки после двух ливней во второй половине дня. Когда группа снова оказалась рядом с ним, в ней было уже два человека. Они тянули ржавые металлические баки с речной водой.

- Третьего зарезали марокканцы, – ворчливо объяснил один.

- Марокканцы?

Вместо ответа главный в группе, капрал-корсиканец, спросил Пуге: – Ты кто? Снабженец?

Когда он узнал, что в грязном комбинезоне перед ним был капитан, а к тому же адъютант главнокомандующего, он непонятливо покачал головой: – Зачем они послали тебя сюда? В наказание?

- Нет! для меня это не наказание, а честь, помочь вам в таком тяжелом положении!

Оба легионера не имели никакого желания спорить с офицером о чести. Капрал просто сказал: – Ну, хорошо. Но ты подохнешь тут точно так же, как и мы, если скоро все не закончится.

- Закончится?

- Закончится, – подтвердил капрал. – Мы здесь в ловушке, как тот петух, которого запирают в бамбуковой клетке, чтобы привлечь тигра. А тигр уже тут. Повсюду тигры. Здесь ими кишит.

- И марокканцами, – прорычал другой. Капрал подкрепил эти слова проклятьями. Потом он объяснил офицеру: – Немца, который был с нами, они зарезали внизу у реки. Он не хотел дать им сигарет.

- У него их просто не было, – проворчал второй.

- У вас тут режут людей из-за сигарет? – удивился Пуге. Он знал количество грузов, сбрасываемых в контейнерах над крепостью.

Оба солдата высмеяли его, когда Пуге начал рассказывать им об этом. – Здесь, дружище, не Сайгон, даже не Ханой. Здесь Дьенбьенфу. Можно сказать – ад. Контейнеры достаются Вьетминю. А мы лежим в грязи и зарываемся в нее. После того, как наш генерал отдал приказ стрелять в дезертиров на берегу реки, они стреляют в каждого из нас, кто идет за водой. Чтобы сберечь патроны, они пользуются ножами. Видел ты марокканские ножи? Он показал на свою шею. – Одним движением доходит до позвоночника. Мы сразу бросили немца в реку. Сейчас его, наверное, течение проносит мимо «Изабель».

Стало так темно, что стрелок, много раз пытавшийся подстрелить Пуге, прекратил огонь. Оба водоноса взяли с собой капитана в «Элиан», где на холме, обозначенном Народной армией как А-1, все еще сидела группа французов. Удобная позиция не позволяла атаковать их. Пуге выслушал доклад командующего там лейтенанта о ситуации. Он прислушивался к шорохам внутри холма, на которые ему посоветовали обратить внимание. Но это был лишь очень тихий, спорадический шум, и он не придал ему никакого значения. Потом по еще работающей рации он сообщил о себе де Кастри: – Главнокомандующий послал меня к вам, чтобы доказать его тесную связь с защитниками Дьенбьенфу, мой генерал...

- Благодарю, – кратко ответил де Кастри. – Что он еще прислал?

- Части 1-го колониального парашютного батальона направляются к вам…

- Да, я знаю. У де Кастри не было никакого желания дальше общаться с этим странным новичком. Он приказал: – Оставайтесь на «Элиан». Так как вы новичок в крепости, я не могу передать вам командование этим опорным пунктом. Но я уверен, вы сделаете все, чтобы защитить честь Франции.