Гарри Тюрк. Дьенбьенфу (документальная повесть)

- Очень. Больше всего достается «Элиан» и «Доминик». Но в центр тоже попадают. Особенно по пушкам, которые там стоят.

- Проведите контратаки, – посоветовал Коньи. – Воспользуйтесь оставшимися танками. Разрушьте планы Вьетминя. Если вы ограничитесь пассивной обороной, то проиграете. – Чем я могу помочь вам отсюда?

Де Кастри не напомнил генералу, что у танков не хватит топлива, чтобы провести эффективную контратаку. Вьетминь сжег большинство топливных складов уже давно, некоторые еще горели. Поэтому де Кастри потребовал самолетов. – Пришлите бомбардировщики! Нет смысла направлять маленькие истребители. Нам не нужна пара бортовых малокалиберных пушек, нам нужны тоны бомб и напалма на восточные склоны. Вьетнамской артиллерии до сих пор не удалось нанести серьезный ущерб. Ее нужно нейтрализовать, или мы проиграем. Подожгите склоны, это единственный шанс. Напалм. Больше ничего уже не поможет…

Коньи тут же приказал поднять В-26, хотя пилоты ворчали, глядя на метеосводки. Над крепостью зависли густые дождевые тучи. Это означало, что цели трудно будет увидеть с большой высоты. А на малой высоте их поджидала смерть из стволов вьетнамских зениток.

Через полчаса В-26 уже были над крепостью. Они атаковали местность между горными склонами и укреплениями «Элиан» и «Доминик». Наступившая ночь ярко освещалась кострами напалма. Горящая смесь текла как лава из вулкана вниз по склонам. Если в это горящее месиво попадала фугасная бомба, то языки пламени понимались ввысь на сотни метров. Там, где бушевал напалм, где он находил свою цель, не было никакого спасения. Пораженные им буквально сгорали заживо. Битва становилась еще безжалостней, чем была когда-либо раньше.

Подступавшие к «Элиан» и «Доминик» парашютисты видели бежавших из фортов марокканцев и алжирцев. Хотя они бежали к ним навстречу, парашютисты их не останавливали. Этим займутся посты на мосту. Оттуда беглецов гнали назад. Но шок от артобстрела так въелся в них, что многие не подчинялись приказу возвращаться на старые позиции. Они искали защиты в кустарнике по берегу Нам-Юма. Здесь они вырыли норы, в которых и поселились. Дезертиры внутри собственных укреплений. Военных полицейских, попытавшихся их оттуда вытащить, они встретили автоматными очередями. Пропитание они получали из почти непрерывно сбрасываемых над центром крепости грузов с провиантом. Раз за разом к ним добирались девушки из бывшего фронтового борделя, которым надоело снова и снова перетаскивать раненых или копать могилы для погибших, которых больше нельзя было вывезти, так как самолеты уже не могли приземляться.

Не прошло и часа с начала атаки пехотинцев, как в штаб генерала Зиапа поступило сообщение, что взят первый форт укрепленного пункта «Доминик», холм под обозначением С-1. Еще через час пал форт Е-1, и, незадолго до полуночи, перед самым началом нового дня, 31 марта 1954 года, Народная армия взяла и командную высоту D-1.

За холм А-1, находившийся дальше на юг и входивший в укрепленную систему «Элиан» продолжались кровопролитные бои. Зиап предугадал, что враг не смирится так просто с потерей половины своих укреплений на левом берегу реки Нам-Юм. Нужно было ожидать контратак. Генерал заблаговременно подготовился к ним.

Артиллерия обстреливала центр крепости и позиции вражеских пушек. Зенитки мешали бомбардировщикам ввести прицельное бомбометание. Одновременно Зиап стянул резервы для пополнения потерь в частях, штурмовавших «Элиан» и «Доминик». Он еще раз напомнил своим командирам, что это наступление не дело одной ночи, а продлится много дней и ночей. Но бой, подчеркнул Зиап своему штабу уже после первого часа битвы, должен вестись гибко. В каждом отдельном случае нужно тщательно взвесить, стоит ли обязательно удерживать уже захваченную позицию ценой высоких потерь или лучше измотать противника, заставив его с боями многократно брать и снова оставлять одни и те же укрепления, чтобы для него захват территории был связан с большими и постоянными потерями.

Де Кастри не удалось разгадать эту тактику Вьетминя. Поэтому он не нашел и подходящий контрприем. Обе парашютные роты, которые он послал для усиления «Элиан» и «Доминик» должны были ликвидировать прорыв Вьетминя в систему укреплений. Дойдя до укреплений, они тут же перешли в атаку, сгорая от ярости после понесенных ими еще на подходе потерь. И сразу столкнулись с мобильной обороной, позволившей им сначала продвинуться вперед, чтобы потом тут же контратаковать, до того, как они успеют закрепиться.

Де Кастри приказал той же ночью перебросить еще пять рот парашютистов и легионеров с позиций на западном фланге крепости к «Элиан» и «Доминик», чтобы не дать вьетнамцам развить успех наступления. Семь танков «Чэффи», частично уже поврежденных, тоже были брошены туда.

Когда де Кастри докладывал утром Коньи о ситуации, то сказал: – Мы добились некоторых успехов. Ни «Элиан», ни «Доминик» не сданы полностью. Мы там буквально когтями вцепились в атакующих. Они не могут продвинуться дальше. Но и мы не можем, если не получим новых подкреплений.

Он напомнил Коньи об обещании десантировать еще два батальона.

Коньи ворчливо ответил: – Мне пока дают лишь один. Больше не разрешает Наварр. Но я соберу во всех частях добровольцев, готовых сражаться рядом с вами.

- Еще срочно нужны боеприпасы, – напомнил де Кастри.

Коньи увидел тут возможность еще раз плюнуть в сторону Наварра, чьи указания становились для него все более неудобными. Он закричал: – Вы не можете себе представить, что я должен бороться с Наварром за каждый самолет, летящий к вам! Я ему все рассчитал. Вам там нужно 300 тонн грузов в день. Для их доставки нам нужно около 200 «Дакот». Но у нас есть лишь 100, и поэтому мы можем доставить лишь чуть больше 150 тонн в день. При условии, что нет тумана или низкой облачности. А что делает большой шеф? Он хочет попросить помочь американцев. Но еще за пару дней до того он заявил, что ему не нужна увеличенная американская помощь. При этом присутствовал Ченно, шеф САТ. Он сразу навострил уши. Каждый знает, что все, что он слышит, он рассказывает американской разведке. Только Наварр этого не знал. Кстати, сейчас он сидит в «Мэзон де Франс» и кипит от ярости, потому что я передал ему, что я сначала высплюсь, потом выслушаю доклад о ситуации и лишь потом повинуюсь его приказу и прибуду к нему для доклада. О, небо! Стоит ему сказать всего пару слов, как я взрываюсь! Сегодня я не в настроении выслушивать его мудрствования.

На самом деле в этот последний мартовский день 1954 года между Наварром и командующим войсками в Тонкине Коньи произошла новая тяжелая ссора. Через несколько минут после разговора с де Кастри Коньи заявил своему шефу, что не хочет ни в малейшей степени разделить с ним вину за разразившуюся в Дьенбьенфу катастрофу. Сражение в окруженной котловине целиком и полностью было идеей Наварра. Если бы он, Коньи, по своей должности мог бы его предотвратить, он сделал бы это. Далеко не сегодня стало ясно, каким безумием было добровольно отправлять в глубокую долину войска и ждать, пока противник буквально одним тигриным прыжком нападет на них с окружавших котловину гор.

Наварр, удостоверившись, что никто их не слушает, заклеймил Коньи как ленивого, зараженного колониальной атмосферой пассивного лентяя. Его разведка была никчемной. Направленные им в Дьенбьенфу части оказались большей частью ненадежными, что доказывает количество дезертирств. Солдаты боятся ближнего боя с Вьетминем. Они полагаются только на снабжение по воздуху, причем самое важное, чего они ждут, это «виногель».

- Вы пообещали де Кастри два батальона, – бушевал Наварр, – но это ваше дело. Я приказываю: первый парашютный полк выделяет один батальон для Дьенбьенфу, к нему одну батарею безоткатных орудий. Это все. Больше будет лишь тогда, когда у де Кастри появятся признаки будущей победы. Кроме того, от вас к де Кастри должно быть отправлено следующее приказание. Ему будет официально заявлено, что в Дьенбьенфу на карту поставлена честь Франции. Он обязан это учесть. И он должен поднять боевой дух солдат на требуемую высоту, все равно, какими средствами. Дьенбьенфу не будет сдана. Даже при потере внешних укреплений внутреннее ядро крепости обязательно должно защищаться. Я осматривал крепость, я знаю, что это возможно. Итак, де Кастри должен сделать это. Центральный сектор простирается от командного пункта де Кастри через укрепленные пункты «Жюнон» и «Клодин» до «Изабель», находящейся на самом юге, у дороги на Лаос. Я хочу, чтобы де Кастри немедленно получил от вас соответствующий приказ!

В Дьенбьенфу защитники целый день глядели на небо в ожидании транспортных самолетов, которые должны были сбросить им грузы и солдат для замены погибших. Но в Ханое шли проливные дожди, и ни одна машина не могла взлететь. Поэтому в долину проскользнули на малой высоте лишь несколько «Хеллдайверов» с американских авианосцев. Они должны были атаковать вьетнамцев, продолжавших вести ожесточенные траншейные бои на левом берегу реки между позициями «Доминик» и «Элиан», где блиндажи, бункеры и стрелковые ячейки постоянно переходили из рук в руки.

Американцы использовали для таких полетов летчиков, не имевших никакого опыта в подавлении наземных целей. Они должны были именно этому научиться в Дьенбьенфу, получить боевую практику. Для многих этот полет оказался и последним. Два самолета были утром сразу же сбиты вьетнамскими зенитными пушками. Они не успели даже найти цели для своих баков с напалмом. Когда они ударились об землю и сгорели в высоком пламени, другие просто улетели. Где они сбросили свои бомбы, защитники Дьенбьенфу так никогда и не узнали.

Долина все в большей степени становилась ловушкой для самолетов, после того как Народная армия удержалась на высотах «Габриель» и «Беатрис», а ранним утром поставила еще дополнительные 37-мм пушки на захваченных за прошедшую ночь вершинах «Доминик» и «Элиан». Пока за пару внешних укреплений этих опорных пунктов все еще шли бои, всего в паре сотен метров от них зенитчики Вьетминя уже контролировали воздушное пространство над крепостью.

В этот момент де Кастри еще недооценил потерю нескольких укреплений самого северного укрепленного пункта «Доминик». Он думал, что решающее значение имеет лишь вершина холма, названная вьетнамцами С-1, за которую все еще продолжались бои, идущие с переменным успехом. При этом он не учел, что с дороги на Туан-Гиао, мимо давно захваченного опорного пункта «Беатрис» и уже взятых внешних укреплений «Доминик», незаметно, можно сказать – в тени боев, подразделения Вьетминя одно за другим просачивались в самую безопасную до сего времени часть долины. Люди с пулеметами, винтовками, минометами, безоткатными орудиями и ручными гранатами. Вскоре они обойдут оставшиеся очаги сопротивления в укрепленных пунктах «Доминик» и «Элиан» и отрежут их от командного центра.

Между холмами на левом берегу местность превратилась в настоящий лунный ландшафт. Воронка за воронкой, наполненные вонючей солоноватой водой, в которой плавали останки погибших, гниющие, распухшие, посиневшие. Куда ни глянь, всюду белые, постепенно чернеющие парашюты, валяющиеся вокруг сотнями. Часто сброшенные на них грузы так и не удавалось достать. Треснувшие ящики с провиантом или боеприпасами, с бинтами или гранатами, их содержимое лежит в грязи, образовавшейся после весенних дождей. Повсюду лежат иконки и презервативы, сигареты и ампулы морфия. Никто не рискнул вытащить их под постоянным артиллерийским огнем. Поэтому бинты и сыр, радиобатареи и плотницкие гвозди приходили в негодность, как и все прочее, что привозили самолеты из Ханоя, и что не попало уже в руки атакующих, улучшая их затруднившееся снабжение.

Сражение за левый берег реки Нам-Юм распалось на множество отдельных мелких боев, длившихся минуты, часы, дни. Сражались винтовкой и автоматом, штыком и пистолетом, ножом или кулаками. Немногочисленные деревья, оставшиеся в долине, превратились от взрывов и напалма в пугающие черные скелеты.

В зигзагообразных траншеях французов, высокопарно названных ими «метро», которые, однако, достигали лишь уровня бедер, то тут, то там показывалась голова. Когда били вьетнамские минометы, в этих траншеях уже нельзя было ложиться на дно, потому что дождевая вода в них стояла до колен. Кто лег, сразу бы захлебнулся. Тут и там легионеры разводили небольшие костры из остатков снарядных ящиков, чтобы разогреть присланные американцами обеды из порошка или просушить обувь. В крепости уже не моются, не бреются. Французские солдаты стали походить на оборванных, грязных, жалких созданий из фильмов ужасов.

Время от времени проходят похоронные команды, вытаскивающие трупы. Привычным движением они отламывают идентификационную половинку солдатских личных жетонов, прячут ее в сумку, и тянут трупы в одну из заброшенных траншей, где их быстро закидывают сверху парой лопат жидкой земли.

Животных здесь уже нет. Даже стервятники сторонятся этой разорванной взрывами, дымящейся, бледно освещаемой постоянными пожарами долины под черно-серыми облаками. И это весна. Только что начавшийся апрель, помимо своих обильных дождей, принес теплый воздух, уже прогревающийся так, что, по меньшей мере, днем, можно вспотеть.

В эти первые апрельские дни на левом берегу Нам-Юма развивалась такая ситуация, которая хотя и оставляла французам некоторые шансы, но, в конечном счете, обозначила Народной армии путь к победе. На системе укреплений «Доминик» пали все форты, кроме холма С-1. На нем упорно сражались французские солдаты, удерживающие связь с центром. Они готовились к контратаке, вроде той, которая уже была осуществлена с «Элиан», опорного пункта, расположенного южнее «Доминик». Там пехотинцы Народной армии в первую ночь наступления на две трети захватили и самое главное укрепление, холм А-1. Но уже к утру, 31 марта, французы массированно использовали танки и артиллерию, и им удалось восстановить свой контроль над обгоревшими укреплениями. Народная армия перегруппировала свои части и провела повторную атаку в ночь на 1 апреля. В ходе ее она снова отвоевала все старые позиции на холме. Но это положение продлилось лишь несколько часов, потому что французы, для которых холм А-1 имел особую важность, ибо с его вершины артиллерия Вьетминя смогла бы обстреливать центральные укрепления прямой наводкой, буквально зубами вгрызались в каждый метр земли. Им снова удалось отбить около трети холма.

Народная армия в свою очередь перешла в наступление ночью с 1 на 2 апреля. Шли напряженные ближние бои, в ходе которых Народная армия, понимая намерения противника, постоянно меняла направления главных ударов.

Для французов это означало потери значительного числа своего личного состава и расход боеприпасов, которых и так уже не хватало. Поэтому 2 апреля им пришлось оставить укрепление «Франсуаз», находившееся западнее центра обороны, чтобы перебросить с него освободившиеся войска на левый берег. Так как расположенные к северу от «Франсуаз» укрепления «Югетт», окружавшие главную взлетную полосу, блокировали подходы к центру с севера, тоже частично уже находились в руках Народной армии, для защиты фланга у французов остались только пункты «Жюнон»/Клодин», расположенные дальше на юг.

На левом берегу перемещения войск сначала были в пользу французов. Им удалось укрепиться на половине холмаА-1, хотя между этим укреплением и берегом реки по-прежнему действовали части Народной армии.

За это время с неба к французам прибыло пополнение. Раз за разом самолеты сбрасывали солдат – всего два батальона парашютистов и добровольцев, набранных в разных подразделениях, были высажены прямо над центром Дьенбьенфу. Там они нашли хаос из траншей и блиндажей, в которых было трудно ориентироваться.

Полковник де Кастри в эти дни все реже показывался из своего бункера. Настроение у него было удручающим из-за массовых потерь и становившегося все более безысходным положения. Вместо него полковник Пьер Ланглэ, агрессивно-наступательный дух которого значительно подупал, организовывал сопротивление. Де Кастри предоставил ему свободу действий, не передавая командование официально, для чего ему понадобилось бы запросить разрешение Наварра.

Помимо удержания двух последних позиций на левом берегу Ланглэ своими постоянными мольбами о помощи добился от Ханоя отправки все большего количества самолетов, сбрасывавших бомбы и напалм на горные цепи на западе. Тем не менее, подавить действующую там тяжелую артиллерию вьетнамцев и нанести серьезный ущерб их тылам. Потери были велики, но подразделения повсюду, где это было возможно, прятались в глубоких пещерах в скалах. Для французских и американских летчиков небо над Дьенбьенфу становилось с каждым днем все опасней, потому что Народная армия стягивала на захваченные позиции много легких зенитных пушек и начала применять их уже в самом котле долины. Это внесло хаос даже в поставки грузов с помощью парашютов. Самолеты не могли уже подлетать, как раньше, с северного или северо-восточного направления на высоте, пригодной для точного сброса грузов, потому что попадали под сильный зенитный огонь, ведущийся с захваченного вьетнамцами форта «Югетт». Поэтому они выбирали другие маршруты и шли на большой высоте, что снижало точность сброса грузов.

Из-за этого тонны боеприпасов, оснащения и провизии опускались прямо на позиции Народной армии. Солдаты собирали грузы и доставляли их по ночам на срочно организованные распределительные пункты.

Гастон Жанвилль каждую ночь обращался к соотечественникам по мегафону. Он говорил, что лучше всего будет, если они прекратят сопротивление, тем более что предназначенные для них 105-мм снаряды уже давно попадают в руки Народной армии. – Приходите к нам, пока мы с благодарностью не пошлем эти снаряды к вам назад!

Перебежчики сообщали, что его и других агитаторов теперь слышно лучше, потому что патронов к пулеметам осталось так мало, то огонь ведется только по хорошо видимым целям. Но большинство французов все равно боится Вьетминя. Они думают, что их тут запытают до смерти, из мести за бесчисленные карательные экспедиции против мирного населения, которые французские войска проводили во Вьетнаме с первых дней войны.

Однажды де Кастри выяснил, что подразделения Народной армии спокойно занимаются теперь подготовкой к дальнейшим атакам на территории между левым берегом Нам-Юма и бывшими укреплениями «Доминик», потому что оставшиеся в «Доминик» очаги сопротивления могут лишь обороняться и неспособны на контратаки. Он настоял на том, чтобы перерезать путь к отходу пробившимся вплоть до речного берега подразделениям Вьетминя.

- Нас может спасти только атака! – заклинал он скептически настроенных офицеров своего штаба. Подполковник Ланглэ был единственным, кто выразил сомнения, когда услышал, что для контратаки нужно собрать войска, в частности, с последних еще существующих фортов «Югетт». Он заметил, что это означает практическую сдачу оборонительной системы и позволяет Вьетминю с севера – с направления уже лишенной в этом случае защиты ВПП – прорваться в центр крепости. Но де Кастри высокомерно стал его поучать, говоря, что на севере, мол, у противника нет достаточно сил, поэтому атака оттуда исключена. Так как Ланглэ не хотел открыто возражать своему начальнику, и он, в конце концов, поддержал идею контратаки.

Ночью на 9 апреля жесткие звуки сигнальных рожков подняли французских солдат из окопов. Атака их напоролась на сопротивление противника, который хоть и был удивлен внезапностью, но не потерял голову. Главнокомандующий Народной армией приказал обороняться гибко с основной целью – вывести из строя как можно больше вражеских солдат. Удержание или захват территории были лишь на втором месте. Четыре дня и ночи бои шли с переменным успехом. Каждый отход вьетнамцев возбуждал у французов новые надежды. Но лишь до новой контратаки Вьетминя. Эта операция стоила жизни около тысячи французских солдат. А результатом для них был лишь шанс сидеть на части холма С-1, все время нагибая голову. Действия Народной армии западнее вершины, со стороны реки, продолжались без помех. Здесь уже готовился последний этап наступления – прыжок к центру.

Все это время продолжался беспрерывный обстрел центральных укреплений. Там уже можно было все в большей степени использовать и минометы. Крепость, занимавшая раньше всю долину, ужалась до клочка площадью не больше двух квадратных километров, полностью изолированного от баз снабжения, недостаточно укрепленного, занятого все еще десятью тысячами солдат, из которых уже больше половины было небоеспособны из-за ранений. Оставшаяся часть в значительной мере была деморализована. Свирепствовали болезни – от простуд из-за переохлаждения до поноса и лихорадки. На наступательные действия этот гарнизон уже не был способен. Ни де Кастри, ни его заместитель Ланглэ, ни все еще склонные к показной решительности командиры новоприбывших парашютистов не сомневались в приближении конца. Курсировали слухи об отправке войск из Лаоса для прорыва блокады, поговаривали и о вмешательстве американцев, даже об атомной бомбе. Но все это не могло поднять боевой дух.

В этой ситуации Наварр из Сайгона обратился в Париж, в министерство обороны, с просьбой повысить де Кастри до звания бригадного генерала.

Это вызвало бурные споры в министерстве, в ходе которых многие, рассматривавшие положение в Дьенбьенфу как безвыходное, выступили против этого предложения. Какой смысл оказывать такую услугу противнику, который в ближайшем времени захватит остатки крепости – подарить ему пленного генерала? Триумф вьетнамцев из-за этого будет еще большим. Но с этим не согласились те, кто против голоса рассудка поддерживали миф о непобедимости французской армии и считали повышение де Кастри моральным стимулом для сражающихся солдат, защищавших честь Франции до победы. Они настояли на своем, и Коньи пришлось разыграть эту комичную пьеску.

15 апреля командующий войсками в Тонкине связался с комендантом крепости, который лишь частично очнулся от своей летаргии. Он сообщил де Кастри о его повышении и со с трудом скрываемой иронией добавил: – Вам доставит дополнительную радость тот факт, что вы и ваши войска в сегодняшнем приказе по французской армии названы ярким примером мужества и героизма…

Два погона с двумя звездами были вместе с напитками и сигаретами упакованы в контейнер и ночью сброшены над крепостью. Они попали на территорию, контролируемую Вьетминем. Поэтому французским штабным офицерам пришлось самим изготовить в командном бункере погоны из покрашенной ткани, жести и картона, которые торжественно вручили коменданту. Празднование прошло без особой радости. Коньяка больше не было и пришлось довольствоваться разбавленным «виногелем». Курили давно покрывшиеся плесенью сигареты сайгонского производства, фирм «Котаб» и «Мелия», которых тоже оставалось совсем мало. Когда неподалеку от командного пункта взрывался снаряд Народной армии, господа офицеры непроизвольно пригибались. С потолка блиндажа в жестяные кружки с кислым праздничным напитком сыпались кусочки земли.

- Ты еще можешь стоять, моя девочка? – спросил в операционной полевого лазарета профессор Тунг у медсестры Ба, стоявшей рядом с пинцетом и марлей. Он видел, как она кивнула, но он все еще сомневался, потому что они стояли тут уже шесть часов и прооперировали за это время три тяжелых ранения в голову.

Тунг давно заметил, как серьезна и надежна медсестра Ба. У нее было умение и, самое главное, спокойные руки. Потом, думал он, ей стоит пойти учиться. Из нее вышел бы хороший врач. Потом – когда «потом»? Работа в полевом лазарете была одной из самых сложных, которую мог бы себе представить Тунг.

За последние дни потеплело. Приближалось лето, здесь в горах, где весна всегда остается коротким эпизодом между дождями и жарой. Если в сезон дождей помехой были тараканы и пауки, заползавшие в операционную в поисках сухого местечка – иногда их удаляли прямо с раны, то теперь и медикам и раненым доставляли адские муки комары и мошки. Стоило врачу во время операции сделать инстинктивное движение ногой, чтобы отогнать надоедливого комара, как из руки у него мог выскользнуть скальпель, он мог потерять артерию, а в тех условиях, в которых доводилось оперировать, от этого могла зависеть судьба пациента. В наступившей после дождей влажной жаре расплодившиеся насекомые буквально бесились от желания ужалить, которое еще более возбуждали запахи крови и гноя, висящие над лазаретом подобно облаку.

Но укусы были не единственной проблемой. Насекомые вызывали долговременные воспаления, нагноения, потому что мухи с удовольствием откладывали яйца в еще не обработанные раны или под неплотные перевязки из креповой бумаги, которой пользовались ввиду нехватки других перевязочных материалов. Профессор Тунг экспериментировал с разными травами и мазями, чтобы справиться с проблемой насекомых.

Он был человеком, мастерски владевшим искусством современной хирургии и изучавший ее до этой битвы в институте в районе Туйен-Кванг, который давно был освобожден. Но очень подвижный и физически и духовно мужчина за изучением современной медицины не забывал, что во многих областях страны есть знатоки традиционной медицины, умевшие успешно лечить многие болезни с помощью экстрактов трав, травяных чаев и самодельных мазей. Тунг не разделял презрение многих образованных докторов к этим старинным рецептам. Многие из них превосходно подходили для дополнения обычных современных методов, особенно в той ситуации, в которой находился Вьетнам, где еще не хватало ни образованных врачей, ни фармацевтических фабрик, производивших сульфамид или антибиотики. Поэтому здесь еще долгое время можно было опираться на старинные методы лечения.

Пока профессор обрабатывал прострелянную кость бедра раненого сапера, высасывал осколки и сшивал вены, он пробурчал под марлевой повязкой: – Я точно знаю, что люди в этой местности знают растение, отгоняющее москитов. Они засовывают его под свои матрацы, там, где спят. Это один из папоротников, но папоротников тут десятки тысяч видов. Какой именно? Я буду искать до конца жизни и не найду!

В ярости он притопывал левой ногой. Но на москита, присосавшегося к его голой ноге, это не действовало. Ругаясь, Тунг продолжал работать.

Могу ли я потребовать посадить под стол девушку с мухобойкой? Ей нужно будет бить лишь тогда, если одно из этих созданий усядется на мою кожу. Непроизвольно он засмеялся. Ба удивленно взглянула на него. Он только что был в ярости. Я сделала что-то не так? Она быстро научилась помогать профессору при операциях, хотя в самом начале ей было трудно понять, что он имел в виду, когда, к примеру, просил подать ему какой-то инструмент. Здесь не было нормального курса обучения, как в больницах в других, мирных странах. Здесь знания получали из первых рук, перенимая опыт во время борьбы за человеческую жизнь вместе с профессором или одним из других, более молодых врачей.

Когда Ба во время своей первой ампутации держала руку солдата, которую Тунг отпиливал выше локтя пилой с мелкими зубчиками, она смогла удержаться и не смотреть в эту сторону. Но как только в ее руках оказалась отпиленная рука, оказавшаяся внезапно отделенной от туловища, она упала в обморок.

Ба пришла в себя, когда профессор держал у нее под носом тряпочку, смоченную камфарой. Он ее так долго успокаивал, пока она не преодолела шок, а когда потом она стыдилась того, что произошло, профессор утешал: – Не нужно воспринимать это как трагедию, девочка! Каждому из нас было тяжело, особенно вначале, но и потом: каждый следующий раз. Как ты думаешь, сколько врачей, работающих здесь день и ночь, падали в обморок на первой своей операции! Мы все ведь только люди.

Теперь, еще до того, как он закончил операцию, он попросил продолжить другого врача. Затем он выскочил из хижины, где размещалась операционная, исчез в лесу и вернулся лишь после довольно продолжительного времени, когда раненого уже отнесли в хижину для лежачих больных. Лицо Тунга было желтым. Застарелая малярия, мучившая его время от времени. Но в этот раз он страдал еще и от жестокой диареи, о которой он втайне подозревал, что она одного происхождения с дизентерией, которой заболело за последние дни уже очень много людей.

Он утомленно уселся на ящике и перелистывал свой блокнот, в котором перечислялись самые разные традиционные лекарственные средства. Многие из них уже были в лазарете. Тунг выискивал мешочки с травами, тер их, нюхал, пока не нашел, что искал. Он высыпал горстку в горшок, залил сверху горячей водой, всегда кипевшей в котелках над огнем, и дал вареву настояться.

- Ба! – позвал он. Когда она вошла, он с кислой улыбкой сообщил, что снова чувствует себя прекрасно. Девушка ему не поверила. Большинство работавших под его началом в лазарете врачей учились у Тунга и знали его как храброго человека, который никогда не щадил себя. Они давно знали и о причине его поспешного бегства к лесу и уже говорили об этом.

- Вы больны, профессор? – спросила Ба.

К ее удивлению он посмотрел на нее с улыбкой и ответил: – Конечно, я болен, девочка. Мы тут все больны. Или ты видишь хоть одного, кто мог бы сказать о себе, что он абсолютно здоров?

- Говорят многие.

Он не хотел больше говорить об этом. Взглянув в горшок, он понял, что настой уже готов. Из ящика для грузов Тунг вынул бутылочку темно-коричневой настойки опиума и капнул пару капель в горшок. Такая опиумная тинктура была сегодня в большинстве деревень самым распространенным лекарством против распространявшихся часто по непонятным причинам эпидемий диареи. Он выпил смесь одним глотком, передернулся, скривил лицо и пробормотал что-то о чертовой настойке. Но потом повернулся к Ба и попросил пройти с ним: – У меня тут есть для тебя работа. Кто-то должен каждые четыре часа контролировать моих мух! А когда я провожу операцию, ты должна будешь это делать!

Его «мухи» были культурами, с которыми он экспериментировал. Они находились в одной из покрытых травой хижин, где хранились лекарства. Это была дюжина плоских стеклянных мисочек с крышками, в которых профессор держал мух и других насекомых, которые тут должны были принести потомство. А в маленьких бутылочках профессор держал экстракты разных трав. Тунг регулярно капал в специально промаркированные мисочки определенные экстракты, чтобы знать, какое растение повлияет на откладку насекомыми яиц. Он искал средство, чтобы сократить число инфекций, вызываемых насекомыми и их личинками. Тунг чувствовал, что он близок к цели. Осматривая мисочки, он снова подметил, что большая желтая муха, принадлежащая к самым быстро размножающимся видам насекомых в его коллекции, все еще не отложила яйца.

- Посмотри, – обратил он внимание девушки, – мы найдем средство!

Он взял бутылочку, взял оттуда пипеткой крохотное количество жидкости и осторожно капнул ее в мисочку с ярко-желтой мухой внутри.

- Ты будешь делать тоже самое каждые четыре часа, – поручил он Ба. – Тебе легче на пару минут отлучиться с операции, чем мне. И смотри, чтобы муха не улетела! Кстати, экстракт этот состоит в основном из долго варившейся коры хинного дерева. Горький как желчь и очень сконцентрированный, но безвредный для ран. Только для мух. По моему наблюдению, он лишает их способности размножаться. Интересно, не так ли? Если это продолжится еще два дня, мы победили!

Он пошел поспать пару часов. Вдали, за горами, грохотал огонь артиллерии. Раз за разом со стороны дороги, идущей через лес неподалеку от лазарета, раздавались крики начальников транспортных колонн: – Тиен лен!

Профессор хорошо спал. К концу дня прибыли первые транспорты с ранеными, и Тунг готовился к работе. Ба, которая уже была в операционной, он со смехом поприветствовал: – Ну, как поживают наши мухи?

- Желтая до сих пор не отложила яйца, – ответила девушка. Тунг довольно улыбнулся. Он был знаменит своим юмором, и каждый знал его манеру шутить порой над самыми серьезными вещами. Сейчас он тоном триумфатора сказал: – Вот видишь, девочка, какова жизнь. Когда мы здесь победим, то никто ведь не скажет о том, что, в конечном счете, победа была одержана, потому что мы выяснили, как можно предотвратить размножение мух!

Первый пациент, попавший на стол к профессору, был сапером с осколочным ранением черепа. Сильный мужчина молча смотрел на профессора, осматривающего его голову.

- Гм, сынок, – успокаивал его Тунг, – похоже, что с тобой придется поработать. Ну что ж, ты выполнил свой долг, теперь мы выполним свой. Не бойся, мы справимся.

Два часа работал Тунг, не покладая рук. Он вскрыл череп, вынул осколок, затем высосал самодельным инструментом все проникшие в голову чужеродные тела. Это длилось долго. Наконец, он был удовлетворен. Сквозь мокрую марлевую повязку он проворчал: – Что бы сталось с тобой, мальчик мой, если бы ты не попал в руки именно ко мне, неудавшемуся изобретателю!

Ему срочно нужно было сбегать в лес, но он заставил себя сдержаться, потому что начиналась самая ответственная работа, которую никак нельзя было перенести на потом. По его знаку один из других врачей привел в действие машину, которая вращением рукоятки вырабатывала ток. Эта штука работала пару дней, после чего ее нужно было ремонтировать. В современных больницах для закрытия поврежденных кровеносных сосудов используются высокотехнологичные устройства. Но у Тунга не было таких инструментов. Он сам смастерил генератор, и молодой доктор, крутивший сейчас рукоятку ради разогрева проволоки из благородного металла, делал это не в первый раз. Он уже проводил с профессором эксперименты с этой машиной.

Когда проволока достаточно накалилась, Тунг взял ее и начал работу. Он сдержанно ругался, потому что москиты снов впивались в его голые ноги, но он, стиснув зубы, так точно пользовался проволокой, что через час операция была завершена, и череп раненого снова закрыт. Он отдал проволоку в руки Ба и крикнул крутящему рукоятку генератора врачу: – Хватит! Потом он вырвался из хижины, крикнув на выходе: – Отнесите сапера в хижину для лежачих!

Никто не смеялся. Когда Тунг вернулся из леса, поступило еще несколько раненых. Он позвал Ба, показал ей смесь трав и опиумных капель и попросил подготовить еще один горшок этого чертовски горького варева. В перерыве между двумя операциями он выпил его, выпучив глаза и ругаясь, и продолжил работу: – Через что должен пройти такой человек, как я, чтобы, в конце концов, когда-то начать оперировать в достойной настоящей клинике прямые кишки и желчные пузыри, и чтобы при этом никто нигде не стрелял?

Теперь молодые врачи засмеялись. Каждый из них знал, что профессор не тот человек, который удовлетворится лечением прямых кишок и желчных пузырей.

Следующим вечером, еще до прибытия первых раненых за день, в лазарет как-то очень тихо вошел Кенг. За ним шел странным деревянным шагом Гастон Жанвилль.

Ба увидела Гастона и с радостью бросилась к нему, обняла за шею, и очень удивилась его несколько слабой реакции.

- Ты вернулся? Что такое? Конец? Мы победили?

Кенг переминался с ноги на ногу, пока, наконец, не набрался мужества и не попросил ее: – Девочка, будь добра и приведи доктора. Я лично отвечаю за этого человека, а ему нужно помочь.

Тунг вышел от своих мух, сияя от радости, потому что большая желтая так и не отложила яйца. Кроме того, диарея, казалось, проходила. Увидев француза и смущенного Кенга, говорившего с Ба, он поспешил к ним и сразу спросил: – Ну что? Затосковал по жене?

- Товарищ профессор, – начал было Кенг, но тут же замолчал, посмотрев на Ба. Тунг недоверчиво потер лоб и жестко взглянул на Жанвилля. Внезапно он спросил его по-французски, чтобы не поняли другие: – Что случилось? Заболел? Сбежал? Понос? Можешь мне сказать, я буду молчать, как дорогой бог во Франции!

- Он ранен! – наконец выпалил Кенг.

- Ранен? Тунг не видел крови. – Куда?

Запинаясь, Кенг начал что-то рассказывать о неудачном попадании, но Жанвилль заметил, что Тунг пока не понял ничего, поэтому сказал по-французски: – Мне придется повернуться к вам задом, профессор. Я... недостаточно прижимался животом к земле, ну, и они попали мне в задницу...

Тунг мгновенно все понял. Он подавил смешок, и серьезным тоном приказал Ба: – Отправляйся к мухам!

Жанвиллю же он сказал: – Там впереди – вход. Я сейчас приду, нужно вымыть руки. Быстро ложись на стол – брюхом вниз!

Он на всякий случай еще раз сбегал в лес. Ему придется работать без перерыва много часов. Француз был только началом.

Когда он помылся и вошел к Жанвиллю, тот смущенно повернул к нему голову и пробормотал: – Мне очень жаль, что я вам доставил беспокойство. Но там, у холма С-1, происходит настоящий ад. А мы были лишь в десяти метрах от них...

Тунг кивнул ему в знак того, что он все понял, и натянул свою марлевую повязку. Жанвилль саркастически продолжил: – Не очень героическое ранение – именно в зад!

- Выстрел есть выстрел, – равнодушно заметил профессор. – Тебя же не в кинотеатре подстрелили, так что нечего переживать. А теперь лежи тихо и не бойся. Я вколю тебе укол, вроде как для приветствия. Предупреждаю сразу – иглы, которые у нас, сделаны, возможно, еще при Наполеоне. Война длится слишком долго, как ты знаешь…

Мне ли не знать, – подумал Жанвилль, и почти не почувствовал укола, а сразу после того он вообще уже ничего не чувствовал.

Снаружи, перед операционной, одноногий помощник врача кипятил на открытом огне в двух алюминиевых кастрюлях – тоже французский армейский трофей – воду. В одной кастрюльке кипятились шприцы, в другой – иглы. По сигналу Тунга помощник взял пустой шприц, разобрал его и снова бросил в кипящую воду. Затем он выловил из кастрюли другой, потому что начиналась работа. Он взмахнул им в воздухе, чтобы просушить, подцепил пинцетом иглу из другой кастрюли, насадил ее, проверил работу шприца и теперь держал его наготове. Тунг научил его, каждый раз, когда он подготовил новый шприц, громко и четко сообщать ему: – Стерильный, товарищ профессор! Так он сказал и сейчас.

Через полчаса Тунг пришел к Ба, в этот раз смеясь. Она недоверчиво взглянула на него, но он снова рассмеялся.

- Он здоров?

- Абсолютно здоров, кроме двух маленьких дырочек на заднице. Обычное сквозное ранение. Через две недели он снова сможет сидеть.

Когда он увидел, что девушка начала плакать, то утешил ее в своем неподражаемом, отцовском духе: – Ну, ну, малыш! Все ведь хорошо! В него могли попасть в куда более опасное место, если подумать. Но ему повезло. Да и тебе тоже. Я пристально рассмотрел твоего мужа и подумал при этом, что у вас, собственно, должно быть много детей. Не обязательно сейчас, нет, я имею в виду, когда наступит мир. Как доктор, я не вижу к этому никаких препятствий...

ПОГИБ ЗА ФРАНЦИЮ