Свой мир

— Рики — это мы, — согласился Рихард.

Опять нахлынуло ощущение вины за своё непригожее хищничество.

— Тебе просто хочется есть, — сказала птица. — Каши тебе мало. Идём. Или летим… — как правильно?

— Сейчас, к сожалению, «идём». Летать больше не могу.

— Прежде ты летал.

— Я не сам по себе летал. Для этого нужно специальное приспособление, особый предмет…

Клюв птицы звонко щёлкнул по котелку.

— Это предмет?

— Да. Только, чтобы летать, нужен другой предмет, много сложней этого. Он у меня был, но ушёл к траве.

— Смешно. У нас нет предметов. Но раз ты не можешь лететь, то пошли.

Птица вышагивала, высоко вздёргивая ноги, словно шла по мелководью. Рихард с ножом в одной руке и бывшим шлемом в другой с трудом поспевал за ней. Нахлобучить котелок на голову он не мог: жаль было остатков каши.

С поймы реки они вышли в степь. Совсем недавно Рихард летел над колышущимся океаном трав и представить не мог, что зелёные растения — единственное плотоядное существо в окружающем мире. Не хищники, а скорее санитары, утилизирующие всё отжившее или чуждое. Хотелось бы знать, как травка умудрилась переварить звездолёт, если даже титановая основа шлема оказалась ей не по зубам. Хотя, при чём здесь зубы? — зубов у травы нет, титановый котелок оказался ей не по корням или чем она там утилизирует…

— Вот, — сказала птица, останавливаясь. — Мясо для тебя.

На земле, на небольшой проплешине, почти лишённой растительности, какие случаются в тех местах, где долго пасётся стадо, лежал джейран (или антилопа?)… в общем, один из тех красавцев, среди которых Рихард прогуливался в самый первый день по прилёту. Животное было живо, оно подняло голову и взглянуло в лицо Рихарду.

Спокойный, чуть отрешённый взгляд существа, знающего, что его ждёт.

— Мясо, — повторила птица.

— Погоди, — ошарашенно выдавил Рихард. — Я же вижу, он всё понимает… Как его можно на мясо? Ведь он понимает, я правильно сказал?

— Понимает, — голос Рики оставался безучастным. — Всё живое наделено разумом, даже трава немножко понимает. Но тебе надо есть, а он старый и всё равно скоро уйдёт к траве. А так польза будет не только траве, но и тебе.

— Нет, ты что? Так нельзя. Это же людоедство, и не важно, что мы не похожи, мысль всюду одинакова, невозможно есть того, кто наделён разумом.

Где-то на задворках сознания мелькнуло воспоминание о детской сказочке, и Рики тотчас повторила его, как контраргумент:

— Колобок, колобок, я тебя съем.

Джейран лежал, кажется, не очень вслушиваясь в спор. Он был готов отдать свою плоть пришлому пожирателю, остальное его не интересовало. Наверное, эта жертвенность обусловлена отсутствием в здешнем парадизе борьбы за существование. Ничей зуб или коготь не угрожает жизни, всякий рождается, размеренно живёт и в свой срок не умирает, а уходит к траве.

— Я не знаю, как тебе объяснить… У меня просто слов таких нет. Изначально невозможно съесть того, кто подобен тебе самому. А разум — самое великое подобие живых существ… Погоди, Рики, я, кажется, понял, что надо делать. Я знаю, ты умеешь читать у меня в голове, понимать мысли, так загляни, прочти, может, ты поймёшь, о чём я так бессвязно говорю, — Рихард ударил себя по голове, даже не заметив, что рассёк лоб рукояткой ножа.

Птица невыносимо долго молчала, потом произнесла, как всегда, бесцветно, отчего сам собою родился менторский тон:

— Мне было непонятно, почему при таком способе питания вы не съели сами себя. Теперь понятно. У вас существует жёсткий императив, запрещающий пожирание себе подобных.

«Жёсткий императив», — сам Рихард никогда не употребил бы эти слова, хотя в принципе знал, что они значат. А полчаса назад Рики путалась в глаголах, именах и местоимениях. Видно не так просто длилось молчание.

— Пусть будет императив, я согласен. Иначе было бы бесчеловечно. Смешно, правда?

— Не смешно. Когда правильно, то бывает грустно или весело, но не смешно.

Рихард присел возле джейрана, погладил мягкий бок.

— Мы можем ему помочь?

— Зачем? Трава поможет, завтра или даже сегодня. А нам пора идти. Надо отыскать тебе полноценный заменитель мяса.

Полноценного заменителя мяса найти не удалось. Они долго бродили по мокрой пойме. Рики порой вытаскивала из раскисшей почвы какие-то коренья, перемалывала их клювом, производя громкой треск, точь-в-точь, как аист, прилетевший по весне на старое гнездовье. Кое-что давала попробовать Рихарду. Вкус у корней был жгучий и не слишком съедобный.

— Не сезон… — вздохнул Рихард.

Видимо, Рики покуда плохо разбиралась в идиоматических выражениях, потому что спросила:

— Что значит — не сезон?

— Значит, сейчас ничего подходящего нет, но потом, может быть, вырастет.

— Потом вырастет, — эхом откликнулась Рики.

К месту своих ночёвок Рихард вернулся с пучком ворсистых черешков, вкусом напоминавших ревень. Да и всё растение с лопушистыми листьями, было на ревень похоже. Растение показала Рики, сам Рихард не решился бы попробовать его: вид волосатых черешков не вызывал аппетита. Набрать местного ревеня можно было бы целую охапку, но Рихард уже усвоил нехитрое правило: не брать ничего больше, чем на один раз. Никакие запасы здесь не сохраняются, всё будет изничтожено травой.

Рихард сидел на стократ надоевшем песочке, счищал со стеблей мохнатую кожицу и хрустел кислой сердцевиной. Нужно было думать, что делать дальше, но думалось плохо. Не получалось вспомнить даже, сколько дней он провёл в костюме Адама на ладонях у травы. Может быть, он и сам потихоньку превращается в траву, чтобы в конце концов уйти к ней навсегда. Пока рядом Рики, ещё можно жить, а когда она улетает по своим птичьим делам, существование становится вовсе негодячим.

Долизав остатки каши вприкуску с ревенём, Рихард улёгся на песке в позу эмбриона. Спать рано, но что ещё делать? Непонятно, как здешние обитатели сохраняют разум при таком дефиците впечатлений. Философским беседам вроде не предаются, искусствами не занимаются. Надо будет расспросить Рики, раз она слово «императив» знает, то, возможно, сумеет развеять недоумение.

Ночью пошёл дождь, холодный, но не ледяной. Рихард мёрз и с тревогой размышлял, наступает ли здесь зима. Пока он был на орбите, корабельная автоматика произвела соответствующие наблюдения, но Рихард не посчитал нужным с ними ознакомиться. Не думал, что этот вопрос может быть важен. Зиму под крылышком у Рики не избудешь, особенно, если Рики птица перелётная и, распрощавшись, усвистит на юг.

Надежда, что через пару недель появится спасательная экспедиция, стала совсем призрачной.

Рики прилетела на рассвете. Увидав Рихарда, который пытался найти для костра не слишком отсыревшие ветки, прижалась к нему, обхватив крыльями.

— Да ты совсем холодный! Почему ты спишь на песке? На траве теплее.

— Трава отнимет мои вещи, — сказал Рихард, кивнув на нож и котелок. — Без них я пропаду.

— А ты скажи, чтобы она их не трогала.

— Как скажи?

— Не знаю. Просто скажи — и всё. Ты умеешь разговаривать с травой?

— Нет, не умею. Вернее, я никогда не пробовал.

— Ты попробуй. Вдруг получится.

Когда Рики снова улетела, Рихард отправился шелушить зёрна на крупу и выискивать травы, на которые Рики указала как на съедобные. Целый день ему не давала покоя фраза: «А ты попробуй!». Такое легко сказать, а если лишишься ножа или котелка — это верная гибель. Но ведь есть ещё один предмет: брелок пеленгатора, висящий на золотой цепочке. Зелёный огонёк мерцает на нём, издевательски сообщая, что корабль цел и невредим, ждёт своего капитана. Совершенно ненужный брелок, олицетворяющий призрачную надежду.

Вечером, перед тем как улечься измятыми боками на песок, Рихард подошёл к самому краю домашней проплешины, опустился на колени, уложил брелок среди зелёных стебельков и, прижав ладони к траве, сказал:

— Не трогай эту вещь. Конечно, я не погибну без неё, но мне будет очень плохо.

Ночью ему так и не удалось уснуть, но характер Рихард выдержал и проверять свою укладку пошёл только утром. Брелок лежал целым на том месте, где Рихард оставил его. А ведь золотой была только цепочка, корпус же изготовлен из пластмассы, которая легко поддавалась действию травы.

Как обидно! Он мог бы быть сейчас в комбинезоне и обуви, с портативным гравитатором и кучей мелких приборчиков, позволяющих выжить на незнакомой планете. Да что комбинезон! Если бы знать заранее, что сразу после посадки достаточно припасть ладонями к траве и попросить: «Травка, не тронь мой кораблик!» — и всё было бы цело и исправно. Ведь он никому не навредил, ничего не измял, не сломал, не испортил. Если бы знать заранее…

На следующую ночь Рихард устроил себе постель на траве. Оказалось, что там действительно не то, чтобы тепло, но теплее и, всяко дело, мягче, чем на песке. Но сыро.

Рихард проснулся весь в поту и первым делом побежал к реке мыться. То был хороший признак, прежде поутру Рихард был озабочен тем, чтобы размять кости и сыскать что-то съестное.

Что такое зима, Рики не знала, а когда он спросил о перелётах, она удивилась: «Зачем?». Рихард начал рассказывать о Земле, временах года, перелётных птицах. Рики слушала внимательно, потом заключила:

— Смешно.

По-видимому, это любимое слово означало у неё всё странное и удивительное.

Рихарду тоже многое казалось странным, хотя и не смешным. Если Рики поначалу недоумевала, как люди умудряются не сожрать сами себя, то Рихард, хотя и не был биологом, задумывался, почему травоядные не размножаются сверх меры и не вытаптывают пастбища напрочь, ведь рост их популяции не сдерживается хищниками. Однако стадо джейранов было невелико, семья еврашек, обжившая одинокий, похожий на курган холм, не распространялась вширь, хотя недостатка корма никто не ощущал. А Рики так и вовсе оставалась единственной крупной птицей в обозримом пространстве. С удивлением вспоминалось, что когда в самый первый день он, ещё полностью экипированный, летал над этими местами, птиц было множество, десятки по крайней мере. Даже прозвище вспомнилось, которое он им дал, — марабушки.

На прямой вопрос, а иных с Рики и быть не могло, он неожиданно получил уклончивый ответ:

— Они перелётные. Откочевали на юг.

— Ты же сама говорила, что зимы у вас нет.

— Зимы нет, а птицы есть.

— А ты как же?

— Я не перелётная, я осталась.

Вот и понимай, как хочешь.

Предупредив Рики, Рихард переселился на пару дней к кургану. Рики не возражала, но, похоже, она была не слишком довольна.

Как и все остальные животные, еврашки ничуть не боялись человека. Поначалу могло показаться, что они просто не обращают на Рихарда внимания. Зверьки сновали из нор наружу и снова скрывались в норах. Никаких сторожей выставлено не было, что и неудивительно. Норы, насколько понял Рихард, служили им защитой от непогоды, к тому же там, под землёй, добывались корешки, которыми по преимуществу питались еврашки. Плотоядная трава норы разрушать не пыталась, что в первую очередь и интересовало Рихарда.

Говорить обитатели нор, разумеется, не могли, не считать же разговором лёгкие пересвистывания, а телепатический ответ, если и был, то невнятный, на этот раз по вине Рихарда, который совершенно не годился в телепаты. Он чувствовал, что ему что-то сообщают, но разобрать почти ничего не мог. Не удалось даже понять, обладает ли индивидуальностью каждая еврашка или вся община представляет собой коллективный разум. Во всяком случае, какой-то отклик был, один из зверьков вынес из укрывища и положил перед Рихардом несколько корешков. Корешки были мучнистыми, но показались мало съедобным и. Рихард пожевал один на пробу, остальные с благодарностью вернул. Сам же он предложил еврашке немного зёрен, запас которых принёс в котелке. Зёрна были немедленно прибраны в защёчные мешки. Рихард не знал, есть ли такие мешки у еврашек или они бывают только у хомяков, тем не менее название зверькам не сменил, обитателей нор он по-прежнему называл еврашками.

Экспедиция к кургану вместе с дорогой заняла три дня, кормиться в степи было особенно нечем, домой Рихард вернулся усталым и голодным как волк, что не водился в здешних местах. Ещё три дня Рики не появлялась, так что Рихард начал всерьёз подумывать, что она за что-то обиделась. Но потом раздалось знакомое шорханье крыльев. Рики, вздыбив ногами песок, приземлилась и, как ни в чём не бывало, произнесла:

— Пошли.

Идти пришлось недалеко. На одной из песчаных кос, где Рихард уже бывал, обнаружился ряд невысоких кустов, густо покрытых жёлтыми стручками. Ничего подобного здесь прежде не росло, и трудно было представить, чтобы кусты успели за такой короткий срок вымахать почти в рост человека и покрыться плодами.

— Вот, — сказала Рики. — Наступил сезон.

Рихард сорвал один стручок. Пахло ветчиной, и вкус был ветчинный и наконец-то солоноватый. Можно не сомневаться: плоды колбасного куста сбалансированы по солевому и аминокислотному составу, хотя Рики, а это наверняка её работа, и слов таких не знает.

— Когда плоды перезреют, то станут несъедобны, — сказала Рики. — Бери только молодые, жёлтые стручки.

— Спасибо, — с чувством произнёс Рихард.

— Эти растения было не просто вырастить, — согласилась Рики. — Трава не понимала, что от неё хотят и зачем это нужно. Это тебе не еврашкины корешки.

Рихард осторожно провёл ладонью по жёстким перьям, стремясь вложить в одно движение всю благодарность, что переполняла его сердце. Благодарность не за растительные копчёности, без них Рихард как-нибудь обошёлся бы, а за бескорыстную заботу о беспомощном чужаке. Ведь ясно, что Рики такая же птица, как и все остальные, но все улетели на неведомый здешний юг, а она осталась, чтобы заботиться о незнакомце, который иначе погибнет в первую же прохладную ночь.

— Меня не будет несколько дней, — предупредила Рики, но если начнётся холодный дождь, я прилечу.

— Я буду ждать, — ответил Рихард.

Прошло… Рихард не мог сказать, сколько времени прошло. Дни отличались один от другого только тем — прилетала Рики или нет. Казалось совершенно непонятным, как можно сохранять разум при таком отсутствии впечатлений.

Рихард навестил стадо джейранов, желая узнать о судьбе старика, который предназначался ему в жертву. Ответ, как и все телепатические ответы, был смутен. Удалось разобрать, что старый джейран ушёл к траве, и случилось это давно. Если Рихард верно понял, то понятие времени у этих полуразумных существ оказалось весьма примитивным, что и неудивительно при такой скудости событий. «Только что» значило «сегодня»; «вчера» — так и было вчерашним днём; «давно» — более одного дня назад, но при жизни данного существа и, наконец, «всегда» — то, что сохраняет общая память. Ксенопсихологи были бы в восторге от бесед с джейранами и еврашками, поскольку полуразумные с других планет вступали в контакт неохотно, но Рихард-то не был ксенопсихологом и ему остро не хватало крох информации, которые удавалось выудить у телепатов.

Был у похода и практический интерес. Убивать джейранов Рихард не мог, да и не нужно это теперь было, а вот разжиться молоком казалось заманчивым. Но и здесь Рихарда ожидало полное разочарование. Животные, так похожие на земных, оказались не млекопитающими. Телят они выкармливали полупереваренной жвачкой. Когда Рихард попытался объяснить, что он хочет от джейранских маток, ему с готовностью отрыгнули кучку дурно пахнущей зелени. И очень сочувствовали, когда Рихард не сумел скрыть разочарования.

Ни на что особо не надеясь, Рихард ещё раз сходил в гости к еврашкам. Идти туда было далеко, поход занимал несколько часов, но уж очень необычным казался сам курган. Не избавиться было от ощущения, что он искусственно насыпан. Еврашки сновали повсюду, выкапывая норки, нагребали холмики земли, но страшно было представить, сколько тысячелетий маленькие зверьки должны были рыть землю, чтобы воздвигнуть подобный холм.

Еврашки Рихарда узнали и даже сообщили, что он был у них давно. По поводу кургана сказали, что он нужен, чтобы в нём жить, и был он здесь всегда. Когда Рихард поинтересовался, что у кургана внутри, ему выгребли горстку рыхлой земли, а потом один из зверьков принёс тяжёлое кольцо белого металла. Кольцо было явно искусственное, этакий овал с большим диаметром примерно пятнадцать миллиметров и малым около двенадцати. Металл: платина, иридий или какой-то их сплав не поддавался коррозии и блестел, так что возраст находки было не определить. Скорее всего, колечко было частью какого-то прибора, но какого именно, Рихард сказать не мог. Ни в одном из механизмов, которые Рихарду приходилось разбирать, он не видел такой детальки.

Еврашки объяснили, что кольцо здешнее, никто его не делал, ниоткуда не приносил и оно было всегда. Оба объяснения казались маловероятными. Сами по себе такие кольца не образуются, значит, его всё-таки кто-то сделал и откуда-то принёс. Курган находился почти в десяти километрах от места посадки галактического разведчика и больше чем в пятнадцати километрах от тех мест, где погибло взятое с собой оборудование. Перетащить тяжёленькую деталь на такое расстояние для еврашек непосильная задача, да и зачем? Ещё больше сомнений вызывало слово «всегда». Так или иначе, по здешним меркам Рихард прилетел давно, но до понятия «всегда» должно было пройти ещё немало времени.

Второго кольца или чего-то в этом роде у еврашек не нашлось. Находка так и осталась дразнящим воображение артефактом.

Рики тоже никак не прояснила вопрос с белым кольцом. Она сразу определила колечко как «предмет», то есть признала его искусственное происхождение, но сказала, что видит такое впервые, а о предназначении его не догадывается.

Кольцо Рихард повесил на цепочку рядом с таким же бессмысленным пеленгатором.

Сама Рики порядком изменилась за последнее время. Прилетала она реже, чем в первые дни, и только по делу. Впрочем, прежде она тоже прилетала по делу, но тогда Рихард был полностью беспомощен, а теперь со многими делами он справлялся сам. На вопрос, чем она занимается во время своего отсутствия, Рики отвечала:

— Думаю.

— О чём?

— О тебе. Мне трудно это объяснить, но не обижайся, ты слишком мало знаешь о себе самом, и у меня не хватает слов, чтобы рассказать понятно для тебя. Беда в том, что ты трудно вписываешься в мир травы. Ты уникален, у тебя совсем иная наследственность, чем у джейранов, еврашек, водных и иных животных. С виду ты такой же, как все, но на глубинном уровне всё устроено по-своему. А для травы уникум не существует. Трава не станет тебя убивать, но и заботиться о тебе не будет, несмотря на весь твой разум. С этим надо что-то делать.

— Только не надо во мне ничего менять! — взмолился Рихард. — Я совершенно не хочу превратиться в колонию еврашек или во что-то в этом роде.

— Даже если бы я захотела, это было бы невозможно. Взрослые организмы не мутируют.

О чём можно думать в такой ситуации, Рихард представить не мог. Генетика не изменится, как о ней ни размышляй.

Один раз, рыская в болотистых зарослях, Рихард наткнулся на Рики. Та стояла на одной ноге, уткнувшись клювом в грудь. Рихард вспомнил долгое молчание подруги, когда она решала сложные проблемы, и, пятясь, отошёл, не желая мешать.