Награда

Гаэль молча покинула комнату, намереваясь вернуться позднее, и отправилась на кухню, где надеялась поговорить с Аполлин.

— Клянусь: ничего дурного никогда я себе не позволяла.

Старая домоправительница повернула к ней каменное лицо:

— Я тебе не верю, и никто не поверит. Ты продавалась за еду.

Да, так поступали многие, но только не Гаэль, а если бы даже и пришлось, то исключительно ради матери. Бог миловал, обошлось.

— Ты спала с врагом, и никто об этом здесь не забудет: клеймо шлюхи будет на тебе всегда. Ты опозорила родителей и всех, кто когда-то тебя знал.

Гаэль с ясностью вдруг поняла, что этот момент определяющий в ее жизни. Первым был день, когда забрали Ребекку, а вторым — когда немцы расстреляли отца.

Она зашла к матери, но та отвернулась к стене и отказалась говорить. Следующие три недели Агата не прикасалась к еде, если не считать нескольких глотков воды и крошечных кусочков хлеба, зато постоянно пила снотворное. Она была слишком слаба, чтобы разговаривать, но когда видела дочь, взгляд ее был полон презрения и ненависти. Гаэль вызвала доктора, но и он не смог ничего изменить — мать по-прежнему отказывалась есть. Через три недели добровольной голодовки у нее началась пневмония, и она совсем не вставала с постели. Гаэль так и не нашла возможности рассказать ей о картинах и спасенных детях, мать не позволяла ей даже взять ее за руку. Стоило Гаэль ее коснуться, и она вздрагивала как от удара током: ее дочь изменница, предательница, и она не желала иметь ничего общего с ней.

Умерла Агата тихо: просто закрыла глаза и вроде задремала, но внезапно вздохнула, произнесла имя мужа, и все… Она так и не оправилась после смерти мужа и сына, война ее доконала.

Гаэль осторожно закрыла ей глаза и натянула одеяло на лицо. Через несколько минут в комнату вошла Аполлин, сразу поняла, что случилось, и процедила сквозь зубы:

— Ты убила мать.

— Нет! — наконец не выдержала Гаэль. — Ее убила война, как и нас всех: тебя, меня, моего отца и брата, твоего сына, тысячи еврейских детей. Никто из нас не остался прежним, а я совершенно не такая, какой ты меня выставила. Впрочем, твое мнение мне безразлично: главное — что знаю о себе я сама.

Не дожидаясь ответа, она вышла из комнаты.

Два дня спустя мать похоронили. Гаэль приказала Аполлин не показываться на церемонии: не хотела, чтобы ненависть старухи помешала ее скорби, — за девятнадцать лет жизни натерпелась достаточно.

— Убирайся из дома! — наутро после похорон велела она Аполлин.

— Я работала здесь всю жизнь, — пролепетала старая домоправительница, потрясенно ахнув.

Глаза ее молили о жалости, но Гаэль больше не испытывала к ней никаких чувств.

— Тебе следовало об этом подумать до того, как на меня доносить, устраивать травлю и обвинять в смерти матери.

— Но я… я видела… ты ходила к нему в спальню… — дрогнувшим голосом возразила старуха.

— Ходить не значит заниматься там тем, о чем ты думаешь. Но это уже не важно: в любом случае закрываю дом, не хочу здесь жить.

Даже сама мысль оставаться в городе, где все считали ее шлюхой и предательницей, была невыносима.

— Куда же ты пойдешь?

— Не знаю. Найду куда. Так что побыстрее собери свои вещи и уходи.

Аполлин не стала спорить, потому что все еще считала себя правой. Ей было лишь жаль, что она не подумала о последствиях: что Агата умрет от разбитого сердца, а Гаэль придется закрыть дом и уехать.

Дверь за Аполлин захлопнулась. Старуха вынесла на крыльцо два чемодана. Она прожила здесь двадцать пять лет. Когда-то преданная служанка знала, что у Гаэль не было иного выхода: оставаться здесь невозможно, все будут показывать на нее пальцем. Что ж, придется ехать в Бордо, к сестре.

Услышав стук двери, Гаэль без сил рухнула на диван в гостиной и заплакала. Теперь она совсем одна.

Месяц ушел на то, чтобы волосы отросли до приемлемой длины. Правда, они все еще оставались короткими, и многие легко догадались бы почему, но она сама, как могла, ножницами сделала некое подобие модной стрижки. Ей это почти удалось. Гаэль стала еще красивее, даже после всего, что с ней случилось, потому что обладала жизнестойкостью молодости.

Несколько часов ушло на то, чтобы подготовить картины к транспортировке, обернуть рулоны чистой белой хлопчатобумажной тканью и тонкой бумагой, а затем уложить в три чемодана. Стоял конец октября, и погода становилась все холоднее, но Гаэль торопилась вернуть картины в Лувр: не хотела принимать на себя ответственность за сохранность сорока девяти шедевров искусства.

Еще в двух чемоданах уместилась ее скудная одежда. Денег, оставленных отцом, должно было хватить на несколько недель жизни в Париже, а что потом — неизвестно. Возможно, Аполлин права и придется заняться проституцией.

При этой мысли Гаэль саркастически усмехнулась, отчетливо понимая, что никогда не пойдет ни на что подобное: лучше умрет с голоду, — но в деревне оставаться нельзя, после того как ее опозорили. Может, когда-нибудь она вернется сюда, ну а если нет — продаст поместье.

Она прикрыла чехлами фамильные портреты и мебель, все заперла и попросила одного из арендаторов время от времени заглядывать сюда, не поселился ли кто, нет ли где протечек или поломок.

Заперев за собой дверь, Гаэль подумала, что вряд ли захочет когда-нибудь увидеть эти комнаты.

Со своими пятью чемоданами на парижском поезде прибыла она на Лионский вокзал, наняла такси и попросила отвезти ее в недорогой отель на площади Сен-Жермен-де-Пре. Из вестибюля отеля Гаэль позвонила в Лувр и договорилась о встрече с одним из хранителей, потому что не знала, как и что делать, а потом зашла поесть в ближайшее бистро. Тут же все присутствующие уставились на ее короткие волосы, а американские солдаты принялись свистеть и делать непристойные предложения. Все понимали, почему она так коротко острижена, и принимали за доступную женщину, готовую переспать с любым мужчиной в мундире. Кусок не лез в горло, и вся в слезах она вернулась в отель.

Ей назначили встречу в Лувре на следующий день. Поскольку никто не счел ее просьбу значительной, по прибытии в музей ее проводили в крохотную каморку, где сидела лишь молодая секретарша. Гаэль привезла все три чемодана и хотела быть уверенной, что отдает картины в достойные руки.

— Чем могу помочь? — холодно спросила женщина, тоже обратив внимание на ее короткие волосы.

Впрочем, это замечали все. Ни одна француженка не хотела бы иметь короткие волосы, так что все старались с гордостью показать длинные — символ преданности Франции.

Гаэль не знала, с чего начать.

— Я привезла картины, которые пытались переправить в Германию, но благодаря командующему немецким гарнизоном в нашем регионе, близ Лиона, остались во Франции. Все полотна были украдены из музеев и у частных лиц, но он сумел их перехватить и передать мне на хранение, чтобы после ухода германских войск я вернула их в Лувр. Вот за этим я и приехала.

Все это звучало крайне неправдоподобно, но такова была правда.

— Конечно, — снисходительно бросила женщина. — Оставьте их у меня.

— Простите, — вежливо возразила Гаэль, — но так поступить я не могу. Полотна чрезвычайно ценны. Не могли бы вы позвать кого-то из специалистов?

Секретарша снисходительно фыркнула, глядя на нее с превосходством, но, поняв, что Гаэль не намерена отступать, все же подняла трубку телефона на письменном столе и сказала кому-то, что в ее офисе сидит девушка, которая заявляет, будто привезла картины, похищенные нацистами, чтобы передать их в Лувр.

Последовала долгая пауза, и, судя по отдельным репликам, собеседник высказал предположение, что все картины скорее подделки.

— Но она не хочет их оставлять и не уйдет, пока не увидит кого-то из профессионалов, — заключила секретарша.

После паузы она повесила наконец трубку и злобно уставилась на Гаэль, которая нервно ерзала на стуле в страхе, что ее могут обвинить в краже картин. Единственной надеждой было то, что командующий велел назвать его должность и имя.

Минут через пять в каморку вошла седовласая женщина и нетерпеливо оглядела Гаэль:

— Итак, в чем дело? И откуда у вас эти картины?

Гаэль пришлось снова пересказать историю, на этот раз подробнее, и что-то в ее манере говорить нерешительно, тщательно подбирая слова, подсказало хранительнице, что это может быть правдой: в войну случились вещи и более странные.

— Могу я показать их вам? — спросила Гаэль.

Женщина кивнула, на сей раз явно заинтересовавшись. Париж был освобожден всего два месяца назад, так что, вполне возможно, девушка не лжет.

Гаэль осторожно развернула одно из маленьких полотен Ренуара и положила на стол. Хранительница ошеломленно смотрела на картину, а девушка тем временем распаковала Дега, а за ним — Моне. Женщина в шоке взяла трубку и кому-то позвонила, попросив прийти. Через несколько минут в каморке появился мужчина. Гаэль же продолжала распаковывать картины. Женщина от изумления потеряла дар речь, а мужчина брал в руки одно полотно за другим и пораженно разглядывал. Это оказался один из экспертов.

— Картины настоящие. Никаких сомнений, — наконец вынес он свой вердикт.

Женщина вновь обратилась к Гаэль:

— Вам что-нибудь известно о провенансе? Откуда эти полотна? Кто владелец? У кого их забрали немцы?

— Не знаю, — честно ответила Гаэль. — Мне известны лишь имена двух немецких офицеров, которые помешали отослать их в Германию. Полотна были украдены из музеев, а может, у еврейских семей при арестах. Командующий гарнизоном просил привезти их вам, когда закончится война. Мне он передавал их тайком, в пустых багетах, и я спрятала их в сарае.

Она назвала имя и звание офицера, который жил в их поместье во время оккупации.

— Он был вашим другом? — спросила женщина, явно пытаясь выяснить, отчего у нее короткие волосы, которых так боялись француженки.

— Нет, просто командующий гарнизоном — воспитанный интеллигентный человек. Меня очень удивило, когда он попросил о помощи, — просто ответила Гаэль — ей нечего скрывать!

Женщина не могла взять в толк, как это возможно: явно что-то тут неладно.

— Вы хотите их продать?

Гаэль шокировало ее предположение:

— Да вы что? Конечно нет! Я просто возвращаю картины туда, где знают, как их хранить. Понятия не имею, откуда они, но он сказал, что вы обязательно это выясните.

— Не уверена… но рано или поздно, наверно, что-то и обнаружится. Вы скажете нам свое имя? — любезнее спросила дама.

По иронии судьбы, девушка принесла картины, которые могли исчезнуть навсегда, но их не дал отправить в Германию немецкий офицер. Это просто чудо!

— Разумеется.

Гаэль записала свое полное имя, название отеля, где остановилась, и поместья.

— У меня никого не осталось: отец и брат погибли, мама недавно умерла. А я приехала в Париж искать работу. Не знаю, на сколько хватит средств в отеле, но вы можете писать мне на адрес поместья, если хотите: рано или поздно мне перешлют.

Гаэль вполне могла попросить фермера пересылать ей корреспонденцию на тот адрес, по которому будет проживать. Впрочем, она и не особенно надеялась, что ей кто-то напишет.

— Не знаю, как вас и благодарить, — сказала женщина, пожимая ей руку. — Обстоятельства так необычны!..

— Как и большинство других на войне, — тихо ответила Гаэль. — Я рада, что смогла выполнить поручение.

— И немецкие офицеры, и вы поступили очень благородно.

И она, и уж тем более немцы могли их продать, и Гаэль кивнула, поняв, о чем подумала дама. А женщина удивила ее еще больше, записав на карточке свое имя и адрес.

— Что это? — спросила Гаэль, разглядывая карточку.

— Возможно, и работа, — улыбнулась дама, проникнувшись к Гаэль сочувствием: бедняжка выглядела такой несчастной и была так молода…

После ухода Гаэль она язвительно посоветовала секретарше:

— Когда в следующий раз еще кто-то принесет в чемодане сорок девять шедевров, не пытайтесь избавиться от посетителя, а немедленно позвоните мне.

— Конечно, — пристыженно пролепетала девушка: кто же мог подумать, что картины подлинные?

А Гаэль, выходя из музея, улыбалась и думала, что командующий был бы доволен ею. Все прошло прекрасно! Картины в надлежащем месте, в музее.

После Лувра Гаэль пошла в офис Красного Креста, адрес которого раздобыла утром в отеле. Это была ее еще одна важная миссия. Ей пришлось выстоять двухчасовую очередь среди тех, кто пытался найти родственников в Европе.

Женщине, которая записывала данные, кого разыскивали, она продиктовала все, что знала о Фельдманах, полные имена, точные даты рождения, когда их арестовали, когда депортировали…

Закончив писать, дама заметила с сочувствием:

— Надеюсь, вы понимаете, что, вероятно, никого из них уже нет в живых. Очень немногие выжили в лагерях. Мы, конечно, постараемся выяснить все, что возможно, но надежды мало.

Лагеря освободили совсем недавно. Первый, в Майданеке, взят русскими в июле. Истории, которые рассказывали о лагерях, были шокирующие, бесчеловечные, и слушать их невозможно. Гаэль видела фотографии изможденных, неправдоподобно худых узников и плакала каждый раз, когда слышала или читала об освобождении очередного лагеря.

— Мне нужно знать, что с ними случилось, — повторила Гаэль. — Возможно, Ребекка или кто-то из ее семьи окажется в одном из лагерей, которые только что освободили, но слишком слабы, чтобы самостоятельно вернуться домой. Так я поеду за ними.

Служащая кивнула и предложила ей зайти недели через три.

Гаэль этот срок показался вечностью, но делать нечего — придется ждать. Может, Ребекка и выжила: она была молодая и сильная. Гаэль отказывалась верить, что она мертва.

Девушка вернулась в отель. День выдался тяжелым, и она чувствовала себя вымотанной как физически, так и эмоционально, проголодалась. Идти в бистро, где снова пришлось бы выслушивать непристойные предложения солдат, — выше ее сил, поэтому Гаэль сразу поднялась к себе и, едва коснувшись головой подушки, провалилась в сон.

Наутро Гаэль проснулась от голодных спазмов в желудке и отправилась в дальнее бистро, куда не заходили солдаты. Одевшись во все черное: простую юбку и жакет, принадлежавший когда-то матери и немного великоватый для Гаэль, и туфли без каблуков, — она всеми силами старалась не привлекать к себе внимания.

После того как перекусила кофе с молоком и двумя круассанами, которые показались ей невероятно вкусными, Гаэль вдруг вспомнила о карточке, что получила вчера. Может, она и правда получит какую-нибудь работу в художественной галерее?

У нее не было вообще никакого опыта работы, даже официанткой никогда не работала, но нужно поскорее что-то найти, пока не закончились деньги.

Гаэль достала карточку и прочла: имя Люсьен Лелонг, ничего для нее не значившее, и адрес, которого она также не знала. Девушка купила в газетном киоске карту Парижа и отправилась по указанному адресу. Вскоре она уже стояла перед дверью небольшого здания со скромной табличкой, на которой было выгравировано «Лелонг». Как раз в этот момент распахнулась дверь, и вышли две хорошо одетые дамы. Гаэль проводила их взглядом и нажала кнопку звонка.

Дверь открыл мужчина в элегантном темном костюме и, удивленно оглядев посетительницу, спросил, назначено ли ей. Она увидела за его спиной большую приемную, но так и не поняла, что это за контора. А может, это вообще частный дом? Может, дама, которая дала ей этот адрес, решила, что она годится лишь для должности горничной? Впрочем, Гаэль готова была взяться за любую работу. Главное, чтобы не заниматься проституцией.

— Я ищу работу, — пояснила девушка, изо всех сил стараясь не показать неуверенность.

Мужчина улыбнулся, проводил ее в маленькую гостиную и, попросив минуту подождать, исчез. Гаэль огляделась. Комната была обставлена очень просто: белой мебелью с обивкой из серого шелка. На стенах в рамках висели рисунки вечерних платьев и фотографии довоенных модных показов и моделей. Может, это магазин? Непохоже.

Она все еще гадала, куда привела ее судьба, когда мужчина появился вновь, но уже не один, а с высокой худой блондинкой, очень красивой, но выглядевшей суровой в деловом черном костюме с юбкой чуть ниже колена. Во время войны ткань выдавали по талоном, поэтому одежду шили более короткой и облегающей в целях экономии. Волосы дамы были уложены в тугой узел, и она растерянно оглядела почти мальчишескую стрижку незнакомки. Девушка ей так понравилась, что она сочла это мелочью.

Мужчина в темном костюме оставил Гаэль наедине с женщиной, а сам вернулся на рабочее место.

— Итак, вы хотите получить работу, — представившись мадам Сесиль, заговорила блондинка, внимательно рассматривая старушечьи обноски девушки. — А какую, позвольте спросить? Продавщицы?

— Я бы с радостью, — выдохнула Гаэль, буквально сжавшись под проницательным взглядом блондинки.