Любовь без рецепта, или История Нади Шараповой, родившейся под знаком Девы

Елена Ларина

Любовь без рецепта, или История Нади Шараповой, родившейся под знаком Девы

Быть женщиной — ремесло, быть любимой женщиной — высокое искусство.

Э. Севрус

ПРОЛОГ

Дом, словно перенесенный с глянцевой страницы журнала, сверкал на солнце. Два далматинца, казавшиеся кляксами на снегу, бросились ко мне. Наверно, у них состязание, кто активнее и тщательнее вылижет мои руки и одежду. Ну конечно, от меня собакой пахнет.

— Мои хорошие! — я присела на корточки, затормошила красавцев, расцеловала в здоровые холодные носы.

Собаки — как люди, даже лучше. Искренние и добрые, и не предадут никогда.

Солнце отражалось в искристых сугробах так, что смотреть было больно. В детстве я гадала, кто посыпает блестящими искорками снег? И кто расписывает узоры на окнах? Выведенные аккуратно, словно по сказочному лекалу, на стекле раскинулись мохнатые еловые ветки и затейливо изогнутые листья.

Внутри дома послышался стук каблучков и чьи-то возгласы. Дверь распахнулась.

— Надюша приехала! — Ева устремилась мне навстречу. — Фу, Лелек! Фу! Ты первая, по тебе часы сверять можно!

В струящемся серо-голубом платье на фоне собственной виллы Ева смотрелась шикарно. Мы расцеловались. Далматинцы всем своим поведением давали понять, что рады встрече не меньше нашего, и я в который раз похвалила себя за предусмотрительность. Так и чувствовала, что понадобятся запасные колготки.

— А второго как зовут, Болек? — пошутила я.

— Ну да, — Ева холеной рукой потрепала любимцев. — Смотри, он тебе дубленку измазал! Один поклонник презентовал, представляешь, с условием, чтоб были именно Лелек и Болек, еще из коротких штанишек не вырос…

Болек страстно лизнул хозяйку в нос, от избытка чувств подпрыгнул, перекрутился клубком и понесся обратно, в рассыпчатый блестящий снег. Лелек вился возле меня, восторженно повизгивая и норовя обнять передними лапами.

— Фу, бестолочь! — Ева шлепнула Лелека и махнула рукой: — Гуляй!

Я отряхнулась и подняла сумочку. В дом идти не хотелось, морозный воздух проникал в легкие, наполняя душу легкостью и весельем. Ветра почти не было, солнце щедро заливало огромный участок, выходящий на побережье. Одинокие любители подводного лова маленькими темными точечками виднелись у горизонта. Лед тут и там играл голубыми бликами, зеркально отражаясь от безоблачного неба. Звенящую тишину нарушало только умиротворенное ворчание далматинцев, копошившихся в сугробе, и гул машин где-то далеко на шоссе.

Всю последнюю неделю я провела в конференц-залах города Мюнстера, где проходил симпозиум по вопросам генетического анализа. Доклады были интересными и содержательными, и организаторы мероприятия, как полагается, постарались на славу, но многодневное общение с людьми на неродном языке утомило меня. В Германии хорошо, а дома все равно лучше… И внезапное предложение Евы встретиться в ее загородной вилле оказалось так кстати!

— Красота-то какая!

— Лучше, чем в Европе? — недоверчиво переспросила Ева.

— Ну конечно лучше! Родные просторы… — я глубоко вдохнула. — А ты молодец, Ева, что настояла на всеобщем сборе. Ведь все приедут, как договаривались?

— Сама увидишь!

Послышался шум мотора, и мы устремились за дом. Из потрепанного старенького «Мерседеса» выбралась молодая женщина в светлом замшевом плаще — да это Танюшка! Ее чудесные глаза сияли еще ярче, чем раньше, и легкая полнота нисколько не портила женственную уютную фигуру.

Выяснилось, что Танюша привезла с собой Ольгу и Регину. Повыскакивав одна за другой из машины, они огласили окрестный лес возгласами и радостными криками. Похоже, что свою порцию кислорода я сегодня уже получила.

Когда все вдоволь наобнимались-нацеловались, гурьбой повалили в теплый, пахнущий елками дом. Лелека и Болека с собой не взяли, и я с сожалением чмокнула по очереди обоих в холодный мокрый нос. Гномы на входе с закинутыми на плечи красными мешками — наверно, с подарками — изумленно глядели на гостей. Наверное, столько девиц сразу они и не видали никогда.

Вилла мне очень понравилась. Да и какому причудливому вкусу может не угодить теплый, вычищенный до блеска дом, где каждая деталь продумана до мелочей и поражает изяществом и вдумчивым прикосновением женской руки?

— Надя, ты идешь? — девчонки поднимались во второй этаж.

— Да-да, сейчас.

Я решила сначала зайти на кухню, откуда доносились совершенно бесподобные запахи. Приятная улыбчивая женщина доставала из холодильника снедь и вносила последние штрихи в выложенные красивыми горками салаты и закуски. Мы познакомились.

— Вам помочь?

— Нет, милая, спасибо, все уже готово, засмеялась Галина Федоровна. — Гуся оставляю в духовке, не забудете?

— Постараемся! — пообещала я.

В холле прозвенел колокольчик. На пороге стояла модель из журнала «Вог». Нет, это же Света! Света Чернова, красавица и умница, девушка-огонь! Мы расцеловались.

— Ну, выпьем, добрая старушка, — предложила Света, раздевшись и деловито оглядевшись.

— Ты не изменилась! — засмеялась я. — Энергии у тебя не уменьшилось за последние десять лет…

— Это точно! А в тебе ни жиринки лишней не появилось — комплиментом отвечаю на комплимент! Тебе чего налить?

В передвижном баре на колесиках можно было выбрать все, что душе угодно. Я предпочла шампанское, Света плеснула себе виски.

А потом приехала Мэри, а потом Мила и Марианна, а столкнувшихся на дороге Василису и Белку решили больше не ждать, и все стали постепенно рассаживаться в гостиной в мягкие кирпичного цвета кресла. Разноцветные гирлянды, запах елок, шампанское, хохот и разговоры ни о чем — таким и должен быть настоящий праздник. Свет потушили, и пламя свечей заиграло по стенам, наполняя их потаенным смыслом. Смех и громкие переговоры стихли, все замолчали.

…Мне выпало рассказывать второй. Огонек камеры в углу смотрел красной точкой и чуть-чуть смущал меня. Нелегко вот так сразу взять и вспомнить, что происходило с тобой десять лет назад… Одиннадцать пар глаз с любопытством смотрели на меня. Я замешкалась, и сердобольная чуткая Танюша спросила:

— Наденька, налить шампанского?

— Давай, — согласилась я.

Сладкий напиток добавил храбрости и уверенности, и я попыталась взглянуть на девушку из далекого прошлого, о которой я сейчас буду рассказывать, отвлеченно, будто со стороны. Как она не похожа на меня теперешнюю! А может быть, похожа?..

НАЧАЛО БОЛЬШОГО ПУТИ

— Прощай, люби-и-имый город, уходим завтра в мо-о-оре! — протяжно и нежно пропела сестра.

И в этот момент я простила ей все шалости. Как, впрочем, прощала всегда. Так ведь и полагается: прощаясь, надо простить. Только в море я не уходила.

— Послушай, Надька! — прошептала она. — Ты дурой-то не будь! Постарайся там свой шанс не упустить! Шанс — он, знаешь, раз в жизни выпадает.

И запела снова:

— Один раз в год сады цветут, один раз в год…

Я опять едва не разревелась.

— Не буду! — пообещала я. — Знаешь, как мне хочется выучиться!

Она посмотрела на меня своим фирменным взглядом, будто я сказала какую-то глупость несусветную. Вечно она меня поддевает.

— Ну что такое? — сказала я обиженно. — Что опять не так?

— Ох, Надька, Надька! Учиться, учиться и еще раз учиться, как завещал великий Тутанхамон.

— Ленин! — поправила я.

— Тутанхамон, Ленин — все одно мумии. А мы живые — нужно не только об учебе думать. Найдешь себе женишка из питерских — такого, чтобы с квартирой. А если машина есть, то вообще…

Никогда я, наверное, не смогу привыкнуть к этим ее выкрутасам. Только что всерьез говорили о моей будущей учебе, и вот на тебе!

— Ничего ты, кажется, не понимаешь! — покачала она головой. — Будешь грызть гранит науки, как крыса последняя, пока зубы не источишь… И очки нацепишь на нос, потому что ослепнешь, сидя над книгами по ночам. А ты не в книги, а по сторонам гляди, вокруг люди живые. Только и ждут, когда ты, красивая и молодая, обратишь на них свое драгоценное внимание, спасешь от одиночества и моральной деградации! И по ночам нужно не книжки читать, а… — она сладко зажмурилась и посмотрела на меня. Посмотрела-посмотрела и махнула рукой:

— А ну тебя, все равно не поймешь!

Да нет, почему же, я понимаю. Только есть вещи, над которыми грешно смеяться. Люблю сестру, но не могу никак привыкнуть к ее легкомысленному взгляду на многие вещи. Зато вот мать, наоборот, подошла к моим проводам более чем серьезно. Собирала так, словно в кругосветное плавание отправляет или на войну. Сунула в дорогу вареную курицу, яйца, бутерброды, колбасу, сыр… Все это мне предстояло уничтожить по дороге из Новгорода в Петербург. Мои попутчики будут любоваться пейзажами, проплывающими за окном, кто-то будет читать книгу, кто-то играть в шахматы или карты. А Надя Шарапова будет уплетать свои припасы!

— Мама, да тут же всего ничего ехать! — сказала я, не зная, куда девать все это добро.

— Не пропадет! — сказала она убежденно. — И моду эту теперешнюю не перенимай — худеть, пока кости не станут видны. Ты и так у меня тоненькая, как стебелек. Ох!..

Отец закачал головой, оторвав ее от меня.

— Вот, распустила нюни! Езжай, Надюша, и пиши-звони почаще!

Сестра-заноза прибежала на вокзал за минуту до отправления. Сунула в руки какую-то книжку.

— Это праздник со слезами на гла-а-азах! — пропела в ухо, имея в виду, конечно, мать.

Я насупилась — вот ведь характер, даже сейчас не может не посмеяться. Хорошо, что мама не слышала. Я покраснела и поцеловала мать в мокрую соленую щеку.

— Устроишься у тетки, — мать слегка нахмурилась, но ничего больше не сказала.

Впрочем, я и так знала, что между ней и сестрой мужа давно кошка пробежала — черная. Тетя Валя маму невзлюбила и даже после свадьбы пыталась сосватать брату какую-то знакомую девицу. Разумеется, мама после этого предпочитала не поддерживать контактов с ней, но сейчас выхода не было. Мне нужно было где-то разместиться в Петербурге, снимать квартиру — дороговато, к тому же тетка не слишком упорствовала.

— Она будет рада тебя приютить, — сказал отец после недолгого телефонного разговора с сестрой и выразительно посмотрел на маму.

Я подумала, что, будь у меня младший брат, я бы тоже старалась подыскать ему невесту по своему вкусу. Но брата у меня нет, вместо брата родители наградили меня сестрицей и весьма ехидной особой, нужно заметить.

Услышав о готовности тети Вали принять меня на время учебы, Ленка скривилась, подумала секунду и сказала:

— Бедная Надя, придется ей и в магазин бегать, и посуду мыть, и полы… Старушка просто смекнула, что получит бесплатную прислугу…

— Перестань! — попросила я, требовать не умею. — Если даже и так, это справедливо — я ведь буду у нее жить, так почему бы мне ей не помочь? И вообще нельзя так презрительно говорить о человеке, которого ты даже не знаешь!

— Ох, как мне стыдно! — она спрятала лицо в ладони и смотрела сквозь пальцы. — Сейчас, наверное, умру от стыда…

— Ты-то умрешь, — недовольно пробурчала я.

— И потом, ты не права, — сказала она. — Я ее знаю и помню, она как-то приезжала на праздники. Ты еще тогда была маленькая, так вот она ходила с клюкой, брюзжала и ничего не привезла мне в подарок!

— О, это, безусловно, настоящее преступление против человечества! — поддакнула я.

— Еще бы! Подумай, какая душа у человека, если он едет в дом, где есть маленький ребенок, и ничего с собой не приносит.

— Ну, хватит. Ты слишком злопамятна! — сказала я. — И потом, со временем люди меняются…

— Ни черта они не меняются, — ответила сестрица серьезно. — Вот ты, например, как была доверчивой дурочкой, так и осталась. Такой, видно, и помрешь. А я не злопамятная — просто злая! Да и память у меня хорошая…

И в завершение дискуссии показала мне язык. Ну как сердиться на такую? Я обняла ее.

Несчастную курицу я довезла в сохранности до самого Петербурга — аппетита не было никакого. Тем более что книжка, которую мне сунула на прощание сестрица, оказалась весьма увлекательной: «Уроки самообороны для девушек».

У самого вокзала странно одетый мужчина неопределенных лет попросил у меня денег:

— Девушка, на хлеб не хватает!

Я обрадовалась, полезла в сумку за курицей. Сейчас осчастливлю голодного — Господь велел делиться. Мужчина тяжело посмотрел мне в глаза, словно был обманут в своих лучших ожиданиях. Помотал головой и сунул мне курицу назад.

— Возьмите! — сказала я, решив, что он просто стесняется. — Это хорошая курица — ее только утром сварили…

Он покачал головой, пробормотал что-то под нос и пошел прочь. Я осмотрела свою курицу со всех сторон, понюхала ее на всякий случай. С ней все было в порядке. Может, он вегетарианец?

В конце концов я скормила курицу голодному бродячему псу, пристроившемуся возле канализационного люка. Было совсем не холодно, но он жался к этим самым люкам — то ли болел, то ли просто был уже старый. Курицу он съел без остатка и благодарно завилял хвостом.

Освободившись от лишнего груза, я направилась к метро, не забывая глазеть по сторонам. В этом городе я надеялась задержаться как можно дольше, и чем скорее я здесь освоюсь — тем лучше.

Тетя Валя обитала в типовом панельном доме на проспекте Гагарина. Я не сразу отыскала нужный мне корпус, дорогу спрашивать постеснялась, да и побоялась — вдруг кто-нибудь поймет, что я приезжая, и увяжется… Звонить тетушке тоже пока не стала — не хотелось выглядеть тетехой этакой, которая в трех соснах заблудилась. Решила, что сама справлюсь — первое приключение Надежды Шараповой в большом городе.

Поплутав по грязным дворам и помойкам, я наконец углядела нужный номер и шмыгнула в парадную, сопровождаемая взглядами старушек на скамейке.

Не без некоторого трепета нажала на кнопку звонка.

Дверь распахнулась почти сразу, словно тетушка стояла за ней в ожидании гостей. Седые волосы, легкие, как пух, серые водянистые глаза за толстыми стеклами очков осмотрели меня с ног до головы.

— Надя? — спросила она чуть дребезжащим голосом. — Проходи!

После смерти мужа тетя Валя проживала одна в трехкомнатной малометражке, если считать за комнату каморку возле кухни. Именно этот закуток и был отведен мне. Помимо тети Вали, в квартире обреталась собака — совершенно бесподобная животина — по кличке Макс. Порода — надворный советник. Тетя обзавелась им после смерти мужа, кто-то же должен был скрашивать ее одиночество. Во двор, покалякать со своими сверстницами на скамеечке, она выбиралась редко из-за больных ног, да и гостей не принимала. Потом я поняла, что, пустив меня в свою квартиру и жизнь, тетя Валя пошла на определенную жертву — если не для меня лично, то для брата.

Она долго вглядывалась в мое лицо, словно ища семейные черты, что-то такое обнаружила и довольно кивнула. Остаток первого вечера был посвящен знакомству с огромным внушительным альбомом, который без моей помощи тетке было не стащить со шкафа. После того, как пыль была стерта и мы все, включая Макса, вдоволь начихались, начался долгий рассказ о моих славных предках по отцовской линии.

Мое генеалогическое дерево привело бы в восторг любого Мичурина — кого здесь только не встретишь — и деревенский кузнец, и купцы, и мастеровые… Чиновники и военные. Был даже один писатель, очень известный в свое время, по словам тети Вали, хотя я лично впервые слышала такую фамилию. Все это было для меня ново. Отец не часто распространялся о своей семье, считая, что это дела давно минувших дней, не заслуживающие особенного внимания.

Тетя Валя, выходит, была хранительницей домашнего архива. Еще один плюс в пользу женщины, которую с подачи матери и ехидной Ленки я готова была считать едва ли не исчадием ада. Вот еще одно лишнее доказательство — нельзя судить о людях, не узнав как следует. Впрочем, маму можно понять — вряд ли ей хотелось узнать поближе ту, что пыталась помешать их с отцом семейному счастью. Да и отец не стремился примирить их — это тоже, по его мнению, не имело большого значения. Мужчины вообще склонны не обращать внимания на очень важные вещи.