Помоги проекту - поделись книгой:
Это странное имя, Гавриил Чургулия, в училище знали все. Бывают такие личности, не заметить которые невозможно. Мне, например, указала на него моя сокурсница Наташа Дмитриева еще на первом курсе.
— Вон, смотри, Чургулия идет, — прошептала она и указала на него взглядом. — Говорят, он гений. Второй Шилов.
— Да? А мне Шилов не нравится, — пожала я плечами.
Он был высокий и худой. И несмотря на грузинскую фамилию, весь пшенично-ржаной. Густые вьющиеся волосы отливали рыжиной. Пышные светлые брови колосились над отрешенными серыми глазами. Лицом он сразу показался мне похожим на Христа с картин Иванова. Только подстригшего свои кудри и надевшего потертые джинсы.
Как-то в студенческой столовой я стояла в очереди прямо за ним и зачарованно глядела на его благородный профиль, пока он, чуть наклонившись, равнодушным взором выбирал между почерневшей тертой свеклой и бутербродом с прозрачным ломтиком сыра. Потом он выпрямился, но так и стоял в пол-оборота. А я продолжала его созерцать. Правда, для этого мне пришлось слегка привстать на цыпочки и задрать голову вверх. Я-то девушка невысокая.
Первое, что меня поразило — его золотые загибающиеся ресницы. Они были такие длинные, что казалось, будто бы он забыл их отклеить после домашнего спектакля. Я еще подумала, что фирмы, производящие декоративную косметику, сильно промахнулись, не выпуская пшеничных накладных ресниц.
От одних деталей я перешла к другим. Форма подбородка была сильно искажена густой ржаной щетиной. Бледные губы аскетично сжаты. Породистый нос имел чуть заметную горбинку, вероятно доставшуюся от горных предков. Линия лба продолжала линию носа. Мне даже захотелось взять линейку и проверить чистоту этой прямой. В общем, его лицо пробудило во мне живой художественный интерес.
Ну а потом, когда он удалился с двумя сосисками на тарелке, я подумала, что все-таки внешность обманчива. Для полной гармонии образа он либо вообще не должен был питаться бренной земной пищей, либо в крайнем случае должен был быть вегетарианцем. А тут сосиски. Тоже мне — гений.
Честно говоря, думать о нем я мгновенно перестала. Мы пересекались довольно редко. Он был двумя курсами старше. А у меня была бурная жизнь в компании Машкиных студентов из театрального. Училище наше было в двух шагах от Моховой. Иногда они ждали меня в роскошном вестибюле Мухи. Чаще я прибегала к ним. Сидела на репетициях, притаившись в темном уголке, чтобы не выгнали. И даже немного завидовала. Совсем чуть-чуть.
С Чургулией судьба свела меня резко и напрямую. Я смотрела, как он идет навстречу мне по коридору, а рядом семенят две роскошные девицы со старшего курса. Одна была волоока и ягодно-губаста. Другая похожа на развратное скандинавское божество с длинными белыми волосами. Обе они были такими, какой мне не стать никогда. И он смотрел на них с нескрываемой симпатией и восторгом. И я совершенно отчетливо подумала: «А мне никогда не вызвать его восхищения. Со мной он никогда не пойдет по коридорам. И смотреть с восхищением никто на меня не будет». Сейчас я понимаю, что комплексы во мне Чургулия порождал совершенно автоматически. Просто одним фактом своего существования. И почему я тогда так подумала? И какое мне было до него дело?
Но он шел-шел с этими нимфами и направился прямо ко мне. Я попыталась свернуть с его дороги, все еще продолжая пребывать в унынии. Я и представить себе не могла, что он действительно идет ко мне. Потому что у него ко мне дело.
— Мне нужно тебя нарисовать, — сказал он без всяких предисловий. Чургулия, как я потом поняла, всегда делал то, что хотел.
— Зачем? — холодно спросила я, ощущая скрытый подвох в его предложении.
Девицы смотрели на меня с нескрываемым любопытством. Одна, ожидая его ответа как преданная собака, перевела понимающий взгляд с меня на него.
— Чтобы получилось то, что мне нужно, — вежливо объяснил он, ничего не объяснив. — Мне понадобится месяц. Будешь приходить ко мне в мастерскую через день. Вот адрес. Пока.
Он уже маячил в конце коридора. А я все стояла, зажав в руке плотную глянцевую визитку. Меня не покидало ощущение, что надо мной жестоко посмеялись.
Потом я очнулась и кинулась в свою аудиторию.
— Гришка! — сказала я. — Что делать?
— Ты беременна? — встревожился Гришка. — На тебе лица нет, Ева!
— Как это нет? — с негодованием воскликнула я. — А Чургулия его, между прочим, собирается рисовать!
— Да ты что? — нетактично изумился Гришка, — Ну только если между прочим. А может, он не лицо хотел рисовать?
— Иди ты в баню, Аю-Даг. Тогда я просто никуда не пойду.
Я не хорошенькая блондинка. Я не знойная брюнетка. Я не рыжий огонек, как Наташа Дмитриева, вокруг которой мужчины роятся, как болотные комары возле голого тела. Гришка считает, что я — материал. Со мной можно работать. Волосы мои нежно-серого цвета, как намокший под дождем шифер. Вот такая я Клаудиа Мокрый Шифер. При желании из меня можно сделать и блондинку, и брюнетку, и рыжую. А уж в чем в чем, а в материале Гришка разбирается.
Я мучительно думала, зачем же гению меня рисовать? Если бы он творил в жанре кубизма, тогда, конечно, было бы понятно. Я никогда не видела работ Чургулии. Но то, что я слышала, говорило о том, что нужна ему именно я. Говорили, что он обладает редким талантом реалистического портрета. Все устали от художников новой волны, малюющих непонятные цветовые пятна и абстрактные картины. Чургулия же был реалистом.
Я пыталась представить, как выгляжу со стороны и какое впечатление произвожу. Раньше мне таким анализом заниматься не приходилось. В целом я была собой вполне довольна. Может, потому что не ставила перед собой задач, связанных с эффектной внешностью. И не зацикливалась на ней.
Я не пошла в театральный, потому что не была такой, как Машка Ольшанская. Но я не страдала от отсутствия мужского внимания, потому что мужчин вокруг было много, и они были моими друзьями.
Я — не худая модель с ногами, похожими на два шланга для горячей и холодной воды. Я невысокая, и ножки мои обременены округлыми бедрами и рельефной попой. Она оттеняется тонкой талией, которая контрастирует с моей гордостью — грудью восковой спелости третьего размера. Те, кто относится ко мне с любовью, считают, что фигурка у меня женственная и аккуратная. А недоброжелатели не упускают случая намекнуть, что она слишком перегружена вторичными половыми признаками. Длинные волосы напоминают шифер не только цветом, но и равномерной волнистостью.
С лицом — сложнее. От прабабушки Сурии, которую я никогда не видела, в наследство мне достались татарские скулы, желтоватый загар и эпикантус, то есть монгольское веко. Но глаза при этом светло-светло зеленые. В принципе, если не знать, то моей татаро-монгольской крови можно и не заметить. Но родители, глядя на меня, всегда поминают добрым словом прабабушку Сурию.
Я не пользуюсь косметикой. При моей специальности это как-то смешно. Да и в среде художников это не особо принято. Все мои однокурсницы очаровательны в своем натурализме и симпатии к стилю хиппи.
К Чургулии в мастерскую я, конечно же, пошла. Вот только он, паразит, недописанных картин никогда не показывал. О том, что он задумал написать с меня свою дипломную работу, я узнала тогда, когда мы уже жили вместе и компании наших высокохудожественных друзей расходились из нашего дома только к утру.
Салаты «Марс в рыбах» и «Луна в Тельце» стали достоянием общественности. А я убедительно играла роль хозяйки богемного салона. Я вспоминаю об этом времени с легкой ностальгией. И самое смешное, что тогда мне даже казалось, что я абсолютно счастлива, если не принимать во внимание досадные мелочи.
В декабре Чургулия сподобился-таки затащить меня в ЗАГС. Я согласилась, потому что мне в принципе было все равно куда с ним идти — в кино, в гости или для разнообразия в тот же ЗАГС. И так было понятно, что идти нам куда-то придется вместе.
— Я хочу, чтобы ты была моей женой, — торжественно сказал мне Чургулия, которого никто никогда не звал по имени.
— Окей, Чургулия. Я была твоей женой, — ответила я и рассмеялась.
Его лицо окаменело. Оно становилось таким всегда, когда он демонстративно пережидал мою дурь.
— Да нет… Не обижайся! Просто анекдот вспомнила про золотую рыбку. Знаешь? «Хочу, чтобы у меня все было!» — «Хорошо. У тебя все было».
Он даже не усмехнулся. Я почувствовала себя дурой.
— Ты уходишь от ответа, Ева?
— Ты меня спрашиваешь неправильно, — заявила я.
Паузу нужно было выдержать из принципиальных соображений. А пока я ее выдерживала, вдруг увидела всю эту сцену со стороны. Таким ли я представляла себе своего будущего мужа лет, скажем, в четырнадцать, на пике романтических мечтаний? Конечно нет. Я и предположить не могла, что он будет таким красивым. Всегда говорила, что терпеть не могу красивые мужские лица. Но кто чего боится, то с ним и случится.
— Я хочу, чтобы ты стала моей женой, — поборов раздражение, произнес он. И веско добавил: — Сейчас же.
Что говорить… Мне льстил его напор. На моем месте хотели бы оказаться многие. Но свобода вдруг показалась такой желанной. Если я стану его женой, ему уже не надо будет вот так держать меня на морозе и требовать ответа. На все вопросы он получит ответ между щами и котлетой по-киевски. Боже, я даже не знаю, как все это готовить. Если я стану его женой, мы, скорее всего, перестанем спать в его мастерской на ложе для натурщиц. А мне так нравится этот нереальный свет рефлекторов в темноте. Ведь без них на мраморе спать ужас как холодно. И мы купим «че-ло-ве-ческую кровать»! К этому уже столько времени призывает меня моя дорогая мама. И мысль о «че-ло-ве-ческой кровати» заслонила собой главный вопрос дня.
Мы долго стояли на улице. А снег все валил и валил. И вопреки притяжению не падал, а так и кружился в воздухе. Желтые фонари в Соляном переулке стали похожи на одуванчики, так много вокруг роилось медово-желтых пушинок. И тогда я подумала, что из любой ситуации можно извлечь пользу. И встречать Новый год нужно не только в новом платье, но и с новой фамилией.
Я примерила ее и пришла в восторг — Ева Чургулия, в этом что-то есть. Как долго мое редкое имя искало себе подходящую пару. Тривиальная фамилия Королева осталась в тривиальном прошлом. Теперь нужно было соответствовать непростому имени моего подающего надежды супруга.
На длиннющих ресницах у него лежали фактурные снежинки. И не таяли.
Так бывает только с замерзшими заживо, подумала я.
Пауза затянулась. Надо было срочно соглашаться выходить за него замуж. Без моей взаимности Чургулия вот-вот превратился бы в снежного человека. А я в бабу, ему подстать.
И вот полгода спустя, в чудную белую ночь, мы, как всегда, собрались в просторной мастерской, доставшейся Чургулии от деда.
— За тебя, Маврикий! — произнесла я с чувством.
Имя Гавриила всегда ассоциировалось у меня со строчкой из Чуковского «Нам горилла говорила». Имя Гаврик было каким-то нарицательным. Гаврюшей звали теленка из Простоквашино. Гавриил был архангелом, и никак не меньше. Поэтому с моей легкой руки из Гавра, он стал Мавром. Это имя ему очень шло. Он действительно был мавром и шутки с ним были плохи. Он воспринимал себя слишком всерьез. Я было попыталась привить ему умение смеяться над собой, но он в ответ постарался восполнить во мне недостаток комплексов.
В этот вечер Маврик был настоящим героем. А моя голова кружилась оттого, что теперь я была к этому по-родственному причастна. Жена как никак. А если бы отказалась…
Мы подняли бокалы с шампанским. И друзья присоединились к моим скупым от восторга словам.
— За тебя, старик! — Гришка Локтионов хотел еще что-то сказать, но потом тряхнул головой и опрокинул бокал с шампанским, как будто это была водка. Тост без купюр он произнес про себя.
Мы праздновали прорыв в мировом искусстве. Дипломная работа Чургулии, та самая, с которой прозрачным взглядом бойца китайского женского батальона смотрела я, называлась «Настасья Филипповна». Чургулия оказался мастером мистификаций. Он взялся за серию портретов героев русской классики и выдавал их в совершенно современном виде. Мастерство позволяло добиться поразительных результатов. Но самое интересное заключалось в том, что вопреки всем правилам защищенный диплом купил сам сэр Эрик Хойзингтон, известный американский коллекционер, заглянувший во время защиты в Муху.
У американца было невероятное чутье на картины. Он всегда оказывался в нужном месте в нужное время. Так, вероятно, ему и удалось собрать уникальную коллекцию живописи и заодно открыть миру десяток-другой значительных имен. Я просто не поверила, когда мне сказали, что Хойзингтон заинтересовался нашей работой. Я действительно считала ее «нашей», потому что весь мучительный творческий процесс проходил у меня на глазах и подпитывался моей энергией.
Сначала я весело рассмеялась. Думала, так шутят завистники Чургулии. А когда оказалось, что это правда, я взглянула на Чургулию другими глазами. И осознание его гениальности стало явно мешать мне оценивать его хоть сколько-нибудь объективно. Да и тысяча долларов, появившаяся в нашем скудном хозяйстве, окрасила мир в розовые тона.
Вообще-то я не пью. Я предпочитаю закусывать. Но закусывать вредно. «Это полнит», как манерно говорит необъятный Гриша Локтионов. А потому в тот вечер пришлось пить не закусывая.
В тот вечер лайнер моей судьбы заходил на крутой вираж. Как водится, я об этом не знала. И не подготовила ни кислородной маски, чтобы от волнения дышать глубже, ни индивидуального пакета, чтобы от жизни тошнило цивилизованно. К неожиданным поворотам я была явно не готова.
МРАМОР И МАВР
Все сидели за длинным столом в мастерской. И даже Карпинский с Эдельбергом. Из всех однокурсников Маврика этих я видела реже всего. Но они тоже защитились и праздновали свободу. Карпинский очень дорожил своим временем, мечтал купить машину, а потому день и ночь халтурил — акварельки на продажу, золотые закаты маслом, срисованные с фотографий в туристском проспекте. Вдохновения он не ждал. Он пахал. Говорили, что машина Карпинского уже не за горами. Добрые друзья регулярно советовали ему не медлить, а купить «Запорожец» и фирменные ботинки, чтобы бежать сзади и толкать машину, на которую скопленных денег уже хватало.
Эдельберг был человеком женатым. И всего месяц назад у него, первого из всех, родился настоящий ребенок. В основном все у нас пока вынашивали идеи. И рождались у нас все больше концепции и работы.
Но уж если Эдик Эдельберг находится в радиусе двух метров от меня, то начинают происходить необъяснимые явления — то вилка моя бесследно исчезнет, то колбаса, то вино на меня разольют. Эдик — мастер мелких катастроф. А на вид и не скажешь — маленький, щуплый, нелепый, в очках, да еще и с двойным дефектом речи — вместо «л» говорит «у» и грассирует. А главное, вид у него всегда такой, как будто бы он специально всех смешит. Стоит ему только заговорить, все начинают смеяться. Даже когда он серьезен до трагичности.
— Нашеу вчега в Пуанетагии сто баксов. Сушиуись на батагее. Думаю — вот оно, счастье! Пгишеу домой — бац, ни копейки. Бумажник из кагмана вытянули пока в тгамвае ехау. Одни баксы сушеные. Судьба!
От этой философской притчи все лежат под столом. Спрашивать у Эдельберга, почему Планетарий и почему доллары мокрые, дело бесполезное. Все давно уже поняли, Эдельберг экстравагантен во всем. И с ним может случиться все что угодно.
Взять хотя бы историю его женитьбы.
Нашел Эдельберг в ящике своего стола маленький железный шарик из подшипника. Обрадовался, как ребенок. И стал его в руке крутить, пальцами перекатывать. Вышел из дому. Встретились с Карпинским. Поехали в Муху. А шарик Эдельберг все крутит. Говорит что-то Карпинскому, рукой с шариком размахивает, то по волосам проведет, то ухо почешет. А трамвай вдруг как затормозит. А шарик Эдельбергу в ухо попал и закатился в его глубины. Он головой тряс-тряс, на одной ноге прыгал. Ничего не помогает. Поехали вместо Мухи в поликлинику. Карпинский с ним. Там девушка молоденькая — врач. Они с ней полюбезничали. Шарик она извлекла. Похихикала. И они уехали. Сели в трамвай. Едут в Муху. И вдруг заходит в этот трамвай декан Заречный. А они давай оправдываться. Вот, говорят, к врачу ездили. И всю историю про шарик рассказывают. Эдельберг говорит, вот, мол, поднес шарик к уху, а он взял и закатился. Вот так. Ой! Эдельберг смотрит испуганными глазами. Опять не вынуть. Шарик у него в ухе. Он начинает прыгать. Теперь декан сам посылает их к врачу. И они с Карпинским опять едут к той же девушке. Немудрено, что она приняла их возвращение на свой счет. Ну не идиоты же эти забавные ребята-художники, чтобы все время закатывать шарик в ухо. «Как честный чеуовек, я пгосто обязан быу на ней жениться». И теперь у него очаровательная жена Ира, ЛОР-врач. Он, конечно, рассказал ей потом, как честный «чеуовек», что вернулся не специально. Но это уже значения не имело. Так они нашли друг друга.
Не знаю, как терпят нас несчастные соседи снизу. Я даже не знаю, кто там живет. Может, там кто-то по ночам дежурит в больнице или караулит секретный объект. Потому что к нашему счастью никто никогда до нас с претензиями не доходил. А может быть, все возгласы наших друзей и вопли наших подруг глотает и гасит громадной высоты потолок? Сначала он даже напугал меня, когда я впервые легла на мраморную плиту и посмотрела вверх, а красноватый отсвет рефлекторов наполнил темноту пещерной глубиной.
Зачем в мастерской такой высокий потолок? Чтобы несчастный художник не задохнулся от запаха красок? Одна скошенная стена была полностью стеклянной. Там даже был специальный бортик на уровне груди, чтобы случайно не выпасть на улицу. Я ужасно любила смотреть в это окно. Дом стоял так, что видны были только крыши. Только зеленые городские крыши далеко внизу, в туманной ауре городского лабиринта. Мне всегда казалось, что по ним можно ходить, перепрыгивая ущелья улиц. И что это не крыши, а грани драгоценных камней. Такие привозила из экспедиций мама. Я с детства помню удивительную аметистовую щетку и кристаллы горного хрусталя на обломке скального массива.
На улице была белая ночь. Створки великанского окна распахнуты. И дивное небо с полосками самых высоких на свете серебристых облаков раскинулось над пятнами зеленых и коричневых крыш.
Я еще раз взглянула на далекий потолок и поняла одну вещь. У Чургулии в мастерской все говорило мне о том, что здесь обитает гений. Что его стремящаяся ввысь душа не может жить в комнате с потолком два двадцать. Что Чургулия не может выглядывать из окошечка на первом этаже. Что он все-таки Гавриил, архангел. И место его на небесах.
Такое же благоговейное чувство охватывало меня, когда я смотрела на двери Казанского собора. Для кого они? Для каких божественных существ? Не для нас же, муравьев.
Вообще-то я не курю. Мой муж этого терпеть не может. Но все уже были хороши, и дым стоял коромыслом. А потому конспирацию я соблюдала абсолютно формальную — стояла в дверях, а рука с сигаретой была выставлена в коридор. Кого я желала обмануть, сама не знаю… Чургулии явно было не до меня. Он выступал перед народом.
— Мода на тип красоты — полнейшая лабуда, — увлеченно говорил он. — Откуда она берется? Вы только задумайтесь! Она внедряется вместе с рекламой вермишели! Но ведь рекламные тексты мы шедеврами не считаем! Почему же тогда моделей надо считать эталоном красоты?
— У каждого времени свой идеал, — ленивым голосом интеллектуала, которому влом объяснять все с самого начала, сказал Леша Молочник. Меня познакомила с ним Машка. Он учится на Моховой на режиссера телевидения. Его будущая профессия предполагает, что он должен знать и понимать главное — чего хочет зритель. Однако лень в голосе явно была частью имиджа, потому что говорить он продолжал и даже увлекся. — Каков идеал нашего времени? Светловолосая легкоатлетка с простеньким личиком. На это есть причина? Безусловно есть! Тип красоты приходит к нам с обложки глянцевых журналов. А почему их так много? Потому что в журнале — реклама. Реклама чего? Косметики. Косметики какой? Обещающей суперэффект: всяческие кремы для похудения и против целлюлита, отбеливающая паста для зубов, тушь с имитацией эффекта накладных ресниц. А теперь подумайте — разве настоящей красавице это надо? — Леша торжествующим взором обвел присутствующих. — Основным потребителем этой продукции является женщина некрасивая. Но не потерявшая надежду на счастье и не желающая смириться с тем, что природа ее обделила. Она хочет стать красивее. Она и есть героиня нашего времени! Ухоженная, но обыкновенная.
— То-то я раньше все время думала, почему модели на фэшн-тиви такие страшные… — приподняв на мгновение рыжую бровь, грудным голосом сказала Наташка Дмитриева.
— Ну да. Чтобы не напугать потребителей своей неземной красотой, — подтвердил Молочник. — Если какая-нибудь современная Софи Лорен или Лолобриджида начнет демонстрировать одежду, надевать ее после них — дохлый номер. Эти-то хороши и в рогожке, подвязанной веревкой. А обычная женщина? Это будет жалкое зрелище… Поэтому реклама делается как бы наоборот — уродливые, но ухоженные модели носят то, что на нормальной женщине смотрится гораздо лучше. Стало быть — наше общество — общество потребителей. И все вокруг — товар.
— А мы — стая покупайчиков, — презрительно закончила его мысль Наташка. — Вот поэтому-то я моду терпеть и не могу! Я — человек антимодный!
— Антимодный? — хмыкнул Гришка, не глядя ни на кого. Увлеченно откусывая с одной руки бутерброд с сыром, а с другой — с колбасой, он добавил, ни к кому вроде бы не обращаясь: — Чтобы быть антимодным, за модой надо следить. А то вдруг нечаянно в нее вляпаешься… Вот и будет облом всем твоим убеждениям. — И бегло оглядев Наташкин наряд, он смачно добавил: — Точно такое же платье видел вчера в Пассаже. Народ брал.
— Не смешно, Аю-Даг! — ледяным голосом парировала Наташка, пока все ржали. — Это — дореволюционная юбка моей прабабушки, и латы моего прадедушки.
Наташка отчасти была права. Она никогда не одевалась модно. Она одевалась сногсшибательно. Дореволюционная юбка прабабушки лиловыми шелковыми складками ниспадала почти до пола. А «прадедушкины латы» представляли собой маленький жилет-кольчужку из крупных, как арахис медных звеньев, надетый поверх тоненького сиреневого свитера.
Как посмотрю на Наташку Дмитриеву, так сразу понимаю, что все разговоры о модном типе красоты — полная чепуха. Ближе всех у нас к модному идеалу, конечно Машка Ольшанская. Она и будет актрисой, героиней нашего времени. Но Наташка… Я не испытываю к женскому полу нездорового интереса, но глядя на Наташку, все-таки что-то ощущаю. Ведь я художник. Люблю прекрасное.
Наташка манит своей десертной сладостью и обещанием праздника.
Десертной ее внешность назвал Гришка. Он еще рассуждал:
«Вот я люблю рыбу. Но люблю ее не за внешнюю привлекательность, а за то, что знаю, какой у нее вкус. Вряд ли я выбрал бы ее, если бы увидел на тарелке впервые в жизни. Ну лежит такая плоская, жалкая, костлявая. Смотрит обиженными глазами. А вот если я вижу на витрине десерт — у меня текут слюнки. Он такой накрученный, воздушный! Всем своим видом обещает, что не разочарует».
Мне почему-то его рассуждения показались обидными. Я была уверена, что метафорическая рыба — это, конечно, я. Я тогда заявила: «Ну да. Только рыбу ты можешь есть каждый день в любом количестве, а от десерта тебя скоро воротить начнет. Я вот помню, когда была маленькая, ездила с мамой в Сочи. Там возле канатной дороги такое кафе было миленькое. И мороженое всем разносили в вазочках. Такое закрученное, как замок из мокрого прибрежного песка. Я так его хотела! А когда принесли, оказалось, что это какая-то вода с маслом и сахаром. Такой ужас!».
«Осознал», — многозначительно кашлянул Гришка.
Мне кажется, Наташка красива недолговечной красотой. Она хороша своими природными красками и качеством материала. А эти составляющие красоты, как известно, от женщины уходят первым эшелоном. А потому мне не жалко, я разрешаю ей быть такой. Все-таки подруга…
Толстые как проволока рыжие волосы вьются, как у ангелочка. И стрижку она носит, как у ангела — круглый шар. У нее миленькая мордашка — круглые карие глаза, четкие темно-рыжие брови, маленький носик, пухленькие губки. Такие лица любили во времена модерна.
Но главное ее достоинство не в чертах лица, а в его цвете. Ее кожа мраморно-белая. На ней нет ни веснушек, ни малейшего изъяна. И так начиная с лица и заканчивая ножками. Высокая шея всегда кажется мне стеклянной колбой, наполненной молоком до самого края. По секрету скажу: она такая вся — система сообщающихся сосудов с молоком. Мы с Наташкой весь прошлый год ходили вместе в бассейн в Апраксин переулок. И я все видела. Белая кожа при худобе всегда выглядит жалко. А Наташка — как будто бы на подкладке из синтепона. Вся облита белым шоколадом. При этом у нее почти совсем нет груди, талии и бедер, а заодно и проблемных зон. Она вся обтекаема, как дельфин. Ничего у нее не выпирает, как у меня. А кожа светится изнутри. И самое для меня непостижимое — на изумительной красоты ручках не видно ни одной вены. Только ямочки на местах, где у нормальных людей — костяшки пальцев и сплетение вен. Сразу видно, что она не кует кувалдой. Она у нас — художница по костюмам с Моховой. Будет создавать шедевры для театра. А потому современная мода ей и вправду особо не нужна.
Вот и себе она всегда сочиняет нечто авторское. Я все время пытаюсь раскачать ее на создание наряда для меня. Но пока что она спасается отговорками — времени нет, сессию сдам, курсовую готовлю, в театре пропадаю. Ничего. Я ее достану.
Но пока я в очередной раз из своего сигаретного изгнания разглядываю Наташку, вечные разговоры о красоте продолжаются.
— Раньше как было? Было так — массовое сознание обрабатывалось со сцены, — как всегда доходчиво разъяснял Молочник. — Кто был идолом эпохи? Актеры и актрисы. Вон… Вера Холодная, далеко ходить не надо. Она была первой растиражированной в таком масштабе. Глаза, прическа, тип лица — вот вам и мода на красоту. Или там Мерилин Монро, Марлен Дитрих.
— Ну а до этого — были мы, — как всегда, ненавязчиво подсказал Гришка. — То бишь — художнички. И вдалбливали массам, что такое хорошо, а что такое плохо. И все, между прочим, зависело от личных пристрастий. — И добавил, искоса глянув на меня: — Да и сейчас все то же самое…
— Вот, у Леонардо — все на одно лицо. Считать это типом красоты эпохи Возрождения? Вряд ли, — отозвался Чургулия. — Просто это пассия Леонардо. И больше ничего. Правильно? А то на мою «Настасью Филипповну» посмотрят через тысячу лет и подумают, что во времена художника красавицы такими и были…
— Да уж… Подумают, еще чего доброго… А тут, понимаешь, и рядом не лежало… — негромко проворчал Гришка, по своей привычке ни на кого не глядя. — И не стояло…
— Я бы попросил… — деланно возмутился Чургулия, постучав тупым концом вилки по столу.
Я уже собиралась принять живое участие в споре по поводу того, что как раз лежало и даже стояло, да вовремя вспомнила про сигарету.
— Да красоты как таковой вообще не существует! — Этой фразой Чургулия попытался пресечь все попытки обсуждения моей несуществующей красоты.
Поделиться книгой: