Помоги проекту - поделись книгой:
Медсестра объяснила Колосову, что подхватил он ангину, да не простую, а какую-то особую, с мудреным названием. Счастье старшины в том, что сразу они тогда на врача вышли, иначе он запросто задохнуться бы мог. Лейтенант Речкин, он тогда еще в младших лейтенантах ходил, грозно предупредил. «В следующий раз за такие, — как он тогда сказал, — штучки пойдешь под трибунал». Старшина правильно понял своего командира. Хорошо, что они выбрались, а если бы шум, погоня? Из-за него могли погибнуть товарищи, сорвалось бы выполнение задания. Война. У нее спрос за все.
Теперь радист болен. Опал березовым листком, вроде бы и в силе, но с ветки слетел, если здравой памяти лишился.
Иногда Колосову кажется, что Неплюев заговорит. В момент, когда он просыпается, в глазах у него появляется осмысленное выражение. Он смотрит не сквозь предметы, а как бы пытается их разглядеть. Понять бы, отчего с ним такое произошло. Колосов перебирает в памяти весь переход от линии фронта до той опушки в лесу, когда немецкий летчик обнаружил их, не находит ничего необычного. Шли, как и раньше ходили. Собирали данные, передавали их штабу фронта. Обычный поиск, обычное задание.
Галя шевельнулась во сне. Старшина отвлекся от нелегких дум, пересел поближе к девушке. Смотрел на нее спящую. Ему было приятно разглядывать. До этого отдыха спали они урывками, больше шли или отсиживались в зарослях. Девушка осунулась, побледнела. Теперь ее лицо розово засветилось. Ей, вероятно, что-то снилось. То бровь вспорхнет, то крылышком мотылька часто задрожит веко. Досталось ей, чего там говорить — оккупация. Каждый день ожидание худшего. Оттого и сны тяжелые снятся. И будут сниться…
Не додумал Колосов. Девушка потянулась, проснулась.
В первое мгновение Галя увидела глаза старшины. Спросонья перемены в нем не заметила. Вытянула из-под плаща руку, протянула ее вдоль бедра. Потрогала край плащ-палатки пальцами. Поняла, что это он укрыл ее, когда она спала. Улыбнулась, но вспомнила, каким жестким бывает его взгляд, нахмурилась. Еще раз глянула на Колосова и не узнала его.
— Ой! — отшатнулась, плохо соображая, кто перед нею.
— Я это, не пугайся, — спокойно, словно предвидел подобную реакцию, сказал Колосов.
Да, это был он, все тот же старшина, но без бороды, без усов: молодой, знакомый и незнакомый, радист здесь же, деревья все те же. Пес и тот вышел на ее голос. Потянулся, зевнул. Галя отошла от сна окончательно.
— Узнай тут, как же, — ворчливо заметила она.
Девушка вспомнила рассказ старшины о вырезанном взводе, свое недоумение по поводу его рассказа, то, как, не дослушав Колосова, она уснула, ей сделалось неловко.
— Выспалась? — спросил Колосов.
Девушка кивнула.
Шевельнулся Неплюев. Приподнялся на локте. Сел, привалившись к стволу березы. Заговорил.
— Где мы? — спросил радист.
Два слова произнес Неплюев, а для Колосова его слова все равно что звук нежданно ударившего колокола. Был бы старшина верующим, перекрестился бы от такого чуда.
— Степа! Домой мы идем, понял? — поспешно заговорил старшина, стараясь и объяснить, и успокоить одновременно, не спугнуть появившуюся надежду на то, что радист окончательно придет в себя, вспомнит все, в том числе и о рации. Не сейчас, пусть позже, когда доберутся они до партизан.
— Кто это? — спросил радист, кивнув в сторону девушки.
— Хороший человек, — с готовностью объяснил Колосов. — Она теперь с нами идет, Степан. Зовут Галей.
— Где лейтенант, ребята, товарищ старшина?
— Видишь ли, мы тут с тобой отстали, так получилось, — придумывал на ходу старшина. — Но мы их догоним.
— Со мной что-то было. Немцев нет? — спросил Неплюев.
— Обманули мы немцев, — объяснил Колосов. — Притаились, переждали, они ушли. Чуток осталось, Степа. Отдохнем, поспим — и в путь-дорогу.
— Я не хочу спать, — с ноткой каприза в голосе произнес Неплюев.
— И не надо, — согласился Колосов. Он готов был соглашаться с каждым словом радиста, лишь бы тот оставался в себе. — Спать теперь буду я. Ты посидишь с Галей. Поговорите, если охота.
Галя поднялась, стала возле радиста.
— Смотреть давайте, — предложила она. — Здесь так красиво. Вон там рябины, — показала она в сторону оврага. — Как шары.
— Кровь дыбится, — словно бы в тон ей, очень спокойно сказал радист.
— Яка така кровь, — не поняла девушка. — Рябины стоят.
Колосов увидел глаза радиста, понял, что на Неплюева снова накатило безумие. Тяжесть бессонницы навалилась многопудовым грузом, сдавила голову, горло. Ни вздохнуть, ни выдохнуть.
— Вы чого? — коснулась его плеча девушка.
— Чого, кого. Других слов у тебя нет, — сказал он устало, растирая ладонью лоб так, будто это растирание могло снять усталость, сбросить рухнувшую на него тяжесть.
Галя с недоумением, с тревогой посмотрела на него.
Старшина перехватил ее взгляд.
— Разглядываешь? — спросил он. — Думаешь, и я чокнулся. Устал я. Как черт устал.
— Честное слово, я больше не усну. Вы спите. Я догляжу.
Колосов не дослушал девушку. Закрыл глаза. Заснул.
«…Немцы заняли те деревни, которые примыкали к Шагорским болотам. Вошли они и к нам, в Березовку. Жителей деревни выгнали из домов.
В Кострове, в Демине, в деревне Жилино, в других деревнях, там, где разместились специальные подразделения охранных войск, а также, я это подчеркиваю, там, где разместились части сто сорок третьей пехотной дивизии, немцами были проведены акции устрашения.
По-ихнему акции, по-нашему все то же, что делали они на всей оккупированной земле. Вешали и расстреливали безвинных. Старались запугать людей. Чтобы, не дай бог, кто из местных жителей не побежал бы к разведчикам, не помог бы им…
Мы лесом тогда во многом жили. Дрова, грибы, ягоду заготавливали.
Немцы хватали всех, кто выходил из леса. Женщина вышла, хватают женщину, дите — и его туда же.
Партизанен, мол.
Стреляли они нас, вешали, народ на казни сгоняли. Было, и худшее изуверство устраивали. Жгли деревни вместе с жителями. Натерпелись, чего там говорить…»
«…Я уже говорил, что по указанию Дмитрия Трофимовича Шернера мы направили к Шагорским болотам нескольких наших товарищей. Повезло Саше Галкину.
Сказал «повезло» — задумался. Везение не сорная трава, на пустыре не вырастет.
Мы ведь к сорок третьему году огромную работу проделали. Я имею в виду всю нашу подпольную организацию и партизанскую бригаду «За Родину!», в тесном контакте с руководством которой мы свое дело ставили.
Основу сопротивления мы заложили в сорок первом году. Тогда же отобрали самых надежных людей, вооружились. Позже наладили связь со штабом партизанского движения, с командованием фронта.
Не скрою, удавалось не все. Но шли мы не по наезженной дороге. Случались провалы, неоправданные потери. Но было и другое, сами немцы нас же и учили. Провалы, неудачи анализировались, все мы в тот период проходили закалку, набирались опыта.
Уже в сорок втором году гитлеровцам пришлось считаться с нами. Поскольку именно в сорок втором году на борьбу с оккупантами нам удалось поднять весь район. Мы выпускали газету, распространяли листовки. Сумели провести мобилизацию тех возрастов, которые подлежали призыву в армию. Часть людей переправили через линию фронта.
Появилась рация. Мы соорудили собственный партизанский аэродром…
О наших славных делах я мог бы рассказывать бесконечно долго. Но разговор-то зашел о везении. Именно это слово заставило меня пристальнее вглядеться в прошлое.
Скажу так.
Если бы в тот период не повезло Саше Галкину, повезло бы другому нашему товарищу. Ведь на нашей, а не на немецкой стороне была всенародная поддержка — это главное. Повторю еще раз: везение не сорная трава, на пустыре не вырастет. Мы сами себе готовили такие везения».
VIII
До войны, в больнице, где работал отец, услышал лейтенант Речкин слова: «Оно всегда так, живой о живом думает». В войну эти слова в разных вариантах слышаны им были не раз. Лейтенант и сам при случае повторял их неоднократно. Тогда, когда, наскоро прикрыв землей тела павших товарищей, уходили, не успев обозначить братские могилы фанерной табличкой хотя бы с фамилиями погибших, тогда, когда не было возможности похоронить. Живой о живом думает. О деле, стало быть.
Дел на войне много. Топать и топать, меряя версты, копать и копать, перелопачивая горы земли. Бежать. Карабкаться. Ползти. Стрелять и стрелять. Убивать и убивать. Для того чтобы выжить. Победить. Положить конец жестокости. Наперед, на все последующие годы пресечь разного рода авантюры, от которых все человечество, во все прожитые годы несло лишь потери.
Так говорил отец Речкина, старый больной человек, прошедший первую мировую и гражданскую войны, уважаемый врач районной больницы в городе Истре под Москвой, так считали друзья отца. Отец говорил, что войны, даже самые малые, водоворотами бездонных омутов заглатывают такие возможности человечества, которые трудно себе представить. «Люди научились считать, — постоянно подчеркивал отец, заметно горячась, повышая голос в разговоре, если о том заходила речь. — Они считали после каждой из войн. Потерпевшая сторона — убытки, победившая — прибыли. И те, и другие считали потери. Находились, находятся историки, которые оправдывали и оправдывают войны. Войны-де не дают закостенеть человечеству, они, мол, рычаги прогресса. Но кто подсчитает невосполнимое, утерянное безвозвратно! На земле не так часто появляются таланты. Еще реже — гении. Архимед! Леонардо! Ломоносов! Пушкин! Маркс! Другие, чьим гением озарялся путь человечества в развитии искусства, науки, техники, социального прогресса, перехода от формации к формации, то есть постоянного движения вперед. Войны — пожиратели жизней, умов. Родившихся. Нерожденных. Может быть, более значительных личностей, чем те, имена которых свято чтут все люди земли. Войны уничтожают возможности человечества…»
Отец поднимался чуть свет. Поздно возвращался. Закрывался в кабинете, писал или читал, то есть снова и снова работал. Были к тому же срочные вызовы, поездки по району.
Мать Никиты умерла при родах. Никиту воспитывала сестра отца, в меру строгая, в меру добрая тетя Лиза. Она следила за тем, чтобы мальчик был вовремя накормлен, обут, одет, на этом ее воспитание кончалось. Большую часть времени Никита оставался сам с собой наедине. Кроме нескольких дней в году. В разгар лета на петров день к отцу приезжали друзья. Отец брал отпуск. В доме становилось и людно, и шумно. Было застолье. Прогулки по живописнейшим окрестностям Истры. Были разговоры. Споры. Отец говорил несколько выспренне, однако то, что он говорил, затрагивало Никиту, мысли отца западали в память, под их воздействием складывалось собственное мировоззрение.
Никита рос, учился, успешно окончил школу. Предстояло решить вопрос: кем быть? Друзья у отца — военные люди. Часто говорили о войне. В том смысле, что быть противником войны не означает отказа от участия в ней. Тем более что мир в который раз шел к войне. Если это случится, надо раз и навсегда определить свое место в будущем. Отец от совета воздержался. «С детских лет, — сказал отец, — я учил тебя самостоятельности. Решай сам». Никита в конце концов решился, поступил в военно-инженерное училище. Окончил его в сорок первом году. Назначение получил на западную границу. Там он и встретил войну.
Сон не шел. Лейтенант Речкин понимал, что передышка короткая. С утра возобновится. Не преследование, нет. Преследуют тех, кто уходит. Им уходить некуда. С утра немцы погонят вперед полицаев, полезут сами. Они поймут, что остров не только хорошее укрытие, но и ловушка для разведчиков. Поймут то, что взять группу будет нелегко. Но они попробуют взять. Именно взять. Потому что в группе, как они надеются, радист и рация. Ни бомбометания, ни артиллерийско-минометного огня, прикидывал Речкин, с утра не будет. Немцы предложат сложить оружие, прекратить, как они любят говорить, бессмысленное сопротивление. Потом они начнут штурм.
Речкин провел ладонью по шероховатой поверхности камня, возле которого лежал. Подумал о том, что на стороне группы главное преимущество — кусочек твердой суши. Обзор хороший. Пахомов сказал, что с острова хорошо видно. Опасение, что немцы могут подтащить к болоту лодки, брать в расчет, видимо, не стоит. По такому болоту, как это, не пройдет даже плоскодонка. Слишком густо оно заросло. Есть разводы воды, но лодку в них не втиснешь. Нечем толкать лодку, шесты не достают дна. Правда, немцы, судя по словам Ахметова, нашли проводника. Если так, то они пойдут по следу группы. И двигаться им придется в ряд. По грудь в воде, в болотной жиже. Из такого положения не очень прикроешься огнем. С берега можно бить прицельно. Всяко прикидывал Речкин, но по всему выходило, что немцам их не взять. «Если так, — подумал лейтенант, — то осада может оказаться долгой». От такого вывода легче Речкину не стало. Тяжело дышалось, нелегко думалось.
Неслышно подошел Пахомов.
— Спишь, лейтенант?
— Нет.
— Как себя чувствуешь?
— Терпимо, сержант.
Оба помнили, что ночью на болоте звуки разносятся далеко, говорили негромко. Тем более тихо было кругом. Так тихо, подумал Речкин, как бывает в школьных коридорах во время школьных экзаменов. Если не считать, конечно, что нет-нет да лопнет вырвавшийся с глубины газ или заплачет ночная птица.
— Что думаешь о Колосове, лейтенант? — спросил Пахомов.
На такой вопрос не враз ответишь. Вон как обложили. Группе трудно, старшине трудно вдвойне. На нем радист. Явка может оказаться проваленной. Может оказаться так, что к партизанам не подойти. Тылы фронта, на котором немцы готовят большое наступление. Лазеек почти нет. Ниткой в игольное ушко надо пролезть старшине Колосову.
— Старшина не новичок, — сказал Речкин.
— Я к тому это, что если Колосов доберется до партизан, то и нам может помощь выйти, — зачастил Пахомов.
Надежда звенит тонким голоском серебряного колокольчика в душе каждого человека до конца. Кажется ей, что будет услышана. Об этом подумал Речкин, а сказал другое:
— Брось, сержант, не настраивайся. О себе нам самим думать надо. Вспомни лучше Городок.
Деревня с таким странным названием запомнилась потому, что тогда они тоже не чаяли, как выбраться.
Командование приказало разведчикам взорвать склад с боеприпасами. Линия фронта в тот раз установилась твердо. Склад находился в сорока двух километрах от передовой. Стояла осень. Шли и шли дожди. Ночи стояли чернее ваксы. Ветры штыком прокалывали. Такая круговерть, что не дай бог. С неба то льет, то снегом сыплет.
Три дня разведчики ползали по мокряди вокруг склада, изучая систему охранения.
Немцы оборудовали склад на склонах глубокого оврага, срезав склоны, выкопав и углубив ниши в них. У въезда за колючей проволокой стояло караульное помещение. Чуть в стороне — гараж. В нем несколько грузовиков и мотоциклов.
Шли дни, кончался запас продуктов, надо было на что-то решаться или уходить. Тогда-то Колосов и углядел оплошность немцев.
Каждое утро из гаража выезжал грузовик. На нем немцы привозили на склад военнопленных. Вечером отвозили в лагерь. Возвращалась машина в темноте. Двое охранников, что сопровождали пленных, сидели в кабине. Часовой у ворот машину не проверял. Этим обстоятельством решили воспользоваться разведчики. Колосов, Симагин, Веденеев, Рябов дождались грузовика на повороте лесной дороги, забрались в кузов. Затаились.
Шофер притормозил у ворот, перебросился короткими фразами с часовым. Охранники выскочили из кабины, юркнули в караульное помещение. Водитель подогнал автомашину к гаражу. Вылез из кабины. Открыл створки ворот. Вернулся в кабину. Развернул машину. Сдал ее в гараж. Выключил зажигание. С минуту оставался в кабине, что-то насвистывая. Вылез из кабины. Прикрыл за собой ворота.
Речкин помнил, как медленно тянулось время. Ветер дул порывами, сыпал снегом, дождем, но именно в тот момент лейтенант не чувствовал мокряди. Сосредоточился на ожидании того, что могло произойти, случись немцам обнаружить разведчиков.
Непогода уплотняла темень ночи. Темень можно было трогать руками, отщипывать от нее кусочки. Только тренированный глаз мог различать в этой кромешной тьме контур караульного помещения, контуры часовых на вышках.
Как ни ждал Речкин сигнала — крика ворона, предупреждение Колосова раздалось внезапно. В тот же миг Пахомов выстрелил из ракетницы. Ракета, вспыхнув, выхватила из темени ворота, пулеметчиков, часовых, по которым ударили разведчики из автоматов. Ракета не успела догореть, часовые у ворот, пулеметчики на вышках сникли, прошитые автоматными очередями. Включились прожекторы. Они осветили трехрядное ограждение, столбы, колючую проволоку на них. Разведчики ударили по прожекторам, и те погасли. Раздались взрывы гранат возле караульного помещения. Над местом схватки взвились и повисли осветительные ракеты.
Внезапность нападения помогла четверке разведчиков в считанные секунды проскочить зону обстрела, добежать до спасительных зарослей, скатиться на дно оврага.
Путь отхода был намечен заранее по дну разбухшего от дождя ручейка. На тот случай, если появятся собаки, по той причине, что овраг зарос кустарником, через который пришлось бы продираться, теряя секунды. Надо было пробежать метров четыреста, не больше. До поворота оврага. С тем расчетом, чтобы укрыться за этим поворотом от взрыва.
Добежать они успели. Раздался взрыв. Ударило по ногам — взрыв передала земля. Осветилось небо. Разведчики ткнулись в берег.
В тот же миг хлестанула взрывная волна. Отозвалась звуком ломающихся деревьев. Ударила по барабанным перепонкам. Прошла. С неба посыпались невидимые в ночи предметы, то, что поднял на воздух взрыв. На месте взрыва занялся пожар.
Разведчики поднялись, пошли ходко, на грани бега. Шли перелеском, полем, вновь перелеском, в котором их и застал рассвет.
Речкин остановил группу. Он понял, что до леса не добраться. Впереди лежало поле, за ним еще один перелесок, еще одно поле, но главное — разведчикам предстояло переходить дорогу, днем этого не сделать. Речкин мучительно думал о том, что же предпринять. Он был уверен: немцы прочешут все перелески. Они уже начали их прочесывать, поскольку за спиной и впереди, там, куда они шли, слышались звуки автомашин и мотоциклов.
Дождь сменился снегом. Снег падал крупными хлопьями, ограничивая видимость.
Речкин подумал о том, что надо возвращаться. Не к оврагу, нет. Сознание задержалось на том поле, которое они миновали, прежде чем нырнуть в заросли перелеска. Что-то было на том поле. Лейтенант вспомнил: выемка. Углубление в двенадцать шагов от кромки до кромки. В открытом поле немцы искать не станут…
Позже Речкин не раз будет вспоминать тот факт, что спасительный выход ему подсказали собственные ноги. Ноги запомнили выемку, отсчитали двенадцать шагов, отложили счет в его памяти. Подумает о том, что в моменты крайнего напряжения сосредоточен бывает не только мозг, сердце, но и каждая мышца.
Тогда они спаслись. Все до единого. Лежали под снегом, не шелохнувшись, весь световой день, с темнотой добрались до леса, благополучно миновали линию фронта.
Теперь они тоже нашли спасение — забрались в болото. Полезли в него намеренно, чтобы увести немцев от Колосова с радистом, дать возможность старшине выполнить приказ. Вот только выхода из этого болота, похоже, нет.
— Может быть, прорвемся? — спросил Пахомов.
— Давно мы у них на примете, — ответил Речкин, — надо что-то другое придумать.
Эту фразу Речкин произнес для себя. Лейтенант искал и не находил выхода.
— Проверь посты — и спать, сержант, — приказал Речкин. — С утра будет не до сна.
— Это точно, — вздохнул Пахомов, но не забыл произнести, как это и положено: — Есть проверить посты и спать, товарищ лейтенант.
Остаток ночи Речкин провел беспокойно. Болела рана. Мучило сознание того, что не может найти выход. Многочисленные варианты отпадали. Лейтенант закрывал глаза, дремал, смотрел на часы, убеждался, что забывался на минуты, не больше. Мысли путались, перескакивали с одного на другое. Вспомнилось, как прошлогодней весной, после госпиталя, по пути на фронт он заехал в Истру. Пришел к размытому весенней водой черному пепелищу, что осталось на месте их дома. Прислонился к печке, уцелевшей после пожара. Стоял бездумно, долго. До тех пор, пока не окликнула его соседка по участку. Зачем он заехал? Отца немцы расстреляли в первые дни оккупации. К кому он ехал? К этой печке, возле которой когда-то было тепло? К прошлому, которого, как тогда казалось, не стало? Он шел по городу, сожженному немцами дотла, не мог вспомнить ни себя довоенного, ни той жизни, которая была. Будто огонь, спаливший Истру, опалил и его. Все в нем перегорело. Осталась горечь. Она разливалась, перерастала в злобу, в душе копилась ненависть.
Под утро, перед рассветом, сон взял свое, Речкин как провалился. Разбудил его Пахомов.
— Слышь, товарищ лейтенант, — услышал он голос сержанта. — Рябов идет.
— Как? — не понял со сна Речкин.
— С ним еще кто-то, — объяснял Пахомов.
— Где? Какой Рябов? Чего ты городить?
— Да вон там, — показывал сержант рукой в сторону болота. — Ахметов его окликнул.
Ахметов действительно обнаружил Рябова на подходе к болоту. Он сменил Кузьмицкого, лежал за камнем, прислушиваясь и принюхиваясь. С берега несло бензином, гарью, кухней, запахом леса, что рос на краю болота. Запахов поровну было в ночном воздухе. Потом наступила перемена. Потянуло болотным газом. Ахметов напрягся, услышал шуршание. Различил два силуэта.
— Э! — негромко произнес он, готовый открыть огонь, но со стороны болота донеслось ответно:
— Не стреляй, Ахметов, я это, боец Рябов.
Ахметов не поверил бы в такое чудо, но он слишком хорошо знал голос своего друга.
— Кто с тобой? — спросил он тем не менее, не отводя ствола автомата.
— Кто, кто, — ворчливо заметил Рябов, — доберусь до берега, сам увидишь кто. Свой.
Говорил Рябов тяжело, как бы враскачку, в такт шагам.
Поделиться книгой: