Помоги проекту - поделись книгой:
— Не отвлекайтесь, маманя, — попросил мальчик.
— Да что тут отвлекаться, теперь вот придется идти. Дело принципа! Потом зайду в Зимний, пресс-папье подберу, — приняла обоснованный план действий решительная оборотень.
— Ради такого случая позволительно и что-то антикварное присмотреть. Только весь Эрмитаж утаскивать не нужно, — попросила Катрин.
— Куда его весь ваш Эрмитаж, у нас университетский музей не резиновый. Вот каникулы придется продлять, хотя у нас график занятий плавучий, но все равно нехорошо, — озаботилась профессор.
— Это ненадолго. Пять-шесть дней, — заверила Катрин.
— «Пять-шесть», как же. Ходили мы уж с тобой, знаем. Месяц, не меньше.
— Нет, там что-то с Общим временем намутили. В цейтноте работаем.
— Ишь ты, какие хитроумные шмондюки, — удивилась ушлая прыгунья по мирам. — Даже интересно. Ничего, разберемся.
— Спасибо, — подала голос Флоранс. — Пожалуйста, присмотрите там друг за другом.
— Не сомневайся, вернется твоя Светлоледя в целости и сохранности, — заверила Лоуд. — Хотя ее пристойного поведения я не гарантирую. С ее-то пылким темпераментом…
— Если нужно будет, все что угодно, любые постели. Но с учетом аутентичных зараз, — жалобно напомнила Флоранс. — Слушайте, я пойду, наверное.
— Идите-идите, а то ваша младшенькая и досюда доорется, — ухмыльнулась оборотень. — И в кого такая горластая, даже непонятно, да? Малый, ты что сидишь как обезьян на скале в прилив? Передай ребенку грушу, не жадничай.
Катрин отошла с подругой в сторону.
— Удачи! — прошептала Фло, с трудом удерживая три огромных дареные груши. — Если что, вызывайте нас сразу. И поосторожнее, очень прошу.
— Дело политическое, без смертоубийств.
Фло только вздохнула.
Они поцеловались, Катрин с осуждением глянула на груши:
— Похоже, обормот уже практически наш родственник. А ведь я про свадьбу ничего не слышала. И вообще я категорически против. Шпана он откровенная.
— Боюсь, тут слово Леди не решающее. Остается соблюсти приличия. В сущности, он не такой плохой парень. И упорный.
Фло и Блоод исчезли, а революционные шпионки спустились на пляж.
— Я тут подумала: чой-то, ты, Светлоледя, меня вечно в противоречивые коллизии втравливаешь, — провозгласила оборотень, сбрасывая просторный тельник. — То не делай вам революцию, то делай — вот как вас, людей, поймешь?!
— Строго говоря, делать нам ничего не нужно — нужно проследить, чтобы другие не наделали.
— Что ж, следить я когда-то умела, хотя вся эта педагогическая возня в универе порядком притупляет интеллектуальные способности.
— Не прибедняйся. Способности у тебя столь необъятны, что…
— Тоже верно. Но так и подмывает взять хворостину и упростить образовательный процесс. Кстати, что это на тебе за труселя? Манька подогнала?
— Ныряй уж, — посоветовала Катрин. — Это из наших личных запасов, пока без сомнительных модных даров Мариэтты обходимся.
Лоуд — истинная дочь моря — нырнула и исчезла, гостья неспешно доплыла до отмели и обратно. Волны были теплыми, ласковыми — славные края, безлюдные.
Потом сидели на песке и пытались продумать хоть какой-то план.
— Что-то не идет, — признала Лоуд. — Наверное, это от того что нам этих самых… вводных не хватает. Может там уже всех наших постреляли и революцию надоть с самого начала разворачивать.
— «Наших»… Ты эти крены прекращай. Мы за историческое равновесие, а не туповатые подыгрывающие кому-то полубогини с куцыми послезнаниями.
— Да, знаний маловато, — согласилась оборотень. — Я ведь больше на личности внимания обращала, любовалась интеллектуально-революционной игрой ума. На город не очень смотрела. Ну, каналы там любопытные, мосты, кавалерист на изваянии. О, столб еще этакий, примечательный.
— Но Смольный помнишь? Я там и не была ни разу.
— Еще бы я Смольный не помнила?! Очень интересное место. Только кабинеты путано расставлены и часовые привязчивые. Но что там по округе, подходы и где буфет — помнится смутно. Хотя у меня карта Питера есть! Точно! Ее наш Гру почитывал.
— Хм, он карту Петрограда читал?
— Там не только карта, а всякие инструкции, загадочки и прочее. Довольно интересно, я прихвачу.
— Хоть что-то. Я тоже успела в компьютере план глянуть и последовательность событий, — Катрин ссыпала с ладони сухой пляжный песок. — В общем, осмотримся, вникнем, войны там все-таки нет. А для начала пройдемся по верхам и попробуем подправить обстановку на раннем этапе. Упредить, так сказать.
— Что-то я сомневаюсь. Ты задолго хочешь вмешаться, а ведь вектор истории заведомо выпрямится, сама все время о том талдычишь. Да и личностей наподбирала каких-то неинтересных, они непойми каким боком к революции.
— Зато их узнать легко, я их даже по учебнику помню. В любом случае раз ситуация уже не классическая, наведем противнику помехи. Хотя этот самый противник у нас, похоже, придурошный.
— Хитроумно маскируется? — предположила оборотень. — Вот мы с виду тоже не из гениальных, а как до дела дойдет, ого! Отловим шмондюков — хворостиной не отделаются!
Глава вторая
Осенняя капель
Подмерзшая, невидимая во тьме трава хрустела так, что страшно ногу переставить. Царила глубокая ночь середины октября: осень уже сломана, неумолимо подкрадывается бесконечная зима, холодно и мутно серебрится пустынное шоссе, отрезанное от рощицы шатким штакетником. Ветер неровно трогает ветви берез, и оттуда, с, казалось, обнаженных ветвей, летят бурые листья. В глубине рощицы дом: деревянный, двухэтажный, со сложно-изломанным нелепым мезонином. Окна слабо светятся: словно тлеет дешевое и прогорклое постное масло в грязных мерках базарных торговок. Мерзость!
— Что ж, милостивые государи, пора. Мой выстрел первый, далее по уговору. Будем решительны и беспощадны!
Игорь-Грант хотел что-то сказать, но лишь поморщился и отвернулся в сырую темноту. Третий боевик — Петр Петрович — весело усмехнулся, в темноте сверкнула белизна острых зубов. Поеживаясь, двинулся к позиции — ему предстояло взять на себя фасадную стену дома с застекленной верандой.
Предводитель группы стоял, прикрыв глаза. Шорох травы стих, ветер замер, ждали встревоженные березы. Мертвая тишина.
Алексей Иванович открыл глаза. Дом — это омерзительное даже на вид, чумное строение — дом ждал исполнения приговора. Гости в нем есть — удалось удостовериться. Все ли в сборе? Этого не узнать. Что ж, рискуем, для того и пришли.
Хам уже давно здесь. Петербург набит хамьем — бунтующим и обнаглевшим — словно бочка подтухшей сельдью. Хам вездесущ: на Невском и на вокзале, в гостиницах, магазинах и лавках, на дворцовых площадях, в проходных дворах и на набережных. Все что копилось наглого, темного, противоестественного в несчастной России за последние пятнадцать лет — оно здесь, в гниющей столице.
Хотелось поскорее покончить. Алексей Иванович распахнул пальто и, отчего-то торопясь и оттого совершая лишние, глупые движения, принялся собирать пулемет. Раскрыть приклад, вставить лаконичный пенал магазина… Согревшееся под одеждой железо повиновалось с равнодушной готовностью. Боевик обтер ладонь о пальто, освободил затвор из предохранительной прорези. Оружие — обманчиво-неловкое, похожее на тевтонскую руну, собранную из фрезерованной и штампованной стали — было готово к стрельбе. Да, среди родных осин и берез до столь убийственного механизма додуматься не способны. Дреколье, топоры, ржавые ружья и тупая ярость — вот чем они сильны. О хамье, хамье!
Легкие пулеметы, коробки с патронами и все остальное группа забрала из условленного места десять дней назад. Изучить и испытать оружие, провести пробные акции, проверить себя и соратников — времени хватило на все. Разве что окончательно привыкнуть к псевдонимам, так настойчиво рекомендованным связистом Центра, и перейти строго на нейтральные «Гранд», «Шамонит», не получалось. Ну что это за собачьи клички?! Выбирали новые имена, конечно, сами члены группы, связист лишь обозначил принцип принятых в организации псевдонимов. Сам Алексей Иванович, поколебавшись между именами «Чистый» и «Понедельник» — взял себе имя первого дня недели. Имя казалось символичным, но отнюдь не пафосным. Но тут же выяснилось, что из чужих уст псевдоним звучит ничем не лучше мальчишеского «Гранда» или восточно-манерного «Шамонита». Черт знает что такое!
Вспомнив о перчатках, Алексей Иванович, неудобно зажав под мышкой оружие, принялся натягивать едва не забытый предмет экипировки. Скорострельное оружие требовало тщательного соблюдения осторожности: при пальбе ствол раскалялся так, что голым ладоням ожогов не избежать.
— Глупо, глупо! — сердясь на себя, боевик взялся за оружие — совершенно забылся, взведенное смертоубийство под мышкой зажимал. Это нервы.
Боевик обогнул труп большевистского часового — его сняли из пистолета с глушителем — чудесное оружие, переданное Центром. Хлопок не громче удара в ладоши и лежит «товарищ» как миленький. Петр Петрович выстрелил хладнокровно, точно в голову. Распростерся покойник тихо, если склониться, должно быть, услышишь, как поганая кровь капает на сухую листву из пробитого лба.
Третьего дня Алексей Иванович уже убивал. Нет, не убивал! Очищал мир, отмывал опозоренную Россию. Да, грязное, но неизбежное дело. Совесть чиста. Абсолютно чиста! Те двое легли в грязь, такую же истоптанную и загаженную, как их убогая, вдрызг пропитая матросская судьба. Один из мерзавцев все кашлял, в этакой удивленной, пьяноватой манерой возил в луже локтями. Алексей Иванович добил бандита выстрелом между лопаток. Почему из браунинга, отчего вытащил из кармана именно револьвер, когда начал уничтожение бесов из пулемета? Видимо, что-то бессознательное.
— Я же говорил — проще, чем закурить, — сказал тогда Шамонит, брезгливо подбирая матросскую винтовку и вынимая затвор.
Петру Петровичу-Шамониту следовало верить — он давненько… разговелся. Веселый, талантливый человечек, авантюрист до мозга костей.
…Притихший ветер, маслянистые окна дома, скелеты берез — все ждало. Есть ли в доме женщины? Это неважно. Вырезать нарывы, безжалостно удалить гниль и гной — русская земля милосердна, все впитает. И гной, и грехи врачевателей.
Пора. Алексей Иванович зачем-то сделал шаг вправо, прижался спиной к черно-белому стволу и решительно вскинул пулемет. Сначала угловые окна, потом центральные…
— прошептал стрелок и нажал спуск…
…Казалось, стрекочет лишь единственная — его — машинка убийства. Лишь меняя магазин, Алексей Иванович услышал дуэт стволов по сторонам от дома. Группа уборщиков работала. Внутри дома кто-то кричал, но эти звериные вопли слушать было незачем. Вставить магазин в горловину, взвести, перехватить перчаткой под ствол поудобнее…
Алексей Иванович вновь вел струю пуль по окнам, стараясь косить ниже, «впритирку». Никакой уверенности, что легкие пистолетные пули достанут всех, не имелось. Но это и не нужно. Ждите, «товарищи», прячьтесь на пол и в чулан, чумные ничтожества…
Еще тридцать два патрона, затвор лязгнул, ночь пахла порохом и раскаленным металлом — очищением. Стрелок торопливо сунул в карман пальто опустевший пенал магазина, втиснул в горловину следующий…
Со стороны веранды донесся звон стекла (удивительно, неужели что-то уцелело в рамах?!), от фасада негромко крикнул Шамонит:
— Готово!
— Готово! — эхом откликнулся с противоположной стороны Гранд.
Пятясь прочь от дома, Алексей Иванович упер в плечо неловкий металлический приклад и возобновил пальбу. Все шло по плану: хотя он настойчиво предлагал забросить бомбу и со «своей» стороны, коллеги сочли излишним. Исходили они из уважения к возрасту старшего по группе, или из иных конструкторско-взрывных побуждений, не столь важно. Оба инженеры, едва ли ошибутся.
В доме блеснуло багряно-черным, раму вынесло наружу, с Алексея Ивановича слетела шляпа. Уханье взрыва накрыло мгновеньем позже. О, нужно было зажать уши.
Присев, он нашарил головной убор. Темный, словно провалившийся в пропасть ночи дом приковывал взгляд. Нет, вот сквозь дым блеснуло чистое пламя, разгорается…
Вспомнив, что в пулемете еще есть патроны, Алексей Иванович прицелился, но его схватили за плечо.
— Будет вам, полковник Понедельник! Давайте уносить ноги! — оживленно скалился Шамонит.
— Но где Игорь?!
— Да вон же он…
Перебравшись через заборчик, боевики побежали вдоль пустынного шоссе. Казалось, стало еще темнее. Домов жилых мало, да и те чуть ли не в версте от места акции. Вокруг ни фонаря, ни огонька. Алексей Иванович дважды споткнулся правой ногой:
— Господа, я так башмак испорчу и ногу вывихну. Есть ли смысл спешить?!
— От лавки могут приметить, — озабоченно оглянулся Шамонит.
— Если там есть кто живой, то высунуться побоятся, — заметил Гранд.
Чайный магазин — нелепая пародия на прибалтийский замок или кирху, возведенная в приступе фантазии купцом-чаеторговцем, оставался далеко за спиной. Укромное место выбрали для своего гнезда большевички.
— Я больше беспокоюсь за лошадей, — сказал Алексей Иванович, испытывающее поглядывая на бледного Игоря.
Молодому инженеру нет еще и тридцати, с бомбами и вооружением он по долгу службы иметь дело, безусловно, привык, но использовать оружие собственноручно — совершенно иное дело.
— Господа, я спокоен. И безжалостен, — лаконично заверил Грант.
— Как бы то ни было, дело сделано, — отозвался Шамонит. — Был ли в домишке «цэ-ка» заговорщиков в полном составе или его избранные представители, мне даже не интересно. Центр послал — мы сработали чисто.
Лошади и экипаж ждали на месте. Алексей Иванович отвязал от столба вожжи, коллеги, хватаясь за резные балясины, покрытые черным облезлым лаком, уже забрались внутрь.
— Позволите ли убрать ваш пулемет, господин Понедельник? — вновь не к месту ухмылялся Петр Петрович.
— Извольте, — внезапный кучер передал оружие и повел лошадей сквозь жидкие кусты к мостовой. Неуклюжие колеса катафалка норовили застрять в канаве, но обошлось.
Боевики неспешно катили прочь от места акции. Разобранные пулеметы покоились под фальшивым вторым дном гроба, взятый напрокат покойник протестовать и не думал, лежал сверху. Отрабатывает безымянный труп на пользу отечеству и после смерти, — воистину «неопознанный неизвестный» герой. «Вобче тута все молодцы», как обронил санитар морга, размашистым жестом предлагая широкий выбор прокатного окоченелого товара.
Проснулся Алексей Иванович как обычно — от скрипа собственных зубов. В квартире стояла та предутренняя тишина, что особенно долга в осенние дни, когда и утра-то толком не случается. Из-за шторы пробивалась узкая полоса свинцового света, тяжело упиралась в паркет.
Группа квартировала на Пушкинской, в этом доме Алексей Иванович бывал и в былые, спокойные времена. Болтовня о литературе и политике, вино, дамы, тщащиеся казаться интеллектуальными до интересности. Танцы… Боже, какой ерундой занимались?! А время неумолимо уходило, вело к этим снам, к этим свинцовым ледяным рассветам…
Алексей Иванович на миг закрыл глаза и кошмарный сон немедленно вернулся. Школьный двор, выборы в волостное земство, боль, грязь под коленями, запах смазанных сапог и собственный крови. Голова вздрагивает: влево-вправо, влево-вправо. Лапы с грязными ногтями держат за ворот как нашкодившего мальчишку, пихают в загривок, удерживают коленопреклоненным. И пощечины… Кажется, тьма их. Нос уже кровоточит, а этот… палач, убийца, мразь, лишь чуть щурится и бьет. Неуверенно гогочут за спиной зрители, громче, громче…
Осмыслить невозможно, до чего чудовищно. Да, был чуть выпивши, в скверном настроении. Но ведь спровоцировал ссору тот лощеный. Черт возьми, разве он из пролетариев, из мужиков? Так унизить на глазах у всех, сволочь, ах сволочь! Обдуманно, изощренно. Бедняжка Вера стояла, зажав себе рот, не верила своим глазам. Он и сам не верил, чувствуя как содрогается разум в хрусткой коробке черепа. Влево-вправо. А смешки все громче. И почти все ведь вокруг знакомые, савкинские мужики: Егорыч, молоденький матрос Милонов, Мишка Адрианов, все свои, кроме этого… лощеного большевика.
— Кончилось ваше время, господин бывший барин. Не раззевай пасть на народ. Не раззаевай!
А Вера молчала, когда торопливо шагали к дому, он все нагибался на ходу, тер грязные колени. Тщетно. Все кончено.
Он уехал из Савкино тотчас. Сменил брюки, схватил деньги. Разговаривать не мог, горло сжимало ледяными клещами, губы распухли. Кинулся к зеркалу, трясущимися руками сбрил бородку. Открылся непристойное голое лицо: бабий рот с лопнувшими губами, огромный красный нос с жирными запятыми ваты в ноздрях. Хотелось застрелиться немедля. Вера стояла у буфета, по-прежнему зажимая рот, а глаза старушечьи, с такими у паперти сидеть.
Он уехал, бежал, малодушно и торопливо, так и не сказав ни слова, оставив Веру без копейки. В поезде курил на площадке. Подошел господин в офицерской бекеше, попросил огоньку.
— Давно вы из госпиталя? — машинально спросил Алексей Иванович, обратив внимание на странную манеру незнакомца держать папиросу.
— Да уж давненько, — усмехнулся тот. — Что значит писательский глаз, мгновенно углядели.
— Нет здесь никаких писателей!
— Как угодно, Алексей Иванович. Узнать вас трудно, но я дважды видел вас в Москве, а память на лица у меня неплохая. Но как вам будет угодно, время для литературы не самое лучшее, тут не возразишь. Я вас об ином хотел спросить. В Москву направляетесь, так? Но судьба империи ведь не там решается…
Алексей Иванович понимал, что вербуют. Но это было спасение. Смыть позор, навсегда содрать с себя шкуру жертвенного агнца. Отомстить. И повернуть судьбу страны. Еще не поздно.
Поделиться книгой: