Помоги проекту - поделись книгой:
Весело гудят паровозы. По железным дорогам Польши мчаться поезда с полякам спешащими на новоселье. Им суждено стать жителями города Гданьска. Теперь они не будут ютиться в тесных квартирках и снимать углы — немецких домов много и хватит на всех. Работников и хлопов привезут с востока. Шляхта не должна заниматься грязным трудом — грузить суда, мести улицы — дело шляхты война и охота. Но не все хлопы хотели быть быдлом и не всех Данцигских мужчин уничтожили оккупанты… те жители, которых вывезли ранее, и ветераны войны, которые не успели добраться домой, будут мстить.
Через пол года Легионеры будут делать в штаны при виде хмурых солдат с древним гербом Данцига на рукавах шинелей и мундиров старой Германской Армии.
Глава 5 Весна 1919 года. База на Унече
Генерал Глебовский всегда лично проверял неясные для себя разведданные. Вот и сейчас, не соответствие количества войск, количеству эшелонов на небольшом железнодорожном разъезде вызвало его пристальный интерес. Взвод охраны, два-три десятка шляющихся вокруг жолнежей и легионеров и два эшелона теплушек, явно не пустых и судя по паровозам едущих в разных направлениях.
— Ваше Превосходительство, опять заныл Князь Джихар, ну позвольте взять языка. Все будет тихо. Вот увидите.
Войсковой Старшина, Князь Джихар командовавший отдельным развед-эскадроном, был прекрасным кавалеристом, помешанным вдобавок на истории кавалерии. Свой эскадрон он называл не иначе как Сирийской Дикой Алой и эскадронцы весьма этим гордились.
— Ну хорошо Князь — сказал Генерал — Берите языка, но что бы тихо. А то если в этих эшелонах войска, нам с санитарным обозом от противника будет не оторваться.
Бригада генерала Глебовского, уже месяц пробивалась по направлению к Брянской губернии. Почему? Об этом знал только сам Генерал и юнкер привезший ему письмо. За долгие дни боев, в Бригаде накопилось много раненых и боеприпасы были на исходе и удачным выходом из сложившейся ситуации был прорыв в Брянские леса начинавшиеся как раз за этим разъездом. Тут недалеко было фамильное гнездо дядюшки генерала Глебовского и местность генерал знал досконально. А Князь Джихар споро и профессионально взялся за дело. Не прошло и получаса, как рядом с разъездом нарисовалась стройная селянка в яркой косынке и сарафане. Патруль жолнежей сразу же проявил к ней интерес, приоритет в котором получил фельдфебель с усами а ля Пилсудский, который отважно бросился за робкой пейзанкой в кусты, патруль же во исполнение приказа продолжил обход. Взалкавший жолнеж бросился к жертве, но под шкурой овечки скрывался Лев. Пастушка в мгновение ока превратилась в Льва, в виде юнкера и фельдфебель в процессе экстренного потрошения выдал все требуемую информацию, которая все прояснила. Эшелон едущий на Запад, вез рабочую силу в Гданьск, а едущий на Восток, остатки граждан Данцига собранных по пересыльным пунктам и лагерям беженцев. Поляки взяв на вооружение немецкий орднунг, собрались окончательно решить проблему жителей славного города Данцига Охрана была минимальной, так как теплушки были наглухо закручены проволокой и до конечного пункта назначения, открывать двери никто не собирался.
Атака была стремительной и смертельной. Треск Люгеров и Маузеров, из которых с двух рук виртуозно били конники Князя, был похоронным маршем для охраны разъезда и эшелонов. Горстка сдавшихся в плен, жила пока не открыли теплушки с рабами и смертниками.
Колонны освобожденных скрылись в лесу, им помогли оружием и будущая «Бригада Данциг» рассредотачивалась по лесным сторожкам и заброшенным лагерям смолокуров, а части генерала Глебовского продолжил свой марш. Впереди серьезных войск противника уже не было, максимум вербовочные отряды Свободного Иностранного Легиона. Путь Русских войск лежал далее в Лагерь Резервной Армии на реке Унече. Накануне развала, там в обстановке полной секретности стали создавать материально-техническую базу Ударной Армии «Вена» под командованием генерала Брусилова. Ударников и Георгиевских кавалеров, направляли из госпиталей после лечения, только туда. Из Петербурга в Санитарных эшелонах переправляли часть немаленьких фронтовых стратегических запасов, зависших на тамошних складах. Попечительница Главного Полевого Санитарного Управления Княгиня Елизавета Глебовская, урожденная баронесса фон Штаффель руководившая изначально лишь прикрытием перевозок, позднее ввиду общего развала и гибели ряда ответственных офицеров, взяла все связанные с базой хлопоты в свои руки и готовилась уже переводить в Клинцы свой штаб, но тут случилось нечто, изменившее ее планы.
В конце рабочего дня в дверь кабинета княгини робко постучались. Это были Старшая Сестра-Хозяйка Ксения Шольц (по прозвищу Фюрерин) и новенькая санитарка Светлана, ее бедную сироту три месяца назад рекомендовали дальние родственники Ксении. Ксения была мрачнее обычного а Светлана испугана и заплакана. Выяснилось следующее… Светлана действительно была сиротой, но последние два года работала в «заведении», откуда ее выкупил некий шляхтич по имени Гайнер и сделал своей абсолютной рабой. Светлану определили в Госпиталь для выполнения определенного задания и сегодня впервые за три месяца с ней встретился пан Гайнер и приказал быть наготове. Света вернулась за забытой муфтой и случайно подслушала разговор пана с его сообщниками. Оказывается группа авантюристов завладела четырьмя вагонами Государственного Казначейства с золотом в империалах и слитках. Мерзавцы решили прицепить эти вагоны к санитарному эшелону, а по дороге отравить с помощью Светланы персонал и увезти ценный груз в Польшу. Бедная девушка, с которой впервые в жизни именно в Госпитале стали обращаться как с человеком, все рассказала Фюрерин и теперь вся история стала известна и Княгине. Теперь все зависело только от Корнета Соломатина и его людей.
Этот офицерский ударный отряд, гремевший своими подвигами на весь Западный фронт, не захотел расформировываться, а пробиваться куда либо было поздно и офицеры стали санитарами в Госпитале ну и охранниками одновременно. У княгини была пайцза от г-на Луначарского, так что кратковременное красное владычество их не затронуло. А теперь судя по всему, Соломатинцам пора было возвращаться к основной профессии. Операция прошла четко. Бандиты получили по солидной порции снотворного и после допроса ускоренный трибунал. Эшелон без особых приключений (не считая двух расстрелянных комендантов станций, не хотевших давать паровозы) добрался до Базы на Унече и один из пакгаузов принял в свое обширное чрево 11 тонн золота. С прибытием Княгини был наведен порядок и в окрестностях Базы, вплоть до Клинцов. Комендант базы, хозяйственный и эрудированный Штабс-капитан Михаил Орданович, без разговоров признал новое руководство. А когда банда люмпенов и маргиналов именующая себя местным советом попыталась захватить Базу, именно под его командованием 12 станковых пулеметов и два десятка ручных, в купе с тремя Сотнями ударников и Георгиевских Кавалеров, окончательно решили вопрос с Советской властью, в данной местности. На самой Базе, суровая и хозяйственная Фюрерин развила бурную реформацию. Были созданы коровники и свинарники, большой птичий двор. А когда позднее отрядами Джихара и примкнувшего к нему Дундича были отбиты несколько эшелонов невольниц шедших в Великую Польшу, развернулось гражданское строительство домов для молодоженов, а где дом там и огород и прочее хозяйство. Княгиня и Генерал благосклонно отнеслись к этим благим начинаниям, но ввели для всех, кроме действующего медицинского персонала «фортификационную барщину». База разрасталась по обе стороны Унечи и прикрывали ее достаточно мощные укрепления. А благодаря материально-техническому обеспечению, в виде пушек Гочкиса, пулеметов Максима и двигателей внутреннего сгорания, со складов Базы, была создана Речная флотилия в составе двух мониторов и пяти катеров. Мониторы представляли из себя мощные плоты с деревянными блокпостами а-ля Остров Сокровищ, эти речные монстры несли на себе по одной трехдюймовке, по две пушки Гочкиса и по четыре максима. С легкой руки эрудированного Штабс-капитана Ордановича их назвали Кракен и Велес. И отовсюду стекались на Унечу офицеры и унтера бывшей Императорской армии, да и просто Русские люди хотевшие воевать за Россию… за нашу Россию. Ну а Бригада как то незаметно стала Корпусом, благо в оружии и рекрутах недостатка не было.
Глава 6 Весна 1919 года. Бахчисарайский фонтан
Сообщение об убийстве пана Козюльского градоначальника Бахчисарая потрясло всю Польшу. Еще неделю назад легионеры Булак-Балаховича расстреляли в Джанкое за убийство польского полицейского триста местных жителей, и вот снова русские террористы взялись за оружие. Значит русским нужно преподать более жесткий урок.
Менее чем за сутки к Бахчисараю было переброшено два пехотных батальона, бригада улан и четыре батареи шестидюймовых гаубиц Шнейдера. Город был взят в кольцо. На рассвете заговорили польские пушки. Говорят в этом городе, бывшем ханской столицей, был когда-то Фонтан Слез, интересно а Фонтан Крови, или Фонтан смерти там есть? Впрочем если и есть, то уже можно сказать что был. После шестидюймовых гаубиц от таких провинциальных городков ничего не остается. А если сквозь его огненные руины промчаться кавалеристы, рубя клинками напропалую людей, выбежавших из горящих домов, то и никого. Сами виноваты — каждый кто не подчиняется режиму «санации» должен быть уничтожен. Жить в колониях может только шляхта и ее рабы. Если ты не шляхта, то будь добр становись рабом и соблюдай законы. Великий Юзеф Пилсудский сказал, что Россия должна стать страной населенной белыми неграми, под властью Великой шляхты! Красивые слова, и правильные! Мятежники должны быть преданы мечу, а их жилища огню. Обидно, что в этом городишке женщин симпатичных почти не было. Теперь придется бойцам Булак-Балаховича тратить свои кровные на проституток из борделя, или терпеть до следующего раза. Впрочем зачем терпеть — страна большая женщины всегда найдутся. Как не стремились сложить покрупнее пирамиду из отрубленных голов, ничего величественного не получилось — кому охота бегать по горящим улицам головы отсекать! Ну и пес с ним! Но «герои» санации сделали непоправимую ошибку. Местный Муфтий вывозил из Бахчисарая родных и близких и попался Булаковцам. Мужчин убили, женщин изнасиловали, обоз разграбили и с этого дня Крымские татары объявили полякам Газават.
Поручик Жинджовецкий не мог решить одну проблему. С одной стороны он не мог больше пить, с другой без водки находиться в пыльном и лишенном нормальных развлечений Бахчисарае было невозможно, а с тех пор как команда Булак-Балаховича ушла из Бахчисарая в карательный рейд стало совсем тоскливо. Женщин в городе практически не осталось, и Жинджовецким все больше овладевала мысль, а не послать ли взвод хорунжего Янека на охоту… Но тут судьба вдруг улыбнулась поручику улыбкой того самого Хорунжего Янека.
— Пан поручик — Ослепительно улыбаясь доложил Янек.
— Мы тут поймали лайдака торговца, он где то украл пол сотни бочек крепкого пива и что бы мы его не повесили за воровство и спекуляцию, этот лайдак рассказал где прячутся два десятка женщин и каких женщин… Актрисы Симферопольского театра!. Тут у родственника одной их них хуторок и там они и прячутся.
— По коням — Завопил поручик.
Хан Абзал Махмуд Оглы, так энергично дергал себя за усы, что Мичман Иванов Семнадцатый, боялся что когда появятся поляки, Хан останется максимум с одним усом. Союз Татарского эскадрона и Матросского отряда пластунов, был основан на ненависти к общему врагу и определенной взаимной выгодой. Во первых перебив поляков, а во вторых подружившись с будущим беком Бахчисарая, Мичман отводил двойную опасность от хутора своего дяди и закладывал основы будущих отношений в бурлящем Крымском котле. А Хан, получив свою долю в Бахчисарайских складах Легиона, получал возможность более качественно отомстить убийцам своих родственников (он был из клана убитого Булаковцами и поляками Муфтия) ну и тыл где будут оперировать пол тысячи до зубов вооруженных моряков — союзников, становился более прочным. Собственно с мичманом был только штабной взвод, основные силы готовились к штурму Бахчисарая. Тем более что легионеров была всего не полная сотня и для двухсот джигитов и полусотни моряков это был не серьезный противник. С легионерами справились без потерь да и Бахчисарай обошелся средними потерями. Комендантский взвод разбежался и походя была порублена джигитами, но на складах охранники вооружились пулеметами и почти целиком скосили конный авангард штурмующих и слегка потрепали роту пластунов, которая и поставила точку. Но с Булаковцами такой номер не прошел. Заранее обнаружив засаду на подходе к Бахчисараю, Булак быстро с ориентировался и кровавым серпом промчался по тылам войск вновь-испеченного Бахчисарайского Халифата, он понял что это только начало и решил покинуть Крым. Командующий Джанкойским Гарнизоном генерал Сегюр, послал пехотный полк, что бы вразумить Булаковича. Булака это взбесило и он лично возглавил атаку, следствием которой было окончательное уничтожение заград-отряда. Больше в Крыму Булака не видели… Его убьют в другом месте. А утро следующего дня обещало быть насыщенным. На главную площадь Бахчисарая свозили тех пленных, что были уличены в участии в нападении на семью Муфтия и других зверствах против местного населения. На площади желтели вкопанные в землю свежее стесанные колы, на их остриях поблескивал бараний жир. Все должно быть сделано по заветам предков, сказал Хан Абзал. И когда казнь была закончена, Хан поклялся перед кровавым «Бахчисарайским фонтаном», что пока всех убийц не постигнет кара Аллаха, он не вложит саблю в ножны.
Бэй-Булак-Балахович Станислав Никодимович родился 10 февраля 1883 г. в зажиточной крестьянской семье. Католик. Родился в деревне Мейшты недалеко от местечка Видзы (ныне Витебская область) в семье помещичьих повара и горничной. Отец его происходит, из обедневшего шляхетского рода. Отец впоследствии владелец имения, а затем фольварка Стакавиево около города Браслава. Два брата и шесть сестер. Учился на агронома в Бельмонтах, затем некоторое время работал бухгалтером, а в 1904 г. стал управляющим имения графа Плятера в Дисненском уезде Виленской губернии. У местного населения Булак-Балахович пользовался репутацией народного заступника, так как часто выступал арбитром в спорах между крестьянами и помещиком. С тех пор он и получил прозвище «батька». Характеру Булак-Балаховича вполне соответствовала и первая часть его фамилии: «Булак» — это прозвище, ставшее частью фамилии, которое означает «человека, которого ветер носит». В 1914 году вместе с братом Юзефом добровольцем ушел на фронт. В начале войны служил во 2-м лейб-уланском Курляндском императора Александра II полку В ноябре 1915 г. он был произведен в прапорщики и за два года дослужился до чина штаб-ротмистра. В ноябре 1915 г. Булак-Балахович был командирован в отряд (партизанский) особой важности при штабе Северного фронта в качестве командира эскадрона под командованием войскового старшины Г.М. Семенова. Отряд этот, под командованием Л. Пунина, действовал против германцев в районе Риги. За постоянные дерзкие вылазки в тыл немцев пунинские партизаны были прозваны «рыцарями смерти». В боевых операциях Булак-Балахович отличался особой храбростью, решительностью и находчивостью. Л. Пунин писал о нем: «…Несмотря на отсутствие военной школы, показал себя талантливым офицером, свободно управляющим сотней людей в любой обстановке с редким хладнокровием, глазомером и быстротой оценки обстановки». За германскую кампанию Булак-Балахович был награжден шестью орденами и тремя солдатскими Георгиевскими крестами (2-й, 3-й и 4-й степени). За время мировой войны он был пять раз ранен, но не разу не покинул своего места в строю. Перед революцией избран командиром полка, произведен в штабс-капитаны, 1916–1917. Вступив в Красную армию (02.1918), сформировал Лужский конный партизанский полк. В марте 1918 г. участвовал в подавление крестьянских восстаний в Лужском уезде и в Стругах Белых. На 25 апреля 1918 г. численность полка составляла 1 121 человек (38 — командный состав, 883 — в строю и 200 вне строя).
Приметы: лет 35, среднего роста, сухая военная выправка, стройный, лицо незначительное, широкие скулы, руки грязные; говорит с польским акцентом, житейски умен, крайне осторожен, говорит без конца о себе в приемлимо-хвастливом тоне. Болтает, перескакивая с темы на тему, пьет мало
Глава 7 Весна 1919 года. Смерть зуава
По дороге на Клинцы, (небольшой уездный городок что в Черниговской губернии) тащился вербовочный отряд Свободного Союзного Легиона. Два десятка черных зуавов, дюжина польских уголовников, сын местечкового корчмаря Залман, в качестве фельдфебель-интенданта и во главе всего этого гордо рассекал на сером в яблоках Орловце, лейтенант Франсуа Де Ла Пен (бывший на самом деле просто Делапюном, но в Легион записывали под любым именем, чем он и воспользовался), хотя легионеры звали его за глаза Прыщом. Лейтенант был доволен и счастлив. Наконец он получил власть, о которой раньше не мог и мечтать. Всю Великую войну он подвизался в тыловом штабе, ибо фронт хотя и дает возможность быстрой карьеры, но гораздо вероятнее для командира взвода пуалю торжественный салют перед воронкой заменяющей могилу… А теперь власть над жизнями людей, безопасность и полная безнаказанность. Дядюшка Гастон, военный юрист, который и помог Франсуа откосить от фронта, любил повторять одну фразу — «…честных людей не бывает, все люди преступники, главное создать условия безопасности и безнаказанности… и мирный рантье станет грабителем, а церковный староста убийцей и насильником…». И ведь прав был дядюшка и лейтенант Делапюн понял это только сейчас. Как сладостна власть, особенно над этими шлюхами, из так называемых «хороших семей». Раньше вы не обращали внимание на маленького, кривоногого, косоглазого человечка с изрытым фурункулами лицом, а теперь в каждом русском городе он собирал свою дань справедливости. И вспомнилось Франсуа русская гимназистка из Могилева, Ксения кажется ее звали, она не хотела уступать и Делапюн ее жестоко избил прежде чем изнасиловать и когда зуавы волокли растерзанную девушку к себе в казарму, она крикнула на чистом французском — «Олеко отомстит за меня». Она еще что то кричала, но за гоготанием зуавов слов было уже не разобрать. Дорога ведущая в Клинцы петляла по лесу, лейтенант вспомнив что в этом уездном городке с населением 12 000 человек наверняка есть гимназия, улыбнулся как сытый кот. За очередным поворотом проявился весьма странный для лесной дороги сюжет. По середине большака стояло огромное кресло… В кресле вальяжно расположился молодой, хищно красивый гусар, с ленивой иронией смотревший на кавалькаду легионеров. Гусар неторопливо поднялся с кресла и поманил пальцем лейтенанта. Франсуа почему то пробил холодный пот, мочевой пузырь оказался переполненным и больше всего французу вдруг захотелось оказаться в Руане, в маленьком кабачке папаши Тибо, на окраине. Но влекомый какой то магической силой, Делапюн тронул поводья и подъехал к странному офицеру. Повинуясь его жесту, Франсуа слез с лошади и дрожащим помимо воли голосом спросил — «Что вам угодно Месье и кто вы такой?» Гусар презрительно улыбнувшись промолвил — «Мне угодно передать вам привет от Ксении, помните такую гимназистку из Могилева? А зовут меня Олеко Дундич и я ее жених» В руках гусара сверкнул выстрелом крохотный брауниг и Прыщ схватившись за живот стал оседать на землю. Из леса загрохотали выстрелы, зуавы пытались обороняться но безуспешно. Наиболее беспокойные получили по пуле в не смертельные места, остальные подняли руки. Тем более, что пытавшиеся сбежать поляки и Залман младший, были походя вырублены невесть откуда появившейся казачей полусотней в форме Императорской армии, возглавляемой бородатым Войсковым старшиной в белой черкеске. Это оказался командир Дикой Разведывательной Алы, Летучей Бригады Генерала Глебовского, Князь Джихар.
Де Ла Пен пришел в сознание. Жутко болела голова и все было как то не привычно. Рядом разговаривали двое. По французски! Неужели свои? Он попытался открыть глаза но на веки как будто повесили гири и лейтенант стал слушать.
— Я о вас наслышан господин Дундич. Особенно мне понравилось, как ваши гусары вырубили весь состав Дивизионного Ревтрибунала, который приговорил вас к расстрелу, а председателя обмазали дегтем, вываляли в перьях и возили по городу.
Заявил хрипловатый голос с истинно парижским Прононсом. В ответ молодой голос с непонятным акцентом отсмеявшись произнес…
— Никто его не в чем не вываливал. Удирая, этот Красный Торквемада попал сначала в бочку с дегтем, потом в сено, потом в седло, а потом Слободан снял его из карабина. А про вас Князь я тоже слышал, особенно про эпизод с захваченными у тевтонов танками. У вас все тот же эскадрон?
— Мы не эскадрон — сказал Князь гордо подняв лицо с орлиным профилем. Мы Сирийская Ала Понтия Пилата и руки мы умоем только после Победы, о смотрите поручик, француз очнулся, значит вы можете начинать.
Пока лейтенанта привязывали за ноги к двум согнутым березам, в глубине леса казаки и гусары деловито вешали зуавов. Данную затею применили обнаружив на их фесках украшения из прядей и локонов разных оттенков. Так легионеры отмечали свои победы над беззащитными женщинами. У одного из легионеров подобного украшения не было, он как выяснилось предпочитал мальчиков. Его для разнообразия посадили на кол.
Таким образом База на Унече усиленная Корпусом Глебовского, стала доминировать над солидной частью Брянской губернией. Во всех населенных пунктах появились комендатуры Легиона (благодаря походной канцелярии покойного лейтенанта Де Ла Пена). Конники Джихара и Дундича вели постоянную разведку и тщательно локализовали рейды мелких санационных групп. А в леса, где расположились спасенные узники, ушло два обоза с оружием, амуницией и продовольствием. Это было начало партизанского края и Бригады «Данциг». Не прошло и месяца, как в окрестностях Брянской губернии стали появляться странные отряды в шинелях с красными и синими разговорами, в суконных шлемах напоминающих то ли уборы русских витязей, толи кайзерские шлемы и что характерно говорящих на русском, немецком и украинском языках. И у многих на шлемах и рукавах был нашит шеврон — два белых креста на алом фоне. Живых санационщиков и легионеров после них не оставалось. За фураж и продовольствие они платили золотом и с местными обывателями были сугубо корректны (окромя коллаборционистов и бандитов, эти же категории местных жителей исполнялись с помощью «Конопляной тетушки»). Так начала свою боевую историю Бригада «Данциг». Учитывая то что запасы гвардейского обмундирования на Базе «Унеча» были весьма солидны, а офицеры и солдаты Русской армии предпочитали привычное обмундирование, богатврки и шинели с «разговорами» Княжна щедро раздавала иррегулярным союзникам, осробенно они были побулярны в отряде Буденного. Батька Семен даже посылал рекламно вербовачные отряды в новой форме, которая способствовала притоку добровольцев. В народе суконки накрепко и навсегда прозвали «Буденновками». Учитывая что хлопцы Батьки Семены были не добрее к врагам чем бойцы Бригада Данциг, их форма стала пугалом для Легиона и прочих Антант и в плен их не брали, впрочем носители суконных богатырок украшенных красными звездами с золотым плугом и сами как правило не сдавались. Был случай когда во время Буденовского рейда один ротный навестил родное село мимо которого проходил его полк и в родительской избе встретил брата, ставшего Легионером. Он набил братцу морду, дал полчаса на то что бы он исчез из этих мест навсегда и вышел на улицу перекурить. А на шум примчались пятеро патрульных легтонеров, но увидя буденовку, трое сбежали побросав винтовки, а двое сдались в плен.
Глава 8 Март 1919 года. Архангельская губерния. Перечеркнутый перст
Анисим Кривов стоял и смотрел на черные печные трубы торчащие вверх. Все-таки не нужно было уходить в лес на охоту. Он и это страшное пепелище — все что осталось от его деревни Качаловки. Сердце отказывалось верить, но разум кричал, что нужно возвращаться в избушку на охотничьей заимке, потому что здесь никого и ничего не осталось. Впрочем, осталось, точнее, остались — черные печные трубы. Но он решил подойти поближе и все рассмотреть. Рассматривать в принципе было нечего — несколько втоптанных гильз и пустые банки от иностранных консервов. Все это Анисим фиксировал каким-то уголком еще чудом работающего сознания, сам же, потерявший рассудок от увиденного пытался найти Алену с детьми. Но что можно было найти на этом пепелище? Огонь потрудился на славу! Но Анисим отказывался верить, ибо так не должно было быть! Но это было. Шок от увиденного, открыл в его мозгу какое-то второе дыхание, и он стал, как сомнамбула кружить вокруг деревни, пытаясь разобрать все следы. Но охотничьи навыки только сделали его ужас сильнее. Никто не вышел из деревни, когда пришли чужаки, никаких следов — только его и многочисленные следы мужской обуви пришедших с большака и ушедших обратно. И еще окурки — папиросы ненашенские. Такие папиросы он видел в городе на рынке — они появились, когда в город пришли американцы, и эти консервы тоже. Он понимал, что никого нет в живых, но продолжал искать следы, зашел туда, где стояла его изба. Битые почерневшие черепки. Хотя не все битые. Глиняная свистулька! Эту свистульку он делал для младшей Анюты! Значит еще есть надежда! Анисим продолжил поиски. Солнце начало заходить за горизонт, а между черных торчащих в небо обгоревших труб ползал на четвереньках человек, пытаясь что-то разглядеть на земле в наступающих сумерках.
Утренний рассвет озарил черное пятно сожженной деревни, которое казалось страшным и чужеродным на фоне сверкающего розового снега. Посреди Качаловки стоял совершенно седой человек в ружьем за плечом, и о чем-то вполголоса шептал. Он уже понял, что произошло, хотя по-прежнему отказывался в это верить. Их согнали в церковь, подгоняя выстрелами. Согнали всех — и детей, и женщин, и стариков. А потом подожгли церковь, и подожгли дома. А потом они все ушли. А потом пришел он и увидел все это. Увидел и запомнил. Они могут ходить только по дорогам, избегая леса и болот. Он может ходить там где хочет, потому что это его край, его Родина. Их очень много, а он один. Он найдет таких же как он и неизвестно кого станет больше. У них хорошие винтовки и много патронов. Он набьет себе патронов в избушке на заимке. Они пришли убивать. Ему не впервой охотиться на обезумевших от голода и крови волков. Вместо красных флажков на снегу будет кровь — их кровь. Бог простит. А не простит, значит не простит — буду жить с грехом на душе.
Солнце зимой в Архангельской губернии прячется очень рано, и ходит над горизонтом очень низко. Поэтому тени от предметов всегда очень красивые, стройные, гармоничные и длинные. Стремительные как стрелы Робин Гуда. Только человек способен обезобразить такую чудную красоту природы, только он способен перечеркнуть установившуюся гармонию, не заботясь об эстетическом великолепии, которого так ищут образованные и цивилизованные интеллигентные люди. Анисим не знал, что он испортил чудную картинку о которой мечтала творческая элита и богема России. Он молча шел на лыжах к заимке, где у него было свое дело. Одно дело он уже выполнил, испохабив чудный пейзаж сгоревшей деревни — изящные тени от труб, образующие причудливую картину чего-то поэтического, чего-то этакого возвышенного, и сакрального — вроде, как множества указующих интеллигентских перстов, пути, по которому ее стараниями должна направиться Россия — ибо не достоин жалкий и ничтожный русский народ такой великой прослойки таких умных и свободолюбивых творческих людей, поэтому он должен отправиться в ад и сгинуть без следа в истории.
Изящные тени были перечеркнуты поперечной полосой — посреди пепелища, на мести сгоревшей церкви, ставшей братской могилой, возвышался крест, из свежесрубленных бревен — Анисим перечеркнул чужие мечты и жизни тех, кто эти мечты осуществлял.
Глава 9 Апрель 1919 года. Магдебургские стрелки
Фридрих Гейдрих, поднял снайперскую винтовку с глушителем и стал целиться во французского полковника. Их никто не звал сюда. И то, что они делали в его родном городе, Фридриху не нравилось. Поговаривают, что поляки ведут себя еще хуже, чем французы, но ему хватает и того, как ведут себя эти лягушкоеды. С прибытием оккупационных частей был издан указ для всех жителей Магдебурга, о том, что за каждый выстрел во француза будут расстреливаться сто мирных жителей. В первую же ночь французы начали разгул и насилие в городе, но жители терпели, в надежде, что эти южане-полукровки упокоятся, но в первую же ночь в городе началась стрельба — двое французских офицеров не поделили очередь — кому первым «натурализовать» по праву победителя одну из немецких девушек, и в пьяном состоянии начали стрелять друг в друга, остальные посчитали, что это начали действовать партизаны, и открыли пальбу во все что движется. Итог ночной стрельбы — трое убитых французов, пятнадцать мирных жителей, и свыше полусотни раненых немцев и французов.
Во всем естественно обвинили жителей Магдебурга. Запустили утку о том, что сыновья городского главы застрелили французского генерала и пытались организовать мятеж. Смешно! Если послушать этих поедателей земноводных, то получается, что в Германии каждый глава городского совета растит из своих детей стрелков-убийц французских генералов! Откуда во Франции столько генералов? Хуже всего то, что в эту уже дежурную для каждого города историю заставили поверить в очередной раз весь мир. В полдень следующего дня после прихода французов на городской площади были собраны сто заложников — пятьдесят женщин и пятьдесят мужчин. Их поставили на колени в две шеренги напротив друг друга, и заставили так стоять около двух часов. За это время к оцепленной войсками площади согнали мирных жителей. После чего французы устроили «представление». Они стали по очереди убивать выстроенных на коленях заложников — вначале мужчину, потом женщину напротив, затем снова мужчину, затем снова женщину — пока не убили всех выстроенных сто человек. Руководил всем действом этот полковник. Через два дня все повторилось. Только никакой стрельбы не было! Даже французы друг в друга не стреляли. А теперь все повторяется в третий раз. И тоже не было никакой стрельбы во французов. Поэтому нет смысла сидеть и безропотно ждать когда убьют, следующих. Нужно убивать в ответ. Убивать офицеров. Чем больше, тем лучше, ибо офицеры принадлежат к тем кругам, которые решили оккупировать Германию. Солдаты ничего не решают, и делают лишь то, что им прикажут — прикажут прийти — придут, прикажут уйти — уйдут. А для того, чтобы они ушли, нужно сделать так, чтобы те, кто их привел стали бояться здесь находиться. Поэтому этот полковник должен умереть.
Выстрел! Тело французского полковника с разлетевшейся головой отшвырнуло на площадь. Нужно уходить! Зачем? Чтобы быть арестованным во время очередной акции? А тут такая удобная позиция! Хлопок выстрела — еще один безголовый! Разрывные пули это здорово! Ага, заметались! Хлопок! Еще один готов! «Черт по людям-то за что?» — прокричал Фридрих увидев, что солдаты оцепления и пулеметчики открыли огонь, по согнанным на площадь для просмотра казни жителям, — «Вот он я! В меня стреляйте!» Черт! Выстрел! Еще один готов! К черту офицеров! Пулеметы главное! Перезарядка. Выстрел! Попал! Еще раз! Не нравится? Снова выстрел! А теперь вот этому!
Капрал Монперсье, заметив отблеск оптики в чердачном окне, дал длинную очередь из «гочкиса» и тело Фридриха Гейдриха бывшего фельдфебеля 23-й пехотной дивизии разрезало почти пополам, отбросив вглубь чердака. Суматоха на площади и стрельба в мирных жителей происходили еще около часа, прежде чем был наведен порядок. На лице убитого фельдфебеля, когда его тело было найдено, застыла нехорошая звериная усмешка. Вечером того же дня, по приказу нового коменданта Магдебурга, на площади был произведен расстрел двухсот заложников. Ночью группа неизвестных забросала гранатами здание оккупационной комендатуры.
Утренние газеты Магдебурга ничего о вчерашних событиях не сообщили. И еще неделю газеты делали вид, что в городе нет стрельбы и каждый день не убивают новых и новых французских солдат. Но когда восьмидесятилетний ветеран войны 1871 года, снявший из старой винтовки Дрейзе трех пуалю напавших на его внучку был зверски убит вместе со всей семьей, плюс после поджога доходного дома, где он жил французы стали стрелять в пожарных и жильцов тушивших пожар, все утренние газеты вышли с одним и тем же лозунгом — «Если ты немец, к оружию!», ну а немцев в Магдебурге было много. За оружие взялись все. Хозяева закрытых оружейных магазинов, раздавали припрятанный товар, не забывая брать расписки в получении, что бы потом предъявить счет Магистрату.
Глава 10 Май 1919 года. Хлеб и Кровь
Мойшу давно как счетовода интересовало, зачем новым хозяевам столько хлеба. Армию кормить? Так тут на четыре польских армии, а легионеры и продотрядовцы сами кормятся. Попробуй-ка отказать! Мигом или петля на шею, или расстрел. Поначалу были раздумья куда податься — в легионеры или в продотрядники, но после того, как в на улицах Тамбова ночью вырезали несколько патрулей, желание стать легионером напрочь пропало. Пускай недалекие лезут под пули за польское гражданство, а умным лучше переждать — считать Мойша умел — слишком мало поляков, и слишком большую территорию они себе забрали, даже с теми легионерами, которых в граждане примут им людишек не хватит. Подождем немного, а там глядишь и так начнут раздавать. А кому раздавать как не продотрядникам? Они там в своей панской Польше без нас с голоду загнуться, если бы не мы, так и ходили бы с голым задом шляхтичи голопузые. Упоминание о шляхте ничего кроме смеха у Шмуля не вызывало. Какие они дворяне? Дворяне были здесь, пока их в семнадцатом под нож не пустили, а там — вчера селедку чистил, или навоз выгребал — а сегодня нате вам — шляхтич! Считать пускай научиться и читать! Князей развелось как грязи! Может права поговорка? А если честно, то все обрыдло! Если б не крестьянские девки, с которыми можно развлекаться в каждой деревни, то со скуки наверное и в легионеры бы подался. Было правда пару раз. Бузить начали мужичье поганое. Так против пулемета разве побузишь? А девки деревенские бывают горячие! Вот и сейчас Яшка ухватил молодую деваху и поволок в сарай. А мамаша-то бойкая стерва оказалась — лицо Яшке то когтями полоснула! Ну ничего, сейчас потешимся — всыпем этой толстухе шомполов на виду у всей деревни. Вон пацаны уже и козлы притащили. Сейчас привяжем и пойдет потеха. А после сами все зерно отдадут. Ну, что пора, что ли команду какую пацанам подать.
Мойша поправил кобуру «маузера», одернул кожаную куртку и крикнул: «Приступайте!». Привязанная к козлам ремешками толстуха истошно заорала. Ее вопль перекрыл крики, вопли и рыдание ее дочки, с которой развлекался Яшка на сеновале. Стоявшие селяне, согнанные продотрядовцами, затравленно смотрели на экзекуцию. Когда толстуха от боли потеряла сознание, ее окатили пару ведер колодезной воды и продолжили. Наконец, когда спина мамаши превратилась в кровавое месиво, Шмуль отдал команду остановиться. Рыпнувшихся было снимать выпоротую бабу, односельчан отогнали прикладами. Мойша вышел к козлам, на которых враскорячку была привязана провинившаяся селянка, достал бумагу и зачитал притихшим жителям деревни сколько и чего с каждого двора они должны сдать на нужды панской власти. Чтение сего документа осложнялось воплями молодухи, которую продолжал драть неугомонный Яшка Шифман. Однако, несмотря на эти акустические трудности, всем стало ясно, что нести требуемое нужно самим и добровольно, иначе процедура порки несчастной и может и других упорствующих может быть продолжена. Испуганные бабы и старики потянулись к своим дворам, под внимательными взглядами бойцов отряда. Черт! Да угомониться этот кобель или нет? Или рот порвать этой дуре, чтобы не орала на всю деревню? Яшка, тоже как какой-то поц, сам что ли не может догадаться заткнуть рот этой девке?
Наконец, понесли изымаемые продукты согласно, списка. Подождем, пока все принесут, а потом посчитаем. Если не будет хватать, пойдем по избам пошарим и возьмем на треть больше. В следующий раз будут сговорчивее. Крики вроде бы стихли, то ли Яшка закончил, то ли догадался этой дуре по харе врезать. А, вот и он, счастливый и довольный как кот, идет головой мне в сторону сеновала машет. Ладно, пойти и мне что ли потешить себя, пока он тут за меня покомандует. Если что, Яков пацан ушлый — возьмет не на треть, а на половину больше того, что нужно, сдадим на рынке, с руками оторвут. Ну и где эта девица краса, между бедер кровава полоса? Стихи что ль начать писать? А, вот она забилась в угол и скулит. Иди сюда, дура! Сейчас и я тебя оженихаю. А красива девка ничего не скажешь, вон уже и покорная стала, и не кричит даже, только всхлипывает… Ладно потешили себя и хватит, все же Шифман кобель — после него девок драть никого удовольствия, как будто сам себя рукой тешишь. В следующем селе я буду первым, а он пускай делом занимается. Командир я, в конце концов или нет! Ну, что там у нас?
Ого, подводы нагружены, похоже, мой заместитель половину еще сверху собрал! Сами виноваты! Когда говорят нести, нужно нести! С властью не шутят! И как всегда, какую-то бабу с собой прихватил, девок портить ему мало, подавай еще кого-нибудь! Ладно, в пути развлечемся. Довезем до Тамбова, а там выпустим обратно, в чем мама родила, вот потеха будет. Ого, а откуда он мед раздобыл? Молодец Яков! Поехали, что ли пацаны!
Продотряд Мойши Шмуля покинул деревню Рудовка, собрав требуемое и проявив истинный гуманизм по отношению к населению. За исключением одной выпоротой шомполами крестьянки и ее изнасилованной дочки, никто более не пострадал. Увезенная продотрядовцами тридцатилетняя вдова Тамара Кожинова в деревню не вернулась, вряд ли она пропала без вести, скорее подалась в город, чтоб не смотреть в глаза односельчанам и не краснеть, за то, что тешила пархатых.
Всю ночь над Рудовкой стоял вой — немолодая, полная, абсолютно нагая женщина, лет сорока, с окровавленной спиной выла в сарае, обхватив тело девушки лет восемнадцати, на неестественно бледной шее которой, виднелся синюшный след от веревки. Похоронили ее Дашу на третий день, на кладбище, ибо батюшка сказал, что нет на ней греха, а грех на нем самом.
Глава 11 Осень 1917 — лето 1918 года. Инкуб и Суккуб Революции
Он всю жизнь боролся с детскими комплексами. Будучи небрачным сыном, «байстрюком» он с раннего детства ощущал свою неполноценность. Такие как он всегда ищут звериную стаю, потому что сбиваясь в стаю слабые всегда сильнее, чем сильные одиночки. Он и нашел свою стаю. Вначале он начал работать на журналистском поприще, там его заметили и в 1910 году он вступил в ряды РСДРП. После чего стал работать секретарем газеты «Правда», одновременно обучаясь в Политехническом институте. Грянула мировая война. В 1915 его призвали на флот, но матросом он стать не захотел, и поступил в гардемарины. В 1917 его произвели в мичманы, но в мировой войне он участия не принял. Зачем рисковать жизнью, когда есть более быстрые перспективы в карьере? Сразу же после февральской революции он, избранный зампредседателя Совета рабочих, солдатских и матросских дел, начинает действовать. Начинает делать дела. Свои. Звали его Федор Федорович Ильин. Впрочем, с началом революции он решил стать Раскольниковым, и он оправдал эту фамилию. Новый пост позволяет Федору идти к власти семимильными, кровавыми шагами. Главное устранить конкурентов и тех кто может помешать. Организовать уничтожение офицеров флота, спившимися и потерявшими человеческий облик матросами труда не составило. В пьяной стае, все подонки чувствуют себя сильнее, а если это дело залить водкой, то можно вершить любые дела. Водка, водка и ничего кроме водки! Водка это главное! Сатрапы офицеры не дают пить водку, заставляют быть трезвыми — на штыки их! Правда в июле вышла неувязочка — пьяная толпа поперла на пулеметы, а у пулеметчиков рука не дрогнула — пришлось спасаться бегством, но вот беда — арестовали. Но не надолго — арестовавшие в отличие от пулеметчиков слабее духом оказались, испугались толпы и выпустили. Расправы над офицерами продолжились с новым размахом. Наконец 20 октября 1917 года, он встречает ЕЕ. Он очарован!
Она была очень красива, и росла в семье большевика. Что подвигло ее отца, профессора права, стать большевиком, остается загадкой. Поговаривают, что он был масоном, но точных данных на этот счет нет. Но в грянувшую революцию она вошла благодаря двум людям — Троцкому и Раскольникову. Как эти трое людей, строили свои отношения, остается загадкой. Ходят очень много красивых и наоборот домыслов, но сплетни пересказывать глупо. Зато известно достоверно, что именно Федор и Лариса с отрядом «революционных братишек» прибыли на борт «Авроры», и именно они произвели тот холостой выстрел из носового орудия, перечеркнувший историю России. Жесткость и бесчеловечность Ларисы Рейснер одних восхищала, а других приводила в ужас. Что-то было патологическое в том, что она любила одеваться в одежду собственноручно расстрелянных жертв. Но ничего удивительного — у русской богемы, у русской интеллигенции именно такое отношение к людям. Смерть, кровь и убийство — это не преступление, а эстетический и творческий поиск, поиск нового в высоком искусстве. И нет ничего странного, что на борт «Авроры» Лариса взошла в простреленной офицерской черной шинели, ибо еще не закончилась та роковая для России ночь, как ее уже видели в Зимнем, в качестве коменданта новой власти, и разгуливала она уже в шинели командира ударного женского батальона, непростреленной. Именно этот факт, дал повод некоторым утверждать, что именно она явилась организатором массового насилия над сдавшимися ударницами, а затем организовала их зверскую публичную казнь. Злые языки утверждали, что пьяная матросня, солдатня, а также дружины «Бунда» всю неделю насиловали захваченных женщин а затем расстреляли их, тем же, кто оказывал сопротивление, либо (после того как удовлетворили свою похоть) вспарывали животы, заставляя умирать в страшных мучениях, либо насаживали после «употребления» на штыки укрепленные в баррикадах Зимнего или на штыри ограды Арки Генштаба, где они в таком виде красовались несколько дней, оглашая предсмертными стонами окрестности. Конечно же, есть свидетели красочно расписавшие чудовищные зверства в те дни, но они забывают о том, что революция это кровь, кровь и смерть. Много смерти и много крови и все это в сплаве с чудовищной жестокостью борьбы за власть.
Революция, это еще и романтическое время. А романтика это удел творческих людей. Жизнь в эпоху революций скоротечна, а поэтому красива. И красиво жить умеет только творческая богема. И Лариса жила красиво. Весь Зимний дворец, с его сокровищами оказался в ее распоряжении. Она сменила шинель на умопомрачительные платья сшитые для дочерей последнего русского императора. А потом ее и Федора Лев Давыдович отправил в Москву — торопить революцию. Кроме того революции нужны были деньги, а их в зажравшейся купеческой Москве было немало. Нужно было только найти их обладателей и хорошенько потрясти. И сын питерского выкреста старался. В кратчайший срок, утопив Москву в крови, он вернулся в Питер с пятью вагонами золотых украшений и нарядов для Ларисы. Нужно сказать, что возвращение было своевременным. Корабли Балтфлота в Гельсингфорсе собирались вернуться в Кронштадт. Это было опасно. Ибо там большевики особых успехов в агитации не достигли. Более того Щастный, узнав о резне учиненной Раскольниковым в Питере, мог подвергнуть Петроград бомбардировке. Революция повисла на тонком волоске. Раскольников с возлюбленной, теперь уже в кожаной куртке отправляется к Щастному. Ее запомнили и оценили. Она говорила красивые слова: «Товарищи моряки!. Брата! Вы хорошие и боевые молодцы. Все как на подбор собрались, — обращалась она к команде судна. — Я счастлива встретиться с вами и приветствовать моряков, почувствовать ваш боевой дух, вашу готовность бить и гнать врагов с нашей родной земли». Начался 1918 год. Одухотворенные революционным задором Ларисы корабли Балтийского флота совершили Ледовый поход в Петроград. В ходе похода были арестованы все офицеры, которые представляли опасность для революции. Балтийский флот прибыл в Петроград. Все арестованные офицеры, включая Щастного были тут же расстреляны. Федор был назначен Главкомом, отец Ларисы, Игорь Михайлович, стал Партийным Комиссаром флота, ну а в гардеробе Ларисы, тоже комиссара флота, только рангом пониже — Морского Генерального Штаба, появилась адмиральская шинель, снятая с лично убитого ею Щастного. В новой шинели Лариса выглядела очень красиво и элегантно. Она упивалась своей ролью и значимостью. Приказы революционным матросам она отдавала прямо, как королева — пажам.
С новым назначением и новые задачи — германская армия нарушила перемирие и перешла в наступление. 23 февраля Лариса и Федор выступают с обращением к морякам Балтфлота стать на защиту Советской республики. Так удалось решить две проблемы сразу — защитить власть повисшую на волоске, и избавится от патриотов не поддерживающих революцию, соответственно представлявших для революции опасность. Но слова, сказанные на Севере, не могли быть услышаны на юге — там сдержать натиск немцев, поддержанных сепаратистами Петлюры было некому, да и Черноморский флот в отличие от Балтийского был не очень революционным и пока еще находился под контролем адмирала Колчака, который становился очень опасным. Миссия в Севастополь удалась на три четверти — половина экипажей кораблей пошла за Федором и Ларисой, выполнив указание Троцкого — затопив корабли и пополняя ряды сухопутных отрядов красной гвардии, а другая половина пошла за Колчаком. Но Колчаку не повезло — ядовитые семена посеянные Раскольниковым и Рейснер все же дали всходы, и когда немецкие войска стали подходить к Севастополю, то моряки взбунтовались и отказались защищать город. Они арестовали всех офицеров, включая самого Колчака, подняли белые флаги на кораблях Черноморского флота. Однако никакой пользы Германии эта победа не принесла. Наоборот. Большевики провозгласившие «Декрет о мире» еще в 1917 году, абсолютно не собирались нарушать перемирие, заключенное в 1917 году, да и некому было воевать против Германии — армия разложенная революционной пропагандой была не боеспособна. Поэтому когда Германия в марте 1918 года начала наступление на Западном фронте, ей стало катастрофически не хватать дивизий расположенных на оккупированных землях России. Эти дивизии она могла спокойно перебросить на Западный фронт еще зимой 1917 года, но она этого не сделала. Принятое решение о переброске дивизий из России запоздало — Антанта начала оккупацию предавшего ее союзника — американцы с севера, через Архангельск и Мурманск, англичане, французы и поляки через Каспий. Отправку дивизий пришлось приостановить, под угрозой удара с Востока. В результате 86 дивизий (1/3 всех боеспособных сил) Тройственного Союза оказались скованными в самый неподходящий момент. Итогом этого стратегического просчета стал проигрыш Западной кампании в 1918 года и подписание Компьенского перемирия 11 мая 1918 года. 28 декабря 1918 года был подписан Версальский договор.
Такой подлости от бывших союзников по войне в России не ожидал никто. Достаточно быстро ее территория перешла под контроль Антанты, причем в роли исполнителей, так сказать пушечного мяса выступили польские дивизии, сформированные еще во Франции. Высший Совет Антанты обещал Пилсудскому Польшу от можа до можа, только в обмен на пушечное мясо для оккупационных войск. В Польше практически была проведена тотальная мобилизация и десятки «санационных дивизий» нашпигованных антантовской и трофейной немецкой техникой и подкрепленные британскими и французскими колониальными частями, создали оккупационную сеть. В июле 1918 года был создан Союзный Иностранный Легион, куда брали всех и вся, по пятилетним контрактам. К каждому польскому полку на санационных территориях был прикреплен батальон Легиона. В Легион кстати, целыми дружинами стали вступать Бундовцы, их привлекала возможность после двух сроков получить статус Действительного гражданина, а учитывая что служба была как правило по месту жительства, кое где Бундовцы имели власть больше чем пан местный Комендант. А ведь только стало казаться, что жизнь стала налаживаться! Весной в голодном и холодном Петрограде супруги Раскольниковы начали вести довольно нескромный, но соответствующий их положению образ жизни. Зимний дворец стал личным дворцом Ларисы. Они завели огромный штат прислуги, стали устраивать шикарные приемы, на которых мадам Комиссар Морского Генерального Штаба любила блистать перед столичной богемой в роскошных нарядах. А приемы в здании Адмиралтейства! Их украсили шелком, бархатом, античными и восточными статуэтками. А прогулки на породистых лошадях в кампании Александра Блока!
А ее стихи:
А их с Феденькой личная яхта! Флагман Балтийского флота! Какие крузы они на ней совершали в Финском заливе! Они реквизировали самое лучшее и роскошное, что было в России — яхту покойного государя императора «Штандарт» (Заложена 1 октября 1893 года на верфи «Бурмейстер и Вайн» в Копенгагене. Спущена на воду 4 августа 1895 года. Вступил в строй 1896 году в качестве Императорской яхты. Водоизмещение 5480 т. Размерения 112,2 х 15,4 х 6,6 м. Вооружение 8 — 47 мм Бронирования нет Механизмы 2 паровых машины 12000 л.с. 24 котла, 2 винта Cкорость 22 узла Дальность плавания 1400 миль на 12 узлах. Экипаж 16 офицеров и 357 матросов)… Переименовав ее по богемно-революционному в «Либерастию». Злые языки утверждали, что и государя вместе с семейством расстреляла лично Лариса в казематах Петропавловки, и дескать именно оттуда у нее наряды великих княжон, и мундир гвардейского полковника принадлежавший ранее последнему Николаю Романову. А даже если и так, то и что с того? Во Франции помниться тоже на гильотину отправили ихних королей, и между прочим гордятся этим! Но Лев Давидович Бронштейн вовремя успел почувствовать опасность, поэтому все яйца в одну корзину складывать перестал еще после взятия Зимнего. Именно тогда они стали переправлять золото и деньги в САСШ в учрежденный Троцким незадолго до убытия в Россию. Когда же стало попахивать жаренным, то все реквизированное в Москве и Питере, а также все ценное из коллекции Эрмитажа потихоньку по ночам переправили на «Либерастию», которая находилась в постоянной готовности к выходу в море. И когда, в связи с массовым и ускоренным вторжением поляков и союзников, Владимир Ильич Ленин предложил перенести столицу в Москву, Троцкий понял — пора! Яхта «Либерастия» под прикрытием эсминцев «Спартак» и «Авториил» рванула к берегам земли обетованной — в САСШ. На яхте, помимо троицы Раскольникова — Раскольников-Троцкий, семейства Ларисы — родителей и брата, присутствовал еще один не состоявшийся карьерист — «Бонапарт» — только сухопутный. Фамилия этого великого гения военного искусства была Тухачевский. В походе, правда, случился маленький казус — эсминцы ведомые революционными братишками, завидев британские корабли, прибывшие на Балтику, тут же застопорили ход и спустили флаги. Но сама «Либерастия» шедшая под флагом САСШ благополучно достигла Нью-Йорка.
Ульянов-Ленин, лишившийся столь искусного оратора как Лев Давыдович, справиться с ситуацией не смог, конечно, он бы наверное смог какое-то время продержаться в Москве, а там, глядишь чем черт не шутит, может и наладилось бы, но еще один удар в спину нанес товарищ Коба. Сталин расценил ситуацию, как критическую, и все его сторонники, а он предпочитал работать с пролетариями и технарями, а не с аптекарями и сынками ростовщиков (говорят, он еще в 1908 году в газете «Бакинский рабочий» рассуждал, глядя на двухнациональный состав партии большевиков, что неплохобы организовать еврейский погром в ее рядах, и сделать ее подлинно пролетарской и русской), практически в одночасье, организованно ушли в глубокое подполье. Ильич остался с сыновьями аптекарей и часовых мастеров, которые в основной своей массе умели стрелять и убивать людей, но только тех, кто не оказывал никакого сопротивления — женщин, стариков, детей, на худой конец безоружных. Как только звучала стрельба в ответ, на помощь призывались рабочие дружины или военные части. Поэтому толку от этих — манов, — вичей, — тейнов не было абсолютно никакого. Была еще правда творческая интеллигенция, но ее еще задолго до революции сам Ильич охарактеризовал как «зловонную отрыжку старого мира». По этой причине революция закончилась очень быстро в течении нескольких месяцев 1918 года.
Глава 12 Весна 1919 года. Эссенская Черная вдова
Премьер-министр Франции принял решение об оккупации Рура. Было сформирована «Миссия союзнического контроля над предприятиями и шахтами» (Mission Interaliee de Controle des Usines et Mines), или «Микум». За объявлением «Микумом» военного положения, которое последовало после ввода войск, была введена цензура печати, конфискована частная собственность. Были уволены 147 тысяч человек. Французские и бельгийские войска по сути превратили в гигантскую резервацию территорию 60 миль длиной и 28 миль шириной. На этой территории было расположено 85 % угольных разработок Германии, 80 % процентов производства стали и железа, предприятия по выпуску 70 % производимой в Германии конкурентно способной продукции. Густав фон Болен унд Хальбах не хотел кровопролития, поэтому призвал своих людей к пассивному сопротивлению. В ответ на это «Микум» организовал блокаду Рура. Вскоре к ним присоединились и англичане. Была создана Союзная контрольная комиссия под руководством британского полковника Леверетта. Заводы Эссена должны быть разрушены. В соответствии с решением «Микума» знаменитый «Гусштальфабрик» должен быть уменьшен вдвое — должно быть уничтожено свыше одного миллиона инструментов, 9300 станков общим весом свыше 60 000 тонн, 100 000 кубических ярдов построек. Также, прежде чем начнется демонтаж и уничтожение промышленного оборудования надлежит выполнить требования 168 статьи Версальского договора. Вся готовая военная продукция должна быть уничтожена. Полковник Левретт совершенно точно «знал» сколько чего имеется в наличии. Он предъявил Густаву фон Болену подробный список почти на миллион наименований, составленный французской разведкой и начинавшийся со 159 экспериментальных полевых орудий. Когда Густав и его директора изучили данный список они подняли полковника на смех. Они показали ему отчетную документацию о выпуске продукции и полковник убедился в том, что во всей Германии не нашлось бы столько оружия, сколько в списке представленном полковником. Левретт известил генерала Нолле. Тот подумав, принял сугубо военное решение — есть приказ об уничтожении по списку и он должен быть выполнен. Если чего-то не хватает, то это должно быть изготовлено, а затем уничтожено. После чего, когда работа по выполнению требований 168 статьи Версальского договора будет завершена, начнется демонтаж и уничтожение промышленности. Поэтому предприятия Густава заработали вновь, производя военную продукцию, которая складировалась рядом с цехами. Продовольственная блокада Рура была временно снята, а Густав уговорил своих рабочих вернуться на рабочие места. Оккупацию Рура его жители окрестили «die Bajonette»[1]. То, что их сейчас заставляли делать, им не нравилось, и в сочетании с оккупацией и блокадой, должно было привести к взрыву, несмотря на обращения Густава и его директоров соблюдать спокойствие.
Дело началось с малого. Лейтенанту Дюрье, начальнику французского патруля и его пехотинцам, потребовался грузовик для поездки. Вместе со своим отделением он явился в заводоуправление на Альтендорферштрассе и направился к центральному гаражу. Никакими полномочиями он не обладал, и со свои командованием вопрос не согласовывал. Но грузовик ему был нужен. Поскольку управляющий на тот момент отсутствовал, то он приказал сбить замок, после чего сопровождаемый хмурыми взглядами рабочих завода вошел внутрь. Нужно сказать, что в каждом цеху, в каждом крупном здании фабрик Эссена, на случай непредвиденных ситуаций (пожар, взрыв и т. д.) были установлены сирены. Спустя несколько минут после того как Дюрье с пехотинцами вошел во внутрь, завыла сирена пожарного депо, затем в течении нескольких минут к ней присоединились звуки более пяти тысяч остальных сирен Эссена, испуганный Дюрье вышел, но никакого пожара не обнаружил, зато его глазам предстала многотысячная толпа рабочих. Сирены выли почти час, за этот час Дюрье успел осознать, что его позиция перед дверьми гаража ненадежна — тридцать тысяч человек сметут его отделение и растопчут прежде чем он сумеет что-то предпринять. Поэтому он отошел к запертым дверям гаража и приказал своим пехотинцам установить пулемет, направив его на толпу. Толпа отхлынула назад, но недалеко. В этот момент к ним, через толпу сумел пробиться Густав. Вой сирен внезапно стих. Густав стал уговаривать своих рабочих вернуться на места работы. Рабочие стали подаваться его уговорам, и толпа заколебалась — передние шеренги рабочих, успокоенные словами хозяина, стали проталкиваться через толпу, чтобы вернуться в цеха. Ситуация почти разрядилась, когда один из любознательных французских пехотинцев дернул за шнур сирены. Стоявшие сзади рабочие, восприняли этот звук как сигнал к действию и двинули вперед — толпа опасно качнулась вперед, и у лейтенанта Дюрье не выдержали нервы — стоя спиной к сирене, он не понял, что это его солдат дернул шнур сирены, и движение толпы показалось ему актом агрессии. Он крикнул пулеметчикам «Открыть огонь!». Под пулеметным огнем толпа отхлынула назад и в панике убежала. Когда на место трагедии прибыли сотрудники германского Красного Креста, они обнаружили на месте трагедии тринадцать убитых, включая самого Густава фон Болена, а также 52 раненых. Несмотря на усилия «Микума» замолчать факт расправы, информация о ней распространилась моментально. Вся Германия была в гневе. Данное убийство окрестили «кровавой Пасхой в Руре». Французы боясь мести перебросили из Дюссельдорфа роту танков «Рено» и батальон пулеметчиков. Однако полностью предотвратить беспорядки оказалось невозможным. В самом Дюссельдорфе забросали ручными гранатами несколько французских солдат. Другие неизвестные взорвали мост в Эссене. Был убит французский караульный в Мюльхейме. Похороны жертв в Эссене пришлось отложить на десять дней — со всей страны съезжались делегации националистов, социалистов, коммунистов, католиков, различных Союзов.
В день похорон, через час после рассвета по всей территории Германии были приспущены государственные флаги, а во всех церквях стали звонить колокола. Временный Рейхстаг Германии (германское правительство, фактически лишенное реальной власти, и избранное по требованию Антанты, на время проведения всего комплекса аннексий и оккупационных мероприятий, с целью создания видимости соблюдения цивилизованных приличий) собрался в Эссене в полном составе возносить молитву за убиенных. Рабочие Эссена в черных рубашках, с повязками, на которых была вышита знаменитая эмблема их предприятий — три переплетенных кольца, регулировали движение похоронной процессии. 300 тысяч участников похорон растянулись от ворот N28 до кладбища Эренфирд. Там было вырыто тринадцать могил. В большом мраморном фойе завода управления стояло тринадцать гробов, покрытых государственными флагами Германии. По бокам стояли католический епископ и протестантский пастор. На верхней галере находился хор из 500 человек. Половина из них исполняла отходную, а другая половина мессу. Когда хор запел «Аминь», в зале горели лишь свечи в канделябрах. В этот момент на слабо освещенное пространство вышла вдова Густава фон Болена — Берта. Она хотела что-то произнести, но затем передумала, и прямиком через зал направилась к семьям погибших, обняла вдов и детей и разрыдалась. На улице организовалась похоронная процессия — впереди четыреста германских флагов, за ними Берта, вся в черном, за ней родные и близкие погибших, за ними сорок делегаций, состоящих из мужчин с черными венками на груди. Самыми первыми шли шахтеры в рабочей одежде, освещая своими лампами Берту, как прожекторами. Большинство из собравшихся были из разных районов Германии и не являлись родственниками или земляками погибших — они представляли собой разгромленную, униженную, но еще не сломленную до конца Германию. У самой могилы слово взял епископ. Он произнес только одно слово: «Убийство!», и над кладбищем воцарилась мертвая тишина. Но она была прервана и осквернена звуком приближающегося аэроплана. Оккупационные власти опасаясь беспорядков, решили проконтролировать ситуацию с воздуха. Его звук подсыпал соли на свежую рану всех собравшихся.
Командование оккупационных войск понимало, что триста тысяч человек, собравшихся на похоронах, стали носителями опасной идеи неповиновения и сопротивления. Было ясно, что разъехавшись по своим городам и землям они привезут туда эту смертельно опасную взрывную бациллу, которая может привести к массовым акциям по всем германским землям. Нужно было что-то делать, и решение было принято — задержать насколько это возможно отъезд участников похорон и растянуть их отъезд на как можно больший промежуток времени. Это позволило бы снизить накал эмоций и избежать взрывной смены настроений в оккупированных германских землях. Поэтому прибывшим на вокзал было объявлено под прицелом пулеметов, что отъезд будет осуществляться после проверки документов и регистрации, согласно вывешиваемых списков. Временный Рейхстаг Германии был направлен в особняк вдовы Берты, «во избежание организации беспорядков». Вдову покойного Густава Берту и прибывших членов Рейхстага подвергли временному домашнему аресту. Берте, как владелице контрольного пакета акций эссенских предприятий было объявлено, что она продолжит работу проводившуюся ее мужем, и до окончания этой работы ей и ее детям запрещено покидать территорию особняка. Кроме того ей предъявили штраф за взорванный мост в Эссене и убитых и раненных во время беспорядков французских солдат в размере 200 тысяч марок. Вилла «Хюгель» стала тюрьмой для нее, детей и членов Рейхстага.
Однако, французы, приняв такое решение, не учли две очень важных вещи — речь шла об Эссене, в котором были традиции, и речь шла о Берте, которая немецкой женщиной, а не французской или английской. На предприятиях Густава со времен их основания существовала традиция, согласно которой владелец предприятия и его супруга заботились о своих рабочих — создавали для них школы, больницы, строили жилые дома. В Германии не принято, чтобы женщина управляла серьезными делами, поэтому Берта взяла на себя всю благотворительность, оставив мужу вопросы производства. Она посещала больницы и родильные дома, выслушивала жалобы рабочих, крестила их детей. Если бы речь шла об аресте Густава, то возможно Рур бы как-то с этим и смирился, но речь шла об аресте некоронованной королевы Рура, которая отдала частичку своей души многим там живущим. Эссенских рабочих не интересовала судьба арестованного Рейхстага, их возмутил факт ареста той, которая заботилась об их детях и семьях, и делала это лично. Именно этого и не учли союзники. Силу взрыва усилило и то, что принимавшие решение наверху, забыли о деятельности генерала Нолле и полковника Левретта заводские склады Эссена оказались под завязку забиты оружием, а в числе трехсот тысяч националистов, социалистов, коммунистов и прочих — истов оказалось очень много тех, кто еще недавно сидел в окопах, и многие из них в недавнем прошлом носили офицерские погоны. Прозрение не наступило даже тогда, когда ночью к вилле «Хюгель» подъехали шесть грузовых фургонов. Взвод, несший караул, застали врасплох и разоружили. Где-то через полчаса после этого по всему Эссену вспыхнули ожесточенные ночные рукопашные схватки. К утру Рур находился под контролем восставших. Рылись окопы, минировались мосты и дороги, устанавливались пулеметы и орудия, формировались подразделения — и офицеров и добровольцев и оружия оказалось более чем достаточно. Вдова Берта и освобожденные члены Рейхстага, были поставлены перед фактом уничтожения оккупационных войск в Руре, и готовности продолжать далее вооруженное сопротивление. Не весь Рейхстаг воспринял идею борьбы с интервенцией, многие Рейхстаговцы пытались уговорить восставших сложить оружие и попытаться решить вопрос миром, но их позиция не нашла понимания у восставших, поэтому они заявили о своей отставке. Другая часть поддержала восстание, и провозгласила об образовании правительства Освобожденной Германии. Поскольку покойный Густав был очень влиятельной личностью и в Германии и в мире, то на похоронах присутствовало очень много людей занимавших ранее во времена Второго Рейха влиятельные посты в правительстве, эти люди также вошли в Новый Рейхстаг.
Что касается Берты, вдовы Густава фон Болена, то она пошла за своими людьми до конца. Она не могла поступить иначе, ибо действовала в соответствии со своим воспитанием и традициями своего рода. На ее свадьбе с Густавом 15 октября 1906 года присутствовал лично кайзер с Генеральным штабом, Тирпицем и канцлером. Ее семья находилась на особом положении в Германии. Об этом красноречиво говорил документ, хранившийся в вилле «Хюгель» — подписан сей документ был кайзером и Теобальдом фон Бетманаом-Гольвегом — прусским министром иностранных дел. В этом историческом документе говорилось, что Густав фон Болен унд Хальбах принимает фамилию своей жены, и фамилия эта всегда будет передаваться старшему сыну. Так Густав фон Болен стал мужем Берты и стал носить фамилию Крупп фон Болен унд Хальбах. И теперь Берта Крупп продолжила его дело.
Именно Берта определила, что не все рабочие Эссена могут записаться добровольцами в корпуса — кто-то должен остаться и у станков, чтобы и дальше производить оружие. Те же, кто получил от нее «вольную» под руководством демобилизованных Версалем, а теперь призванных Новым Рейхстагом, офицеров сколачивались в боевые отряды, разбавляясь ветеранами первой мировой имевших боевой опыт. С чьей-то легкой руки особенную популярность в формируемых корпусах обрели черные рубашки и нарукавные повязки с крупповской символикой. И хотя первоначально численность корпусов была меньше дивизии — около семи-десяти тысяч человек в каждом, название корпусов за ними закрепилось в официальных бюллетенях Нового Рейхстага. Антанта опоздала, но теперь готовилась вернуть утраченные позиции, и схватка предстояла очень жестокая.
Информация о резне в Данциге, полученная от поляков перебежавших на территорию Германии, взорвала и напрочь смела остатки бюргерского спокойствия и добродушия. Черный Рейхсвер объявил мобилизацию.
Глава 13 Весна 1919 года. Мой друг, там есть Клико чудесный
Кто и когда назвал эту «адскую» смесь «коктейлем Клико», фельдфебель Ганс Кирбах не знал, но именно этот коктейль с французской фамилией был тем средством, которым удалось напоить кровью и огнем танки «лягушатников» на улицах города. Впрочем, командир танковой роты сам виноват — никто не заставлял лезть его на помощь зажатым в ложбине французским пехотинцам прямиком без пехоты через город — мог и небольшой крюк сделать! А теперь когда головная и концевая машины танковой колонны запылали на кривых улочках — участь остальных семи была решена — две дюжины бутылок из окон верхних этажей и еще семь костров. Хорошо все-таки горят «Сен-Шамоны»!. Выскочивших горящих танкистов добили снайпера из «Стального Шлема». С зажатыми в низине пришлось повозиться, пока не подоспели снабженцы с винтовочными гранами и лентами для пулеметов. Справились быстро. Нужно отправить людей для тушения танков — может, что-то ценное успеют снять. Не все же там сгорело. А потом снова прятаться пока очередная помощь карателям не прибудет. Плохо, что нет взрывчатки — если разрушить мост, то каратели в этот район попадут не скоро.
Из дневника капитана Лурье, уроженца Марселя, командира пехотной роты 2 — го полка 31 пехотной дивизии:
Глава 14 Август 1918. Над всей Курляндией чистое небо
В августе 1918 в Столице Великого Герцогства Курляндского[2] Хельсинки, состоялся учредительный Съезд Российского Союза Фронтовиков. Почетным Руководителем единогласно избран Генерал Лавр Георгиевич Корнилов, Начальником Боевой Организации Союза назначен Генерал Кутепов, Начальником Военного Штаба — Генерал Слащев.
Глава 15 Весна 1919 года. Медный бунт
Этих районов поляки избегали, несмотря на дефицит квалифицированной рабочей силы в Польше. Трущобы пролетариата, брошенные и разграбленные до их прихода заводы. Ходить по этим улицам было опасно — то тут то там дорогу перегораживали остатки баррикад, поваленные столбы, сорванные куски крыш. Те кто рисковал зайти во внутрь в брошенные дома мог и не вернуться. Польский комендант Петрограда рассудил правильно, запретив масштабные операции в этих кварталах — заводы большевики успели привести в полную негодность, облавы в кварталах чреваты большими потерями, а город между тем большой — поля для деятельности и так хватает в районах побогаче. Трущобами можно будет заняться и позже, когда структура оккупационной власти в новых воеводствах и колониях Польши начнет работать стабильно. Сейчас же сил не хватало — по России шарахались полуразложившиеся остатки воинских частей превратившихся в банды с политическим уклоном или без оного. Кроме того обширность территорий и плохие дороги создавали дополнительные трудности. Формирование же батальонов Легиона шло различными темпами, но в любом случае рекрутов нужно было еще научить грамотно исполнять свои обязанности, так как одного энтузиазма для службы было мало. Слишком молода была Великая Польша, и слишком хрупкими были ее новые структуры, и слишком много задач перед ней стояло. Одни нужно было решать в первую очередь, а другие — позже. Тем более, что Юзеф Пилсудский, имевший определенное революционное прошлое, пришел к правильному, хотя и несколько обидному и парадоксальному для польского государства выводу. Проблема заключалась в бациллах марксизма, которые большевики успели посеять среди русского пролетариата. Ввоз русского пролетариата, как впрочем, и германского, в качестве рабочей силы на территорию Польши, был чреват возможным повторением событий в России и Германии. Гораздо безопаснее ввозить крестьян, чем пролетариев, конечно на обучение крестьян придется потратить определенные деньги, но лучше потратить эти деньги, черпаемые из колоний в России и Германии, чем получить свой «1917 год». А пролетариат вымрет сам — промышленность либо разрушена, либо вывозиться в Польшу, так что работы, как впрочем и хозяев у рабочих нет — все отомрет само собой. Наиболее буйных, если таковые найдутся можно и уничтожить.
Их группа была создана еще при захвативших власть большевиках, но принять какое-то участие в действиях не успела, поскольку власть снова сменилась — пришли оккупанты. Если бы не рассудительность полковника Науменко, руководителя их отряда «Витязь», то они наверняка бы бездарно и глупо сложили бы свои головы в первые дни оккупации. Именно Василий Григорьевич, с его опытом, сразу же определил, что их действия никакого успеха не принесут — так как после чисток устроенных большевиками, не было никакого единства и связи между различными боевыми отрядами и группами разбросанными по городу, да и в случае единого руководства они вряд ли что смогли бы сделать — слишком много было интервентов, и те кто попытался им оказать сопротивление были сразу же уничтожены. Сейчас поток войск доставляемых в Россию морем иссяк, и есть какая-то определенность. У поляков имеется смешанный гарнизон из «санационных» частей и подразделений легиона, есть части за городом, численность войск установилась постоянной — значит, пора начинать действовать. Для начала разведка и точное выяснение дислокации противника, затем поиск союзников — других групп и отрядов, которые наверняка должны иметься в городе — не все же полегли в первые дни. Ну а далее — планирование и проведение операций.
Изя Бриллиант уверял Самсона, что адресок надежный — рыжевья и брюликов там немерянно — подпольный ювелир, который там до сих пор жил, сумел избежать большевистских чисток, и даже кое в чем сумел подняться — скупая что-то у кого-то, или меняя на поддельные паспорта. Дело было стоящее.
Самсон был неглупым человеком, и практически сразу, после вступления в ряды Легиона понял, что новой власти сейчас не до тонкостей и мелочей, и что сейчас самое время ловить рыбку в мутной воде. Идти по стопам своего папаши Сруля Ароновича он не хотел. Что за удовольствие всю жизнь торговаться с кем-то из-за пары ношеных ботинок, или украденных у кого-то карманных часов. Ему хотелось большего, и не за тридцать лет как папаша, а за год или два. Его должность и обязанности по «поддержанию порядка во вновь включенных в состав Великой Польши воеводствах и колониях» давали ему необычайные возможности. Конечно, через пару лет поляки будут контролировать все более жестко, но сейчас — сейчас золотое время для тех смел, молод и имеет хоть чуточку наглости. Людей себе в отделение Самсон подбирал сам, все были свои — дружили с детства, ходили в одну синагогу. После первой же операции стало ясно, что поляков интересуют больше сепаратисты, чем то, что у них в карманах. Поэтому Изя Бриллиант стал нештатным «начальником разведки» в его отделении, и уже третью операцию по «подержанию порядка» проводили по указанному им адресу. Хата оказалось богатой, в ней, вместе с семейством, проживал какой-то купец, которого сдали как сепаратиста. Заодно потешились и отвели душу «натурализовав» его жену и дочку. Так и продолжили дальше. Через чур наглеть Самсон не стал, поэтому время от времени сдавали и часть барахла полякам, но тех вопрос имущества интересовал меньше, чем вопрос порядка. Еще их интересовали питерские барышни, которых после первых дней разгула и «натурализации» очень сильно поубавилось на улицах города, но тут уж кто первый, тот и успел.
Во всяких смутных периодах в истории любого государства, как правило, возрастает активность различного рода деклассированных элементов. Не была исключением и происходящий период в России. В условиях нарушения сложившейся ранее системы торговли, образовалось множество стихийных рынков, на которые люди несли менять свое имущество, либо украденное чужое. Естественно, что воровали все, что плохо лежит, даже то, что на первый взгляд не имеет какой-либо ценности. Именно к таким мудрым заключениям и пришел сын питерского ростовщика Самсон Койцман, прочитавший в свое время несколько брошюр с марксистскими статьями. Медные или бронзовые таблички, а также дверная ручка входной двери в подъезд исчезли. Кто-то, видимо из жильцов подъезда, соорудил подобие ручки из веревочной петли, пропустив кусок веревки в отверстие оставшееся в двери после акта мародерства. Глядя на такую мелочность, сын Сруля Ароновича преисполнился гордости за размах своей деятельности. Двоих он оставил на первом этаже контролировать парадный и черный ход, с остальными двинулся дальше по лестнице. Медные или бронзовые (кто теперь знает, какие они были!) таблички с номерами на квартирных дверях тоже исчезли. Самсона это не удивило, и не поставило в тупик. Считать он умел. Второй подъезд. Пять этажей по две квартиры. Значит, требуемая пятнадцатая, на третьем этаже слева. Так и есть. Две двери — одна солидная чем-то ранее обитая, та, которая слева, другая, справа, какая-то дешевая с хлипким замком. Он с Аврашей Шейкманом поднялся на половину лестничного пролета выше, пятеро встало на полпролета ниже. Изя достал набор отмычек и занялся дверью. Внезапно из-за двери раздался мужской голос: «Кто там?».
«Патруль Легиона! Проверка документов! Откройте!» прокричали с лестничной площадки. Юнкер Караваев напрягся, посмотрел на полковника и достал браунинг. «Уходим через черный ход,» — сказал шепотом Науменко, и в голове его замелькали мысли: как засветились? Кто донес? Сосед жидяра? Или у них в рядах провокатор? Черт! Как не вовремя! Группа собралась у него в полном составе, а тут проверка! Нужно уходить! Он кивнул офицерам, чтобы поторопились. В дверь настойчиво забарабанили и еще более требовательно прокричали: «Откройте!».
Юнкер Сергей Алексеевич Караваев считал себя в какой-то мере несчастливым человеком — его будущая, как ему казалось блистательная карьера была прервана событиями семнадцатого года, повоевать он так и не успел — их разоружили во время переворота большевики, потом год в подполье прятался у знакомых от большевистских, а затем польских облав. И вот теперь, только они собирались приступить к настоящему делу, как вновь неудача. И еще эта нерешительность Василия Григорьевича — вместо того, чтобы показать этим польским прихвостням, что такое настоящие русские офицеры, приказывает удирать. Может хватить убегать? Когда из-за двери повторился окрик «Откройте!» Юнкер выстрелил из браунинга сквозь дверь. «Вот, Мудак! Мальчишка!» — простонал полковник Науменко, схватив его за руку и увлекая в сторону черного хода.
Изю Бриллианта спасло то, что он по привычке решил все же открыть дверь отмычками, поэтому в момент выстрела он стоял нагнувшись и пуля пролетела у него над головой, осыпав деревянными щепками отколовшимися от простреленной двери. Двум стоявшим внизу, на первом этаже, легионерам повезло меньше — одного застрелил Науменко, а другого штабс-капитан Овечкин. Расклад со стрельбой, Самсона не очень устраивал, поэтому в квартиру он первым не пойдет, есть в его команде и порезвее пацаны — тот же Шейкман. Отстранив испуганного Изю в сторону, дверь открыли, поддев ее топором, который таскали именно для таких случаев, в этот момент снизу и прогремели два выстрела. Мойша и Хаим, стоявшие внизу на окрик Самсона не отозвались. Дело становилось скверным. Или у Авраама Каца были гости из блатных, о чем нужно было догадаться ранее, или он такой же «ювелир», как он, Самсон, пролетарий. Подставляться под пули нет никакого желания. Внезапно снизу донеслась винтовочная пальба, а затем хлопнула парадная дверь подъезда. Осторожно глянув вниз Самсон увидел конфедератки жолнеров и военные шинели. Решение пришло мгновенно — он крикнул вниз: «Легион! Мы блокируем дверь!» Похоже, внизу его поняли, и конфедератки стали перемещаться по лестнице вверх. Стрельба на улице продолжалась — хлопали винтовки и звучали выстрелы браунингов.
Поделиться книгой: