Горестная история о Франсуа Вийоне

— И чего ради ввязываться в этакие хлопоты? — бросил он в пространство. — Эй, друг, помоги мне, если хочешь, чтобы я тебе помог. Я ведь даже не знаю, кто ты.

— Я — Жан Лу, — отозвался наконец пьяница, с трудом поднявшись на ноги и размахивая фонарем, которого они не видели, но слышали, как он ударяется о лотки. — Жан Лу… Лу… Я пойду за спиною у ветра.

— Ветер сбил его с ног! — рассмеялся Франсуа.

— Вот ты правильно говоришь, — согласился пьянчуга. Он по-прежнему оставался невидим, но присутствие его угадывалось по сильному запаху перегара. — Когда напьешься при сильном ветре… обязательно свалишься.

— А куда ты идешь? — поинтересовался Монтиньи.

— Я иду… — объявил Жан Лу, не переставая стучать своим фонарем, — иду на улицу А-а-арфы.

— Так и мы туда же, — сказал Монтиньи. — Пошли вместе.

Франсуа был изрядно удивлен. Он прекрасно знал Жана Лу: в обязанности того входило взвешивать соль и следить, чтобы с берега не сбрасывали нечистоты в Сену. И это он так наклюкался! Просто невероятно. Забавные, оказывается, открытия можно делать ночью… Подумать только! Жан Лу! Теперь уж Франсуа не станет бояться, повстречавшись с ним вечером, когда он, в круглой суконной шапке, совершает обход вдоль берегов Сены.

Монтиньи остановился и крикнул пьянице:

— Ну пошли, что ли!

Ответа не было.

— Что ты там делаешь? — снова крикнул Монтиньи.

— Отливаю, — с важностью произнес Жан Лу.

И они действительно услышали влажный плеск, какой, падая на камни, производит изливаемая струя мочи. И продолжалось это весьма долго.

Глава II

Вся ночь состояла из неожиданностей подобного рода, потому что, когда друзья расстались с Жаном Лу и отправились на улицу Макон, они столкнулись с какими-то невразумительными типами и Монтиньи задрался с ними. Они шумели, кричали, угрожали, хотя разглядеть их друзьям не удалось, а потом их словно бы унес ветер, и Монтиньи прочитал стих, который Франсуа прежде не доводилось слышать.

— И ветер всех друзей унес…[4] — продекламировал Ренье на ходу.

— Да-а… — протянул школяр. — Только не тех друзей и не тот ветер… Мне нравится этот стих. — И, сжав руку Ренье, он спросил: — А другие ты знаешь?

Но Монтиньи не ответил, и Франсуа несколько раз, чтобы запомнить, повторил этот странный стих, чувствуя, как его переполняет возвышенная печаль, перемешанная с восторженным возбуждением; но тут отворилась дверь: на пороге стоял Колен.

— Колен!

— А! Это ты… — бросил сын слесаря. — Давай заходи. Кто это с тобой?

— Ренье, — сообщил Франсуа.

Монтиньи, подталкивая Франсуа, вошел в узкую каморку, где их радостно встретили Колен и три женщины, похоже, поджидавшие их.

— Гийометта! — воскликнул Ренье. — Подойди поцелуй меня.

Гийометта вскочила и бросилась на шею Ренье.

— Э, да ты, вижу, времени не терял! — заметила она. Еще одна женщина подошла к Франсуа и обняла его за талию.

— А этот никак для меня? — поинтересовалась она.

Все расхохотались, а Колен де Кайё, разливая вино, сказал:

— Для тебя, Марион, для тебя. Только не напугай его. А то он бросит тебя и сбежит…

— Что ты несешь! — разозлился Франсуа, чувствуя, что краснеет, и бросил на Колена возмущенный взгляд. — С чего мне убегать?

— Да ладно, не злись!

— Ты когда-нибудь видел, чтоб я убегал?

— Нет, — подтвердил Монтиньи. — Итак, кто ищет, тот находит. Давайте выпьем… Ты, Франсуа, все правильно говоришь, и Колен тоже. Но сперва тебе надо бы знать, чего от тебя хочет Марион.

— Чего хочу? — протянула она с какой-то ласковой, обволакивающей интонацией. — Хочу получить наслаждение.

И, притянув к себе Франсуа, она впилась в его уста поцелуем, лишив его возможности ответить.

То была смазливая брюнетка, ладно сложенная, с круглыми упругими грудями, и весьма опытная по части ласк, ради которых к ней и приходили. Всякий, кто хотел, мог обладать ею. Алчная до денег, она отдавалась любому у себя в каморке возле горящего очага, но думала при этом только об одном: как бы побольше вытянуть из клиента. Целыми днями она высматривала их из зарешеченного оконца своей комнатушки, заманивала прельстительными взорами, но ночь принадлежала ей, и ночью это странное существо становилось совсем другой женщиной — легкомысленной и бескорыстной. Колен и Монтиньи могли бы многое порассказать о ней. Оба они давным-давно свели с нею знакомство и потому в полном согласии выбрали ее в подружки для Франсуа.

— За тебя, Франсуа! — поднял тост Монтиньи.

Началось веселье. Парочки, тесно обнявшись, сидели на сундуках вокруг стола; девицы хохотали и, не чинясь, пили, чуть только кто-то подавал сигнал. Они залпом опорожняли кубки, потом с визгом и восклицаниями кокетливо прижимались к своим кавалерам, которые в промежутках закусывали, чтобы набраться сил для предстоящих подвигов. Марион сидела на коленях у Франсуа и целовала его. Он не противился, но сам целовал ее, только когда она позволяла: ей доставляло наслаждение распалять этого юнца и наблюдать, как он становится сам не свой. Он ловил ее губы своими; какое-то время она держала их сомкнутыми, но потом вдруг раскрывала их и отвечала такими ласками, что он совершенно изнемогал. Франсуа уже полностью потерял голову. Его руки, которые Марион, продлевая любовную игру, время от времени придерживала, не давая резвиться там, куда они инстинктивно забирались, были жаркими, как огонь. И вообще его все время бросало в жар. Он дрожал как в лихорадке, и когда Марион предложила ему подкрепиться и стала пододвигать блюда, он воспользовался тем, что она отвлеклась, прижал ее и принялся вовсю тискать.

— Отпусти меня! — шепнула она. — Ну отпусти же!

— Почему?

— Не сейчас… Потом.

— Погляди на них, — ответил Франсуа. — Не хочу я есть. Марион!

— Ну ладно.

Франсуа встал и, показав на обе парочки, одна из которых расположилась на столе между паштетами и кувшинами с вином, а вторая разлеглась на сундуке, ласково повлек Марион в глубь комнаты. Она не противилась. Напротив, вся какая-то изменившаяся, она прижалась к нему и шептала:

— Да! Да! Пошли. Ты, пожалуй, прав: этой игрой лучше всего заниматься в постели.

Когда Монтиньи, Колен и их юный ученик распрощались с девицами и, пробираясь вдоль стен, добрались до дома, известного под названием «Красная дверь», ночь была уже не такая темная. Иногда вдруг проглядывала луна и освещала город своим бледным светом, но через минуту опять становилось темно: ветер снова нагонял тучи; он срывал с крыш плитки ардуазского шифера и черепицу, раскачивал вывески, и они с грохотом ударялись друг о друга.

— Где? — приглушив голос, спросил Колен.

— Сейчас покажу, — шепнул Франсуа и подвел руку Колена к замочной скважине. — Вот ключ.

Монтиньи знаком приказал школяру молчать, за рукав оттащил в сторону, чтобы не мешал, и, наклонившись, стал следить из-за плеча Колена за его действиями.

— Ему что, не нужен ключ? — удивился Франсуа.

Колен оттолкнул Монтиньи.

— Он обойдется без него, — сказал Монтиньи и обратился к Колену, который вставил в замочную скважину какой-то длинный крючок: — Потихонечку! Потихонечку! Интересно, сможет он открыть дверь почтенного мэтра Гийома так, чтобы тот не проснулся от шума?

Колен обернулся к нему.

— Я хочу, чтобы ты посмотрел, — сказал он.

— Я вижу.

— Да? Тогда подойди поближе, — усмехнулся Колен, легонько толкнул дверь, и она беззвучно отворилась. — Можешь войти и…

— Здорово!

— Франсуа! — позвал Колен, придерживая дверь, чтобы она не хлопала от ветра. У него был довольный вид. — Можешь тоже войти.

— Ну да! — изумился тот. — Как ты ее открыл?

Монтиньи указал на крючок, который держал в руках Колен, потом, бросив взгляды в оба конца улицы, дал знак, что надо смываться.

— Ну вот, — неторопливо протянул Колен, — теперь вы знаете секрет. Пока, Франсуа. Иди спать. Но… — И он приложил палец к губам. — Ты понял?

— Да.

— Тебе придется поклясться, что ты никому никогда ни слова… — начал Колен.

— Клянусь!

— Божьим именем?

— Да пошли же! — нетерпеливо шепнул Монтиньи.

После торопливого прощания друзья расстались, и Франсуа проследил, как они, крадучись, свернули на улицу Матюрен, после чего проскользнул в дом своего дяди, запер дверь и поднялся к себе.

Он устал. Его не отпускали воспоминания о Марион, и хотя во всем теле он чувствовал разбитость, раздеваться и не подумал, а погрузился в какую-то вялую, бессмысленную задумчивость. В комнате было отнюдь не жарко, но Франсуа все так и стоял, не ощущая ни времени, ни холода; пришел он в себя и почувствовал, что изрядно замерз, только когда на ближней церкви ударил колокол к заутрене, возвещая нарождение нового дня. Другие колокола, также дрожащие от холода и закоченевшие, ответили ему, несмотря на ветер, мерным звоном.

Франсуа зевнул во весь рот.

Исполненный печали, он быстренько разделся, нырнул под одеяло и лежал с открытыми глазами, следя, как верхняя часть окна наливается слабым белесым свечением. Это поднимался рассвет. Он смазывал стены вялым, унылым светом, и в комнате стало не то чтобы светлей, а не так темно. Но мысли Франсуа были совсем о другом. Он мечтал о Марион, искал ее рядом с собой и внезапно вспомнил, как Колен открыл замок этим своим крючком. Явно он стянул его в мастерской своего отца, слесаря. Но почему, чего ради он решил им воспользоваться? Франсуа, как ни пытался, не мог взять этого в толк. Так ничего и не поняв, он вернулся мыслями к Марион и потихоньку погрузился в крепкий сон, полный смутных картин и образов, в которых не было никакого смысла.

Все утро Франсуа чувствовал себя вялым и старался избегать мэтра Гийома, который наблюдал за ним и все время приставал с расспросами, как он провел эту ночь. А он буквально спал на ходу, во время занятий по грамматике клевал носом, а когда сел за стол, у него совершенно не было аппетита. Вызывавший у всех удивление угрюмый вид Франсуа выдавал его настроение. Лицо у него было какое-то желтое. Глаза лихорадочно блестели, он не мог сдержать дрожь, и когда кто-нибудь обращал на это внимание, Франсуа что-то глухо бурчал под нос и передергивался. И непонятно было, долго ли будет такое длиться. Он ничего ни у кого не просил. Обычно такой послушный, он не желал отвечать мэтру Гийому, отворачивался, а под конец, не зная, как скрыть свое настроение, сидел, угрюмо упершись взглядом в пол.

Днем каноника церкви святого Бенедикта пришел навестить цирюльник Флатье, который приходился чуть ли не родственником Франсуа, но он не смог вытянуть из Франсуа ни слова. Добрейший Флатье был несказанно огорчен. Мэтр Гийом велел Франсуа отправиться к себе в комнату и заниматься, а когда тот ушел, признался:

— Это моя вина. Этой ночью я позволил ему выйти из дому.

— После девяти?

— Да, после девяти.

— М-да, — задумчиво протянул цирюльник. — Ну не мне тут судить.

— Да, — кивнул мэтр Гийом. — Не тебе и никому другому. Я утратил рассудок.

А Франсуа был страшно недоволен тем, что так явно выказывал свое дурное настроение, и всячески корил себя. Он раскрыл свои толстые книги и, обхватив голову руками, попытался читать. Но буквы плясали перед глазами, путались, вместо них появлялся сладостный образ Марион, и бедняга школяр не в силах был прогнать его. Где она сейчас? Что делает? По правде сказать, вопросы эти были бессмысленны, потому как он отлично знал, и кто она такая, и чем занимается, да только не решался себе в этом признаться. Но какой смысл отрицать очевидное? А женщина, не столь распутная, легла бы с первым встречным в компании еще нескольких людей? Нелепо даже думать об этом. Это уж точно. И доказательство…

— Франсуа! — раздался у него за спиной голос.

То был мэтр Гийом.

— Ты учишься? — спросил он.

— Да, — и глазом не моргнув ответил Франсуа. — Во искупление. Чтобы наказать себя.

— Бедное дитя! — воскликнул каноник. — На-ка-зать? Я об этом, можно сказать, почти и не думал.

— Достаточно того, что я думал об этом, — ответил Франсуа, который видел, что дядя смягчается, и теперь хотел добиться от него прощения.

— Но почему?

— Вы сами знаете.

Мэтр Гийом покачал головой.

— Послушай, Франсуа, — произнес он после некоторой паузы, — если кто и виноват, то это не ты, а я. Ты меня понял?

— Понял, дядюшка.

— Вот и хорошо.

— И… что вы решили? — с деланно непринужденным видом осведомился школяр. — Сегодня ведь четверг.

Франсуа поднял глаза на обезоруженного, как он догадывался, каноника, внезапно бросился к нему, порывисто схватил его руку и поцеловал.

— Ах ты, бездельник! — воскликнул мэтр Гийом. — Это же надо! Мне не следовало бы подниматься к тебе. Но знать бы наперед… А ты бы, малыш, сидел и ломал себе голову, как меня улестить. Уж больно ты хитер.

— И все же, дядюшка, сегодня четверг…

— Знаю, знаю, — пробормотал добряк каноник. — В этот день твоя матушка ждет тебя, и я не хочу лишать ее этого удовольствия. Только пообещай мне, что нигде не задержишься. А теперь ступай, поклонись ей от меня, малыш. И передай ей вместе с моим приветом тот паштет, что ты не съел за столом. Югетта даст его тебе.

— Спасибо! — крикнул Франсуа. — Обещаю вам, дядюшка, если это нужно, бежать туда и обратно во весь дух.

— Ну нет, этого я от тебя не требую, — рассмеялся мэтр Гийом, положив руку на голову племянника и притянув его к себе. — Просто ступай самой короткой дорогой и возвращайся к ужину.

— Хорошо, хорошо, — закивал головой Франсуа, с радостью захлопнул книги и нахлобучил на голову вытертый берет.

Перепрыгивая через ступеньки, он сбежал по лестнице, завернул в кухню взять у Югетты паштет для матери и вихрем вылетел на улицу.

Шел дождь. Франсуа торопливо шагал вдоль домов, перешел по мосту через Сену, повернул направо и по запруженным, многолюдным улочкам, где на мокрых мостовых поскальзывались лошади, дошел до Гревской площади, но останавливаться там не стал, а продолжил путь. Из лавок долетали запахи солений, заготовленных на зиму дров, сукон, кожи, вина, и Франсуа с удовольствием вдыхал их. От этих запахов и криков торговцев, зазывавших горожан к себе в лавки и старавшихся всучить им какую-нибудь покупку, настроение у него улучшилось. Сквозь окна видны были самые разные товары; их было много, они вперемешку висели на веревках, натянутых от стены к стене. «А ведь их легко можно было бы украсть, — подумал Франсуа. — Только зачем красть? В доме мэтра Гийома нет ни в чем недостатка». Он продолжал свой путь, бросая насмешливые взгляды на горожан, на разносчиков, иногда, засмотревшись по сторонам, на кого-то натыкался, кому-то уступал дорогу, но все время помнил про паштет, который осторожно держал под мышкой. Паштет послан его матушке, и потому он был так внимателен и осторожен с ним. Другое дело, если бы паштет предназначался ему! Но для старушки это будет настоящий пир, и она будет благословлять каноника церкви святого Бенедикта, который так добр к ней и к ее сыну.