Девочка на острове

Она присела на пень. Пасмурно, тихо. Тропинки скользкие и неслышные от иголок. Нагнулась пониже, чтобы разглядеть: что это за зеленые пушистые усы выглядывают из лужицы? Оказалось, будущая елочка. Стебелька еще совсем не видно, он как травинка, а иглы уже воинственно торчат в разные стороны двумя пучками. Ах ты, маленький Черномор!

А дождь по-прежнему пришивал косыми проворными нитями серое небо к земле. Солнца не найдешь, даже светлого пятнышка не осталось от него на небе.

И так шло день за днем всю неделю! Дожди неуловимо менялись на глазах у Кайи: то трусили мелко, ровно, так что остров стоял под белой кисеей; то вдруг роняли каплю за каплей с высоты, точно драгоценные камни, и ей хотелось собирать их с травы и листьев и складывать на какое-то певучее серебряное блюдо. Иногда дождь гудел на одной усыпляющей ноте, тогда Кайя спешила заснуть, чтобы утром спозаранку увидеть радугу, и чтобы один ее конец непременно опускался в самое море!..

Целыми днями слышно, как в сарае дед тюкает топориком. Уже давно, с самой весны, он ладит себе новую лодку.

— Лодку надо делать из ели, — говорит он Кайе. — Сосна дерево на вид жирное, смоляное, а морскую воду пропускает. Сухая же ель служит долго и исправно. Самое лучшее, — выловить весной целый еловый ствол, отбеленный морем до белизны.

В сарае пахло свежими стружками, из-под электродрели сыпалась струя сухих опилок.

Кайя видела, как рождалась лодка с самого начала. Они и чай пили с дедушкой часто тут же, за верстаком. Основной брус, киль, покоился на подпорках; с потолка на дно лодки упирались поперечные брусья-ваги. Чтобы «пришить» доски к бортам, деду пришлось просверлить одних дыр несколько тысяч!

— Раньше лодку шили можжевельником, — говорил дед. — И срезали его непременно осенью. Весенний не годился: у него волокно расслаивается.

Кайю изумляло: как ровные доски, если их положить одну на другую под определенным углом, вдруг создавали такие изгибистые борта?

Когда отец был свободен, он тоже помогал деду, и работа у них шла веселей.

— Что ты тут вертишься? — недовольно бормотал отец. Он капнул горячим варом на обшлаг куртки, прожег дыру (они с дедом смолили лодку), а Кайя попалась не вовремя на глаза. — Была бы мальчишкой, другое дело, тогда корабельная наука в пользу. А сейчас зачем? Качала бы лучше кукол. Или матери на кухне помогла.

— Пусть смотрит, — добродушно заступался дед. — Времена переменились. Неизвестно, что кому пригодится. Девочки тоже нынче строят корабли!

— А пуговицу пришить не умеют, — сказал отец, но уже не сердито, а с усмешкой.

Деда он слушал почтительно, никогда не повышал при нем голоса. Хотя был человеком суровым и не очень-то покладистым. Волосы у отца черные, с ранней проседью, падают на лоб, прикрывая глаза. Улыбается он редко, беглой скупой улыбкой. Если заговорит, то Кайя от радости и смущения становится косноязычной. Отвечает, а сама спотыкается на каждом слове, как маленькая. Иногда ей хочется совершить что-нибудь особенное — ради отца! Чтобы он похвалил ее. Дедушка для нее добрый товарищ и друг, а отец существо малопонятное. Но самое любимое и главное в жизни!

…Когда наконец лодка была спущена на воду, она поплыла между другими, обветренными и побуревшими, как белый лебедь среди утиц.

Неправда, что удивление покидает мир! Неудивительны лишь радио и телевидение, мы к ним быстро привыкли. Но остаются сказки, остается огромный живой мир. Способность удивляться заключена в самой природе человека, потому что это соединяет его со Вселенной. На море или в лесу под действием воздуха и света человек, очнувшись, как бы приходит в себя…

Лодка была полна тишины — никакого тарахтения мотора, даже не слышно плеска весел и скрипа уключин. Вода звенит едва-едва, легко, как от растопыренных пальцев, когда Кайя полощет ладонь за бортом.

Солнце все плотнее уходило за облака. Но пока лодка шла по проливу между берегом и Островком, не чувствовалось ни качки, ни ветра.

Дед в соломенной шляпе и босиком травит шкоты и выбирает галсы, то есть попеременно тянет подветренную и наветренную снасть. Парус, еще слабо натянутый, лениво дышит над водой, то опуская, то поднимая парусиновую грудь.

Вдали промчалась «Ракета» белой искрой.

— Нам бы такую скорость! — вздыхает Кайя.

Дед отзывается назидательно:

— Скорость, стрекоза, можно понимать по-разному. Когда корабль тонет, уходит под воду, это представляется бесконечным. Особенно долго тянутся последние секунды: погружается палуба, потом рубка, слышны треск, шум. И все это лишь одна секунда!

— Ты разве видел, как тонет корабль?

— Видел, — отозвался он, отворотившись.

Начал накрапывать дождь. Но редкие капли, казалось, сами собою высыхали на ветру. Теперь на береговом мысу издали был виден лишь полосатый столб маяка. А в открытом море, где-то за краем тучи, на солнечной полосе светло, сияюще, словно в полной неподвижности стояла далекая бригантина, одетая тремя парусами.

— А у бригантины, — поясняет дед, — две мачты.

При повороте парус свистнул тугим, почти одушевленным голосом, и встречная волна, разбиваясь о борт, взлетела белым факелом. Они очутились в окошке под светлым небом, море здесь словно посыпано блескучим битым стеклом.

Парус снова затрепетал и принялся часто, мелко бить в ладоши. «Ладушки, ладушки» — подпевал ему ветер. Но как ни вслушивается Кайя, различить этих слов не может. Ветер целиком растворился в серых волнах, в слоистом облаке, в шипучей иене.

Под парусом Кайя чувствует себя, как под крышей. А днище и борта лодки будто пол и стены.

Все заметнее лодку клонит набок. Иногда ее корпус становится почти вертикально. «Сижу я или стою?» — думает Кайя, с силой упираясь в дно. Вода так близко, что ее вкус и запах на губах и в ноздрях. В эту минуту она начисто позабыла, что лес пахнет шиповником и малиной. Ее мир теперь море!

Но зевать некогда. Дед то и дело командует:

— Подразни парус. Рывком не натягивай! Насильно мил не будешь. Жди, когда ветер сам его надует. Ах, он не хочет становиться, жабий сын? — И, упершись босыми ногами в днище, дед азартно привалился спиною к борту, натягивая снасть.

Вода сине плескалась под ветром. Парус, вобравший в себя солнце, выпрямился и полетел над волнами, как крыло большой бабочки.

Самое счастливое состояние для человека — работать собственными руками. Одно дело, когда бездумно озираешься вокруг, схватывая лишь поверхность вещей — а иногда и вовсе не замечая их, потому что неизвестно их назначение, и, следовательно, они как бы для тебя не существуют! — и совсем иное, когда сам участвуешь в общем усилии, в общем движении.

Вместе с дедом Кайя удерживала шкотом нижний угол паруса. А потом уже сама понемножку направляла парус.

День был пасмурный, туманный. Волны звонко били в борта. Когда повернули к берегу, туман стал расходиться, ветер стихнул. Слышалось лишь слабое бренчание волн, словно кто-то нехотя, полусонно проводил рукой по глухим струнам…

Через год

Кайя снова вернулась на Островок, на летние каникулы. Прежней, а, может быть, и совсем другой? Мать не заметила в ней перемены. Дед был более приглядчив. Он-то понимал, в чем дело. Просто у Кайи кончилось детство, и она вступила в отроческие годы. Для нее наступила пора, когда человека обуревают мечты и посещают размышления.

Разноречивые чувства и желания одолевали Кайю. Однажды она сказала с вызовом:

— Когда вырасту, не утерплю, уеду с острова! Хочу стать следопытом, а тут ничего не случается.

— Не случается только с ленивыми, — колко и обидчиво возразил дед. Если бы Юрий Гагарин не был Первым космонавтом, он сделался бы водолазом, или альпинистом, или тигроловом. Но всегда и всюду самым первым и лучшим!

— А если на Островке не происходит ничего необыкновенного? Нет ни гор, ни тигров?

— Зато есть море. Ты смотри хорошенько. Вдруг что-нибудь заметишь на берегу?

Дед сказал это просто так, не придавая особого смысла своим словам. Но Кайя поняла иначе. Ей вспомнилось, как в раннем детстве она со страхом прислушивалась к воющему за окнами ветру и различала в нем таинственные голоса: шипение, рык, всхлипы. Словно вместе с ночной тьмой из морских хлябей выползали странные, неведомые никому чудовища и гонялись друг за другом по острову, скидывая с дюн валуны и ломая деревья.

Она ходила по берегу. Мутная балтийская волна то и дело прибивала к Островку всякую пустую мелочь с кораблей, которые шли вдоль линии территориальных вод Советского Союза. Раньше Кайя проходила мимо таких находок равнодушно, даже с некоторой долей презрения — разве что подденет носком рваный резиновый мяч или воткнет в песок стоймя яркий гребешок с выломанными зубьями. Но теперь она приглядывалась ко всему со вниманием, не таится ли что-нибудь важное за невинно-обманчивой внешностью брошенных вещей?

Она много думала во время одиноких странствий. Человеку нельзя постоянно кружиться в общем хороводе, день за днем, год за годом. Чтобы душа росла, надо давать ей побыть в тишине и молчании, наедине с собой.

До начала школьных занятий оставалось не больше недели. Кайя то и дело окидывала Островок прощальным взглядом. Ночью пронесся шквал, море с ревом накатывало на дюны, но утром сквозь туман и облака вновь выглянуло солнце серебряное, неяркое.

Мать засадила Кайю до самого обеда с иголкой: подрубать простыни и штопать чулки. Готовиться к интернату. А между тем ей так не терпелось на берег!

— Как там наш отец при такой волне? — вздыхала мать.

А Кайя легкомысленно радовалась про себя: после шторма сколько всего набросает на песок!

С привычной сосредоточенностью она опять шла вдоль гряды наносных водорослей, шагах в пяти от полосы отлива. Палкой переворачивала длинные змеистые стебли с хрупкими беловатыми суставчиками и коричнево-синими узкими листьями. Мелкие ракушки хрупали у нее под башмаком. Наметанный глаз сразу отвергал никчемное: коряги, изжеванные мощными челюстями моря, треугольные картонные пакеты из-под молока, которые перепрыгивали с волны на волну. Всякий обычный житейский хлам. Занесенную невесть откуда босоножку с пластиковым ремешком. Деревянный уполовник. Алюминиевую кастрюлю с отбитой ручкой.

Кайя как бы охраняла свой берег. Деловито и неусыпно. День за днем. Как пограничники. И остров ее становился ей все дороже.

Когда закончилось время летних каникул, ей уже не хотелось никогда отсюда уезжать. А дедушке она сказала:

— Знаешь, дедушка, мне кажется, я понимаю, что такое Родина. Даже если она становится такой маленькой, как плот, на котором плывешь. Все равно, она всегда с человеком.

— Может быть, и так, — отозвался дед.