Несчастный рейс 1313 (СИ)

Быстро выскочив из пещеры, он вернулся минут через пять с огромной охапкой папоротника, свалил его по другую сторону костра и разровнял.

— Вот, давайте, отдыхайте. Я караулю первую смену.

— С-спасибо, — несколько нервно отозвалась Амико и подошла к ложу. Взяв небольшую охапку, она вернулась к сидевшему в своем уголке бирманцу и ловко подсунула ему под седалище. Только потом девушка опустилась на папоротники, улегшись рядом с проворной Кейко. — Не стесняйтесь разбудить нас, Иван-сан.

— Разбужу попозже, — кивнул Иван. — А вы засыпайте быстренько, набирайтесь сил. Топать-то придется еще долго.

Девушки почти сразу послушно засопели, ринувшись в объятия Морфея. Что ни говори, а нынешние нагрузки здорово их изматывали.

Девушки спали, мальчишка-бирманец, кажется, тоже дремал. Снаружи пещеры щебетали птицы, квакали лягушки, журчал ручей, бросая на стены солнечные отблески. Жужжание насекомых нагоняло сон.

Иван посидел с полчаса, временами роняя голову на грудь, вздрагивая и просыпаясь. Потом, чтобы побороть одолевающий сон, встал, прошелся по пещере, выбрался наружу, в ущелье. Проверил свои заграждения, поплескал в лицо холодной водой, и уселся на камень, жмурясь на солнце.

Время тянулось медленно-медленно. Наконец, часов через пять, Иван вернулся в пещеру и остановился над обнявшимися и прижавшимися друг к дугу спящими японками, меряя их задумчивым взглядом. Потом пробормотал себе под нос:

— Апофеоз моэ. Или юри? Блин, что-то я слабо в юрийных делах подкован. Надо было еще что-нибудь, кроме «Юной революционерки Утены», посмотреть. Просветиться, подковаться, вникнуть в тему. Впрочем… юрийная неграмотность получать эстетическое удовольствие ничуть не мешает.

Похоже, Амико спала чутко, потому что еле слышное бормотание русского заставило девушку открыть глаза.

— Наша очередь, Иван-сан? — спросила она, тихонько зевнув, и осторожно отодвинулась от спавшей Кейко.

Тот, слегка покраснев, кивнул и прошептал:

— Подежурь пару часиков, а я тоже посплю… уа-ха-ха… в сон клонит… сил нет…

— Мнэ? — вскинулась сбоку от них Кейко. — Стоп, ы-ы-ы-эх, стоп!

Потянувшись, она поправила очки и заявила:

— Давайте-ка лучше я подежурю! Ами-тян заслужила отдых.

Не слушая возражений, она вскочила на ноги.

— Ну, вы уж сами разбирайтесь, кто за кем. Но лучше бы вам по очереди, чтоб отдохнуть. До темноты часов пять, полчаса на перекусить, оправиться, подготовиться к выступлению… уаха-ха!.. — зевнув во весь рот, Иван ничком бухнулся на нагретое место на подстилке.

— Лежать! — велела Кейко и отправилась на позицию, занятую в прошлом Иваном.

Амико неуверенно прилегла обратно на свое место. Отвернувшись от русского, она сложила руки на груди и задышала, стараясь не издавать ни звука. Соседство с большим мужчиной нервировало девушку, и сон не шел. Сжавшись в комочек, японка молча разглядывала камни.

Текли минуты, растягиваясь в часы. Амико слушала, как ровно и мощно, будто отлично настроенный механизм, дышит во сне Иван. Постепенно девушка и сама успокаивалась. От могучего тела русского веяло теплом гораздо сильнее, чем от тоненькой Маэми, и вскоре Акеми разморило. Расслабившись, она задремала.

Во сне не было ничего. Ничего из тех ужасов, что довелось пережить, ничего из опасностей, которым они подвергались ежечасно. Во сне она снова была дома, с семьей. В Токио светило солнце, по чистым улицам шагали чистые люди, ни один из которых не схватился бы за оружие. Амико была дома, готовилась идти в школу. Она лежала под одеялом в собственной постели, а вовсе не на ложе из папоротников. На тумбочке сработал будильник, только каким-то странным сипящим звуком. Она потянулась рукой, чтобы выключить звонок. Пальцы нащупали что-то теплое и живое. Ноздри. Губы. Лицо!

Удивленная Амико вдруг поняла, что ее глаза закрыты. Моргнув, девушка вдруг увидела перед собой громко сопящего носом Ивана, которому спросонья пыталась перекрыть воздух, дабы избавиться от звука.

Он сморщился, повел носом, инстинктивно пытаясь освободиться. Потом резко дернулся, и мгновенно открыл глаза. Амико нечасто приходилось смотреть людям в глаза с расстояния не более 20 сантиметров, нос к носу. А уж тем более смотреть в глаза с нечеловеческими, непривычно светлыми серо-голубыми радужками.

— Ты чего? — не меняя положения головы, чуть гнусаво поинтересовался Иван.

— Э… — она не нашлась, что сказать.

Внезапно девушка увидела собственное отражение в этих огромных необычных глазах. Худенькая, в изодранной одежде, сквозь которую проглядывало обнаженное тело, подавшаяся к мужчине и едва не вылезшая из своих обносок окончательно. Мужская кожа обожгла пальцы словно раскаленные угли.

Издав невнятный писк, Амико тут же отдернула руку и забилась на самый край папоротникового ложа, отвернувшись от русского, она схватилась за одежду, запахнув рваные прорехи, и забормотала:

— Из-звините, Иван-сан, я слу-случайно…

Она услышала, как русский повозился, глянул на часы и вздохнул.

— Это ладно. Я уж, было, испугался, что и тебя облапал во сне. Прости… наверное, лучше мне уйти, снаружи доспать…

— Н-не надо! — девушка замотала головой, не оборачиваясь. — Эт-то я виновата! Я б-больше не буду!

Амико было плохо. Странное томление вдруг охватило ее, сдавив грудь и не давая дышать. Рука, коснувшаяся лица русского, до сих пор горела невидимым огнем. Акеми ощущала себя полностью голой, но вместо холода донимал жар. И рочему-то совсем не хотелось, чтобы тот, перед кем она потеряла лицо, уходил.

— Н-не уходите… Иван-сан.

— Ну… как хочешь. Кстати… ты что-то дрожишь вся. Не простудилась, случайно? Мы же полночи по холодной воде брели, и я, дурак, не подумал, что сам в ботинках, а вы… Давай-ка проверим.

Зашуршала подстилка — кажется, он приподнялся на локте, повернувшись ней. Теперь уже Амико почувствовала на лбу прикосновение широкой ладони.

Лоб горел вполне убедительно. Касание лишь усугубило непонятное волнение. Дышать стало тяжело, Амико стиснула на груди порванную рубаху. Ладонь русского была такой большой и прохладной… Совершенно не хотелось, чтобы он ее убирал. Не понимая, что делает, Амико подняла руки и взялась за широкое запястье Ивана. Оно тоже было большим, но теплым, кончики пальцев ощущали пульсацию крови, гоняемой могучим сердцем. Она потащила сильную, но не сопротивляющуюся руку вниз, по щеке. Шероховатое прикосновение успокаивало жар.

Неизвестно, что подумал в этот момент Иван, но в его голосе прозвучала искренняя забота:

— И впрямь температура… вот ведь угораздило, — не убирая руки, он повернулся и позвал погромче — Эй, Кейко-тян! Подойди на секунду, если не спишь там!

— Что такое?

Амико все терлась щекой о прохладную жесткую ладонь, будто та была мягчайшей из подушек. Все мысли улетучились из головы, она не помнила даже, где находится. В мире не было ничего, кроме ее щеки и руки русского. Позабыв о приличиях, она обмякла и медленно безвольно легла аккурат Ивану на колени.

— О… — он вытаращил глаза, и обалдело поглядел на Кейко, будто прося помощи. Потом очнулся и замахал в воздухе ладонью, — Нет, я ее не трогал, богом клянусь! Она сама…

Маэми и сама стояла перед ними, открыв рот и не веря собственным глазам. Амико свернулась калачиком, прижимаясь к чему-то большому и доброму, согреваемая внутренним жаром, расплавившим сознание. На лбу девушки выступил обильный пот. Тонкие пальчики вцепились в брюки Ивана, будто боясь, что импровизированный матрац исчезнет.

— Так, спокойно… — Иван, однако, быстро оправился от удивления. — У нее температура, и приличная — простудилась, наверное. Ты сама как себя чувствуешь?

— Я? — моргнула Кейко. — Да нормально. Почему же с Ами-тян такое творится?

Подруга тоже опустилась на колени и принялась ощупывать тихо мычавшую на руках русского Акеми.

— Ужас! Черт, наверное, все из-за того, что она ходит почти голая в своем рванье! Эти… гады ведь вон что сделали с одеждой! Да еще и кровь у нее шла после… ну, тогда, а оправиться не успели, сразу беготня. Черт, что же делать? Ее нужно во что-то укутать и переложить ближе к огню.

— Ага, правильно. Передвинь подстилку. — Иван легко поднял свернувшуюся в клубок девушку, пока Кейко перетащила папоротниковое ложе. Уложив Акеми, русский снял камуфляжную куртку и бережно накрыл ее — по размеру та оказалась почти как одеяло.

— И у меня же есть аптечка, там было что-то от простуды! — Иван вытащил из кармана РД маленькую пластиковую коробку, открыл, и принялся шуршать бумажными упаковками. — Вот, ядреная вещь. Я на зимнем выходе пользовал, помогало.

Разорвав спартанскую, безо всяких красочных картинок упаковку, он вытряхнул пару таблеток. — На, скорми ей… и вот фляжка запить.

Приняв у русского лекарства, Кейко сноровисто вложила таблетки в рот подруги и сунула между пересохших губ горлышко фляги. Давясь, Амико проглотила свое спасение и затихла.

— Банька-сан, она придет в себя в ближайшее время? Нам ведь… идти надо. А как она пойдет в таком состоянии? Я без нее тоже никуда не пойду. Ох… Что у вас случилось? У вас самого температуры нет? Лицо какое-то розовое.

— Да ну, где там что розовое? Это тебе кажется, — Иван быстро потер щеки, и продолжил уже деловым тоном. — Думаю, все будет нормально. Не надо недооценивать суровую боевую фармакологию — это вам не средства из аптеки. Надо ей еще часика три поспать, а потом двинем дальше. Селиться тут нельзя, слишком близко к деревне.

— Ладно, — согласно кивнула Кейко. — Тогда вы досыпайте, а я пойду дальше в дозор. Я себя нормально чувствую. Следите тут за Ами-тян, поближе к ней держитесь. Кутайте, если будет ворочаться.

И девушка покинула лежавшую у костра подругу и русского.

— Эй, погоди!.. — бессильно протянутая вслед Кейко рука повисла в воздухе. — Вот и пойми этих ОЯШек. Сперва — пальцем не тронь, не смотри, близко не подходи. А потом — на тебе. Эхе-хе. И что же мне с тобой теперь делать? — риторически вопросил Иван, опуская глаза на Амико.

Девушка, похоже, перенесла температурный кризис — а может, и лекарство уже начало действовать — и теперь вместо жара ее бил озноб. Свернувшись в клубок и обняв колени руками, она отчетливо постукивала зубками, дрожа под довольно-таки тонкой курткой.

— Укутать-то больше и нечем. Не в Заполярье, чай, шли. Ладно, придется дедовскими, чу-у-уть-чуть хентайными методами. То есть, попросту говоря, согревать Ямато Надэсико горячим матросским телом. Совместим приятное с полезным. Поспать еще часика три… нет, два, а то Кейко-тян устанет караулить. Ну ладно, одзямасимас, как у вас говорят. И не нужно, не нужно меня подозревать в коварных намерениях — я иду на это исключительно от чистого сердца, мало того, с риском погибнуть во цвете лет от спермотоксикоза.

Успокоив таким образом свою совесть, матрос спецназначения улегся на бок позади Амико, обхватил ее левой рукой и осторожно прижал ее спину к своей широкой груди, укрывшись курткой вместе с ней.

Несчастная японка явно обрадовалась обогреву. Ее дрожащее тело расслабилось, машинально прижимаясь к источнику тепла. Иван ощутил, как его окутывает атмосфера близости женского тела: запах ее волос, ее кожи, едва различимый аромат полыни, взявшийся неизвестно откуда. После утомительного перехода Амико ухитрилась не пропахнуть потом и грязью, ценя возможность умыться и почиститься даже в тонком ручейке. Худенький мягкий бок нагревался под прижимавшей девушку рукой. Он чувствовал, как движется в дыхании ее грудь.

7

Шли минуты, и размякшая Акеми заворочалась. Едва не сбросив удержанную Иваном куртку, она шевелилась в его невольных объятиях, что-то неразборчиво шепча во сне. Неожиданно дернувшаяся девичья ножка задела бедро русского, и тут Амико юрко развернулась, прижимаясь к теплой подушке своей… передней частью.

Иван гулко сглотнул, стараясь расслабить вдруг судорожно напрягшиеся мышцы.

— …Так, «поспать»… это я маху дал. Тут, оказывается, не на жизнь, а насмерть… придется биться с трехголовой гидрой похоти… И какая же сволочь врала, что у японок нет грудей?! Ну, не D, конечно, но уж В… а то даже и С… смирно, матрос!!! Где твоя стойкость?! Где самоотверженность? Неужто только и можешь, что полагаться на крепость юдашкинской молнии на ширинке?!

Тем временем беспощадный враг в лице спящей девушки наступал. Вовсю прижимаясь к широкой груди Ивана, Амико обняла источник тепла руками, положив ладошки прямиком на напрягшиеся бицепсы оцепеневшего мужчины. Далее русского настиг коварный удар с южного фланга: коленка Акеми скользнула вперед, уткнулась в мускулистое бедро, а в следующий миг японка забросила тонкую обнаженную ножку на ногу Ивана, окончательно прильнув к теплому и удобному нечто. Теперь единственным, что отделяло его от юной девичьей плоти, стала несчастная юдашкинская форма и жалкие обрывки ее наряда, скорее едва прикрывавшие срам, чем закрывавшие тело всерьез.

Запах густых черных волос щекотал обоняние, шеей Иван чувствовал теплое легкое дыхание спавшей. По заросшей щетиной щеке матроса спецназначения скатилась скупая мужская слеза.

— …Да, я тоже тебя люблю, Амико. Выйдешь за меня замуж? Нарожаем интернациональных детишек, укрепим международную дружбу, и будем жить долго и счастливо… — горько пробормотал он. — Вот что бы я сказал, если бы ты вытворяла все эти безобразия в твердом уме и здравой памяти. А так… Родина, дай мне сил!!! Несгибаемый русский дух, заветы предков, которые стальной своей волей наверняка могли дистанционно колоть орехи!.. О, русская земля! Березки и милые лесные озерки!.. Замерзшие, безусловно замерзшие озерки, покрытые метровым слоем снега, заметаемые метелями, звенящие прозрачным льдом… Снега, снега, снега… айсберги, тундры, Хибины… сосульки в конце концов… Да, в конце концов, именно сосульки… Длинные, толстые, необхватные сосульки…

Бормотание, похоже, достигло ушей Амико, ибо девушка вдруг задвигалась, задевая Ивана самым неприличным образом в самых неприличных местах. На чистом девичьем лбу появилась едва заметная морщинка, и Акеми вдруг резко развернулась на спину, стягивая с себя и русского куртку и откидываясь на ложе. У Ивана отлегло от сердца (и не только от него), но взгляд тут же упал на распростертую рядом японку, рубаха которой окончательно расползлась и демонстрировала все, что только можно демонстрировать. Не помогала в данном случае и смявшаяся на всю длину бедер юбка. И уж совсем нехорошо дело обстояло с отсутствием нижнего белья.

Амико тяжело и глубоко задышала, издав еле слышный стон. Болезненная морщина на ее лбу обозначилась сильнее. По щеке, без всяких шуток, скатилась настоящая слеза. Девушка беззвучно плакала во сне.

— Японская ваша мама… — выдавил Иван, со стоическим выражением лица снова укрывая Акеми курткой, и снова аккуратно прижимая к себе. — Вот оно, наказание за грехи, за триста тайтлов хентая!.. Глазами смотри, а руками не замай. Прямо, вашу мать, танталовы муки… Может, плюнуть на международную дружбу, да и?.. А-а-а-а-аццкий соблазн… губят, губят нас Евины дочки.

Его левая ладонь медленно поползла снизу, от талии укрытой курткой девушки, скользя в миллиметрах над камуфляжно-цифровой тканью, задержалась над волнующим возвышением… потом двинулась выше. Загрубелые, мозолистые пальцы с набитыми костяшками осторожно-осторожно коснулись нежной полупрозрачной щеки, перехватив и стерев катящуюся прозрачную слезу.

— Плачет, бедняжка. Снится, наверное, всякая гадость…Вот ведь, выпало девчонкам, натерпелись. Что бы вертолетам успеть на десять минут раньше… хотя что там говорить, другие-то пассажиры и жизни лишились. Блядский мир.

Амико почувствовала заботу, складка на лбу немного разгладилась. Девушка что-то неразборчиво шептала по-японски, прижимаясь к Ивану словно взятый из-под дождя котенок. Она снова заворочалась, вынуждая Ивана ослабить хватку, и теперь застенчиво лежала впереди, вновь волнуя мужчину прикосновением груди, но на этот предусмотрительно укрытые курткой формы не имели столь разрушительного эффекта.

— Гоменнасай, — произнесли вдруг отчетливо девичьи губы. — Ватаси…

Речь спящей девушки вновь сбилась на неразборчивое бормотание. Так и не уснувший до сих пор Иван различал отдельные слова:

— Я… не… мне… русский… не может… хороший… но….

— Ну вот, еще бреда нам не хватало, — пробурчал Иван, снова щупая лоб Амико. Температура явно спала. — Не иначе, как я там за ней гоняюсь с окровавленным ножом в зубах. Как очнется, наверняка или по морде настучит, или презрением обольет. Эх… в целом, есть за что — грязные мысли в ассортименте.

Маневры русского вызвали самые неожиданные последствия. Ощупываемая в области лба Амико вдруг протянула руки и обняла своего заботливого няня за шею. Да так и замерла, с новой силой прижавшись к мужчине. Теперь уж и вовсе никаких расстояний не осталось между устойчивым матросом и красивым личиком японки, продолжавшей невнятно говорить во сне с закрытыми глазами.

— Ски… — успел различить несчастный Иван перед тем, как свершилась самая вероломная атака на матросскую честь. В следующий миг русский ощутил, как его целуют нежные девичьи губы.

Не помогла никакая стойкость — он почувствовал, как краска заливает лицо, начинают гореть щеки и уши. Рука, лежащая на плече Акеми, крупно задрожала, отражая борьбу противоречивых устремлений. Прижать к себе?.. Отстранить?.. Мягкие, теплые губы, нежное дыхание, сводящий с ума аромат…

Усилие, которое ему потребовалось для того, чтобы справиться с неистовым желанием схватить, стиснуть до хруста, прижать к себе это нежное тело, впиться в эти бархатные губы, превосходило всякое воображение.

С трудом оторвавшись от полураскрытых губ Акеми, Иван осторожно подался назад, но разомкнуть кольцо ее рук, не разбудив девушку, было невозможно. Он лишь повернул голову, отчаянно ища помощи.

Совершенно забытый парнишка-бирманец, оказывается, тоже не спал, и его глаз любопытно посверкивал через щель в пальцах прикрывающей лицо ладошки.

Иван погрозил ему пальцем:

— Нет, малец. На фильмы для взрослых тебе еще рановато ходить. Мне… похоже, тоже. И куда эта ехидна Кейко подевалась? Ну, подставила, подруга, доставила проблем… Пусть идет и сама ее греет, я больше не могу — взорвусь, как триста тонн тротила. Виданное ли дело — кидаться с таким пылом на одинокого моряка. Тем более, что я же тут совершенно ни при чем — не могла же она и в самом деле меня видеть во сне. Наверняка ей тот ее парень привиделся… а чужое место нехорошо занимать… хотя и завидно, честно говоря. Ну, ладно, надо и честь знать. Эй, Амико-сан, пора просыпаться. Как самочувствие?

Громкий голос возымел действие, и японка медленно заморгала, вырываясь из объятий бога сна. Первым, что предстало перед ее взором, была мужественная физиономия Ивана в каком-то сантиметре от ее собственного лица. Неожиданно стало очевидным, что русский держит ее в объятиях, прижимая к себе. И тут вспомнилось все.

Матрос мог прекрасно разглядеть, как последовательно и стремительно лицо Амико становится ярко-алым от нахлынувшего румянца, затем только что целовавшие его губы болезненно кривятся. В следующий миг стройное тело яростно забилось в руках мужчины, вырываясь из объятий. Стремительно вскочив, Акеми невольно стукнула Ивана пяткой в живот и бросилась прочь.

Она остановилась в глубине пещеры, где-то у самой стенки, на границе тьмы и света, создаваемого костерком. Оттуда сразу де послышались глухие рыдания.

Иван уселся, утер, наконец, вспотевший лоб и пожаловался мальчишке:

— Вот, так и знал. Вместо спасибо пнули, хорошо, хоть не по яйцам. Как будто это я ее домогался. Нет, я, может, и подомогался бы с удовольствием, если бы по обоюдному согласию… а-а-а, ну, нафиг. Ладно, деваться некуда, пойду утешать. Вот вырастешь, пацан, будешь знать, как сложно с женщинами.

Подняв голову, он громко спросил:

— Акеми-сан, как все же самочувствие? Температура вроде спала, а горло не болит?

Все звуки со стороны убежавшей девушки немедленно прекратились. Амико затихла, скрытая темнотой. Секунд тридцать спустя до Ивана донеслось сдавленное:

— Я… я не знаю.

— Похоже, ты простудилась, пока мы брели по воде. Температура поднялась, так что ты тут была немножко не в себе, бредила и металась. Поэтому лучше раздетой не бегай, а присядь у костра и куртку надень. Хорошо?

Голос Ивана звучал мягко и успокаивающе, так говорят с диким зверьком, чтобы не спугнуть.

— Я… Нет! — прозвучал неровный дрожащий голос из темноты. — Нет… не хочу.

— Ну вот, мы с Кейко-тян старались, кормили тебя таблетками, лечили… хм… согревали — неужто зря? — Иван продолжал говорить сидя, видимо, понимая, что гоняться за напуганной девушкой на грани нервного срыва бессмысленно, а угрожающе нависать над ней — и подавно. — Слушай, я понимаю, что у нас тут конфуз небольшой вышел, но, ей богу, я же ничего плохого не хотел — просто чтоб ты не замерзла. А с температурой, да в полусне немало народу чудит. Вон, мне приходилось в кубрике одного матроса ловить, а ему черти снились и табуреткой отбивался. Не бери в голову, лучше сядь, согрейся и поешь чего-нибудь.

— Я… не могу… — снова донеслось до русского. — Ив-ван-сан, как же это… как же так? Я т-теперь не смогу на вас с-смотреть… Я… меня тошнит.

Он печально развел руками.