Помоги проекту - поделись книгой:
Н. Кальма
Возможно, их зовут иначе…
О, какое счастье
из темного застенка выйти снова,
увидеть солнце, небо в облаках,
узнать товарищей, их братское участье
и, взяв их за руки, путем суровым
идти, неся грядущее в руках.
1. «ПРИЛЕЖНАЯ КОШКА»
Рыбачье селение, как будто ссутулившееся под дождем, встрепенулось:
— Э, автомобиль Антонио!
— Слышите? Слышите? Его сигнал!
— Конечно, это гудок «Прилежной кошки». Я его всегда узнаю.
Босые, насквозь промокшие ребята стремглав летели к белевшей в центре селения церкви. Там, на площади, под хмурым зимним небом уже стоял автофургон, расписанный и раскрашенный, как ярмарочная игрушка.
Смелая и веселая рука намалевала на стенках фургона огромные алые розы, которые в этот пасмурный день как будто сразу расцветили и оживили всю площадь. В обрамлении роз художник нарисовал бархатное кресло, на котором восседала пушистая трехцветная кошка и прилежно вязала на спицах длинный зеленый чулок. Глаза кошки под большими очками смотрели лукаво и приветливо и, казалось, каждому говорили: «Заходите, заходите, добрые люди. У меня вы найдете все, чего только пожелает ваша душа».
И действительно, фургон привез, как всегда, жителям селения нитки и мыло, иголки и резиновые сапоги, кастрюли, котелки, рыболовные снасти, отрезы ситца, штормовые куртки, соломенные шляпы — словом, все, в чем нуждались здесь люди.
Сам Антонио Резенца — продавец всех этих сокровищ, уже откинул заднюю стенку фургона и рылся в недрах своей лавки, в то время как отовсюду стекались покупатели.
Приезд Антонио был всегда событием для селения, особенно сейчас, зимой, когда ни одной собаке не взбрело бы в голову забраться в это рыбачье гнездо почти на самом берегу мглистого и грозного в эту пору океана. Даже сюда, на площадь, доносился рев волн и похожий на пушечные залпы грохот: это волны разбивались о прибрежные скалы.
Бело-зеленые каменные домишки лепились на скалистом полуострове, соединенном с материком полосой песка, похожей на язык. В часы высокого прилива местечко превращалось в остров: со всех сторон к нему подступала вода. Океан веками бил в берег, точил камень, пробивал в скалах причудливые гроты, пещеры, коридоры, формуя самые скалы то в виде корабля, то русалки, то как балкон, висящий над бездной. Народная фантазия населила здешние места добрыми и злыми морскими духами, легендами о пиратских убежищах и кладах. Издавна здесь спасались отшельники и монахи, строили в скалах монастыри и часовенки, украшали их фресками, на которых ангелы и святые — зелено-смуглые, огнеглазые — были похожи на пиратов.
Летом множество туристов наезжало в местечко. Осматривали фрески, монастыри, взбирались на башню маяка, взирали издали на главную достопримечательность полуострова — Форталезу.
Да, так звали эту крепость-тюрьму, эту каменную могилу, нависшую над океаном. Первый редут этой крепости был сооружен в XVI веке, но основные здания и стены возведены в XVII столетии. Древняя крепость с укреплениями, валами, рвами, крытыми переходами и площадками для часовых теперь была переоборудована в самую современную, технически совершенную тюрьму. Каждый, кто смотрел на башни форта, на уходящие ввысь стены, ощущал леденящий сердце холод. И даже туристы, натешив свое любопытство, торопились поскорее выбраться из селения. И уж, конечно, сейчас, зимой, здесь было совсем невесело.
Вот почему в этот мрачный дождливый день все жители селения так обрадовались приезду «Прилежной кошки». Ведь Антонио приехал из столицы, он знал все, что происходит в мире. И потом он был такой веселый болтун, этот Антонио!
Вот всем и не терпелось поскорее увидеть его, поговорить и, конечно, перещупать и пересмотреть все, что он привез из города.
Однако Антонио, как нарочно, не торопился. Что-то все перебирал да перекладывал в фургоне, пока не стали раздаваться нетерпеливые голоса:
— Эй, Антонио! Скоро ли ты там?
— Чего ты там копаешься, скряга? Золото перебираешь?
— Он боится дождя. Городская штучка не то, что мы, здешние…
Наконец Антонио — статный, совсем еще молодой, в зеленой куртке с капюшоном, выглянул из своего фургона.
— Ба! Что я вижу? Да тут все мои приятели собрались! — воскликнул он. — Привет! Горячий привет всей компании! — Он помахал рукой. — Пусть-ка кто-нибудь из ребят поможет мне немножко разобраться, и я тотчас же буду к услугам сеньории и сеньоров.
Стайка ребят бросилась было к машине, но Антонио поманил тоненького черноглазого мальчика, стоявшего поодаль.
— Ну-ка ты, Педро, подсоби мне. В прошлый раз ты мне отлично помог с этим ситцем…
Педро живо забрался в «Прилежную кошку». Когда он и Антонио очутились в самой глубине фургона, Педро спросил шепотом:
— Ну? Привез?
— Ага. Вот, держи, — так же шепотом отвечал Антонио. — Передашь отцу. Здесь тридцать экземпляров газеты. Да спрячь хорошенько: за эти газеты можно пропасть.
— Знаю, — кинул мальчик. — Будь и ты начеку. В прошлый раз, когда ты уехал, к тетке Марии заявился жандарм Ромеро. Все старался выведать у нее, о чем ты говорил с нашими людьми да что ты привез в «Кошке»… — Он засунул газеты глубоко под свою брезентовую куртку. — Ух, как здорово, что ты их привез! Наши их прямо не дождутся.
— А что удалось узнать о… том? — еле слышно спросил Антонио.
— Пока очень мало.
— Эй, Антонио! Смеешься ты над нами, что ли?! — закричал грубый голос снаружи. — Сколько же можно ждать?!
— Иди скажи отцу, чтоб приходил к тетке Марии. — Антонио легонько подтолкнул мальчика, а за ним и сам спрыгнул на землю.
Он весело раскланялся на все стороны:
— Подходите, подходите, дорогие сеньоры и сеньорины, выбирайте, что кому нужно. Для щеголих есть у меня помада, духи, гребни, наимоднейшие браслеты, ожерелья, отделки для платьев. Для людей благочестивых, серьезных — жития святой Урсулы, святого Иеронима, святых Анны и Марии, костяные, каменные четки. Для больных, немощных — эликсир здоровья, муравьиный спирт, змеиный яд, мозольный пластырь, мазь от ревматизма, снимающая всякую боль. Для курильщиков — трубки, сигареты, зажигалки самой последней системы. Подходите, убедитесь сами…
И Антонио, выкрикивая, распевая все это, проворно открывал в боковых стенках «Кошки» маленькие оконца, опускал складную пологую лестницу, отчего фургон его сразу превратился в маленькую, но привлекательную лавку. Теснясь и толкаясь, люди повалили в «Кошку». Между тем быстрые глаза Антонио обегали окруживших его людей.
— А! И Карвальо тут, и Жозе, и сеньора Беатриче, — узнавал он приятелей. — А старый Карвальо ничуть не меняется. Все такой же и с той же черной трубочкой.
— А почему я должен измениться? — отозвался лохматый и седой гигант в рваном рыбацком плаще. — Я не стал ни герцогом, ни миллионером. Как был нищим рыбаком, так им и остался…
— Не вижу я только моей красотки Карлотты, — продолжал Антонио. — Неужто она не знает, что я приехал?
— Э, твоя красотка уже не твоя, — отозвался насмешливый голос. — Она теперь важная стала. Нанялась в служанки к самому коменданту крепости. И теперь уж не надейся погулять с ней в воскресный день, Антонио!
— А почему? — нахмурился Антонио. — Почему я не должен надеяться?
В толпе засмеялись.
— А потому, что Карлотта теперь гуляет с солдатами из Форталезы, — отвечало сразу несколько голосов. — Там есть один хорошенький солдатик…
— Вот как?! Ну, это мы еще посмотрим! Вот дайте срок, я с этим солдатом поговорю! — грозно пообещал Антонио. Брови его сдвигались все сердитее. Но тот, кто внимательно вгляделся бы в него, вдруг обнаружил бы: Антонио чертовски рад чему-то.
2. ЧАСОВЫЕ НА СТЕНЕ
— Стой, кто идет?!
Часовой вскинул автомат, прицелился в длинную темную фигуру на стене.
— Святая мадонна, да это просто фонарный столб!
Ветер раскачивает фонарь, и от этого чудится, что темная длинная тень шевелится и надвигается на тебя. Вот что делают с человеком эта проклятая погода и это трижды — нет, четырежды проклятое место! С ума можно здесь сойти! Недаром пришлось перевести отсюда нескольких солдат: они совсем свихнулись, и ставить их на пост никто не решался. Стоишь в сторожевой башне на пятнадцатиметровой высоте, внизу беснуется, перемалывает гигантские камни океан, ветер воет, как голодный волк — так, что у всякого начинает щемить сердце, и кажется, что не косые струи я летят в лицо, а это собственные твои слезы.
Мертвенный свет прожектора еле пробивает толщу ливня, вырывает из тьмы то накатывающие на стену валы, то сверкающую полосу пены у скал, то угрюмые тюремные здания.
Часовой старается повернуться спиной к ветру, но ветер налетает со всех сторон, забирается под плащ, знобит и студит тело.
Ах, не повезло солдату, не повезло! Правда, говорят, что служить здесь все-таки лучше, чем сражаться в колониях, где солдаты гибнут и от пуль и от лихорадки, но сегодня, в этот холод, все отдал бы за луч солнца.
— Вот так проклятая погода! Вот так проклятое место! — повторяет часовой вслух, благо никто не может слышать: до смены еще не скоро, а ближайший пост находится метрах в тридцати на той же тюремной стене.
Часового зовут Афонзо Пулидо. Он простой крестьянский парень из северных провинций. Там, на севере, осталась его семья — семеро младших братьев и сестер и старая мать. Еще осталась полуразвалившаяся хижина с крохотными незастекленными оконцами и земляным полом да две ложки на восьмерых. И клочок земли, на котором мать растит бобы и картофель.
Но клочок земли Афонзо лежит рядом с землями богатого сеньора помещика. И вот два дня назад пришло письмо: мать писала Афонзо — своему старшему, что сеньор отнимает у них землю.
Ревет океан, но сейчас Афонзо его уже не слышит. Льет ледяной дождь, но сейчас Афонзо его не замечает. Гнев оглушает его сильнее, чем океан. Обида леденит его сердце пронзительнее, чем зимний ливень.
— Эй, Афонзо! Нет ли огоньку? — окликает часового тихий голос.
Афонзо стремительно оборачивается. Это Каскао — второй часовой, его сосед по стене.
— Ты что, спятил?! — набрасывается на него Афонзо. — Не знаешь, что ли, что курить и отлучаться с поста запрещено?! А вдруг явится капрал! Хочешь, чтоб тебя посадили или угнали куда-нибудь?!
— Э, все равно, хуже, чем здесь, не будет, — отмахивается Каскао. Замерзшей рукой он берет у товарища спички и под плащом кое-как зажигает сигарету. На секунду Афонзо видит лицо Каскао, сплошь залитое дождем, точно слезами. Каскао тоже очень молод, он ровесник Афонзо, и тоже родом из самой бедной провинции. Афонзо знает: у отца Каскао только и есть имущества, что несколько ветвей орехового дерева, которые он получил в наследство. А братья Каскао — рабочие, и Каскао говорил, что живут они не лучше свиней: три месяца в году питаются желудями, а в остальное время чем попало. И работа у них бывает тоже только три месяца в году.
— У нас так голодно, что даже ласточка, пролетая над нами, должна нести с собой корм, чтобы не погибнуть, — часто повторяет он с горечью.
Но самому Каскао все-таки удалось окончить четыре класса школы, он читает газеты и потихоньку рассказывает Афонзо о том, что делается в мире.
— Хуже, чем здесь, быть не может, — повторяет он, затягиваясь сигаретой.
— А вдруг, пока ты здесь стоишь да болтаешь, кто-нибудь возьмет да и сбежит из тюрьмы, — стращает его Афонзо.
В ответ Каскао что-то бормочет.
— Что ты говоришь? — переспрашивает Афонзо.
— Говорю: будет неплохо, если хоть один хороший человек выйдет на свободу.
— Да ты что?! — ужасается Афонзо. — Ты подумай, что ты порешь! Убежит важный государственный преступник, а по-твоему — это неплохо?!
Каскао смотрит на товарища и снова машет рукой.
— Эх, Афонзо Пулидо, совсем ты темный, — говорит он. — Ничего-то ты не знаешь. Неужели ты и вправду думаешь, что здесь в тюрьме сидят преступники!
И, поминутно озираясь, прислушиваясь, не идет ли капрал, Каскао торопливо рассказывает Афонзо все, что знает о тюрьме Форталеза. Нет, не преступники и не убийцы находятся в этой страшной каторжной тюрьме. В каменной громаде, в глухих, тесных камерах заперты те, кого больше всех на свете боится тиран — правитель страны. Здесь он навсегда хоронит защитников народа, тех, кто хочет свергнуть его и его правительство.
— Как! Значит, здесь политическая тюрьма? И мы караулим коммунистов?! — лепечет потрясенный Афонзо.
— Э, парень! так ты, значит, не такой серый, как я думал, — хлопает его по плечу Каскао. — Тебе, значит, уже кто-то прочистил мозги?
— Наш кузнец в деревне, дядя Гомец, мне кое-что рассказывал, — шепчет Афонзо. — Его у нас считают коммунистом. Он мне рассказывал даже о русских. О том, как у них давно всем владеет народ. О тамошних снегах и морозах.
— Ну, снега-то не мешают русским быть счастливыми, — говорит сквозь зубы Каскао. — Я бы, пожалуй, хотел, чтобы у нас были сугробы хоть до самого неба, лишь бы народ, как там, был хозяином своей страны.
— А ты? Ты… тоже коммунист? — Афонзо с напряжением ждет ответа.
Каскао качает головой.
— Нет, я не коммунист. Просто тут, в местечке, есть одна девушка. Очень хорошая, очень умная девушка…
Каскао не договаривает и задумывается.
— Ну, ну… Так что же эта девушка? — торопит его Афонзо.
Однако на этот раз Каскао делает вид, что не слышит. Он показывает рукой куда-то назад, в туман, где неясно проступают очертания внутренней тюрьмы.
— Знаешь, кто заперт там? Кого они запрятали в одиночку? — горячими губами он касается уха часового. — Ты и вообразить этого не можешь, парень. Как они гонялись за ним, как охотились! И вот — осилили. Наверное, у них был пир горой в этот день! Еще бы: поймали самого Большого Себастьяна!
Большой Себастьян! Имя, точно острое лезвие, пронзает замерзшего крестьянского парня Афонзо Пулидо. Да, он, конечно, знает, кто такой Большой Себастьян. У него в деревне все знают. Большому Себастьяну писали кузнец Гомец и вдова Нуньес, когда у них забрали сыновей. Себастьяну жаловалась искалеченная в полицейском участке работница Леоне. На Себастьяна и его товарищей возлагали свои надежды крестьяне… А он вот, оказывается, пойман и заперт в этой тюрьме!..
Афонзо и Каскао долго молчат. Ветер старается сорвать с часовых плащи и ревет от злости, что это ему не удается.
Пулидо тяжело вздыхает.
— Говорят, однажды какому-то заключенному удалось отсюда удрать, — шепчет он наконец. — Это сам капрал рассказывал… А что, если вдруг Себастьяну или кому-нибудь из его товарищей тоже удастся убежать?
Афонзо самому страшно от того, что он говорит, но он уже не может остановиться:
— Как ты думаешь, Каскао, может такое случиться?
Каскао бросает окурок, и алый огонек летит куда-то в немыслимую глубь, в грохот океанских валов.
— Нет, парень! Им не уйти, если им не помогут с воли, — говорит он равнодушно. — Ну вот, например, если б кто-нибудь из нас захотел им помочь…
— Что ты, что ты! Да за такое дело наверняка расстреляют, — ужасается Афонзо. Автомат дрожит у него в руках.
— Ну, для того, чтобы расстрелять, нужно еще поймать человека, — отвечает Каскао.
И, бросив эти слова, он поворачивается, делает шаг и тотчас же исчезает во мраке и дожде.
И вовремя. Раз-два, раз-два — бухают солдатские сапоги. Это смена.
Афонзо еле ступает замлевшими ногами. Ах, как хорошо! Сейчас он придет в теплую караулку! Сейчас он снимет с себя тяжелую мокрую одежду и поест горячего супу! И самое главное — он сможет опять поговорить с Каскао, пошептаться с ним, узнать что-нибудь еще о Большом Себастьяне!
Поделиться книгой: