Помоги проекту - поделись книгой:
Когда проблема заходит так далеко, приходится рано или поздно, скрепя сердце, обращаться к психоаналитику. Маркус сделал и это по совету своей подруги, вместе с которой он жил тогда. Его постоянное почесывание и ерзание, и связанное с этим растущее беспокойство стало сбивать ее с толку и требовало от нее некоторой осторожности с ласками, что ей вряд ли было приятно. Бывало так, что когда она гладила его волосы, он начинал стонать, хватал ее руку и изо всех сил прижимал ее к своей голове, водя ею туда и сюда, что не имело ничего общего с эротическими переживаниями, он только хотел устранить перманентный зуд. К тому же она стала замечать, к своему ужасу, что она тоже начинает чесаться.
Когда Маркус после некоторых размышлений пришел к заключению, что ему не следует позволять себе долгосрочную связь, это не стало для его подруги большой неожиданностью, и они решили расстаться по обоюдному согласию. Но они переживали этот разрыв тяжелее, чем им поначалу показалось, и надежда Маркуса на то, что разрыв их отношений разрешит его проблему с зудом, вовсе не оправдалась.
И вот сидит он здесь, 35-летний, как принято говорить нынче, «сингл», берет в руки ножницы и вырезает очередное многозначительное интервью из газеты. Затем он идет к книжной стенке, нижняя полка которой заполнена учебными материалами, папками и прочими нужными залежами, достает оттуда подшивку с надписью «Пр. 4» и несет ее на стол.
Под обозначением «Пр.» он собирал все, что касалось прурита, в «Пр. 1» его собственная история со всеми попытками излечения, тщательно запротоколированными, в «Пр. 2» все о синдроме прурита, в «Пр. 3» видеозаписи и в «Пр. 4» фотоматериалы.
Ясно, что Маркус обратил внимание на то, что не одинок с этим своим зудом, и он начал наблюдать за своими согражданами на предмет скрытного почесывания. Во время одного из производственных заседаний ему удалось многое обнаружить; пока один говорил, а прочие слушали, где-то чья-то рука скользила себе под пуловер и начинала разминать область почек, или кто-то своими большим и указательным пальцами сжимал и разжимал кончик своего носа, кто, — то средним и указательным задумчиво потирал мочку уха, тогда как большой палец упирался в подбородок.
И то, что он мог наблюдать в узком кругу, касалось также и более широкой аудитории. Во время телевизионных вестей он уделил особое внимание переговорам, и хотя каждый раз передавали только короткий сюжет, но, когда две делегации сидели друг напротив друга, можно было удостовериться, что один из участников то хватается ладонью за затылок, то проводит ею вдоль линии своего воротничка. Стоило еще посмотреть и на заседание парламента. Кто-то опирался подбородком на руку, оставляя при этом все пальцы свободными, при этом его мизинец потихоньку подбирался к уголкам глаз или слезному мешочку. При упоре подбородком на обе руки возникал ряд вариаций, например, оба больших пальца обрабатывают нижнюю челюсть, или один из указательных ковыряет в носу, а то и оба вместе. Как только все это выяснилось, Маркус стал записывать параллельно все текущие известия на видео и тщательно выделять любое почесывание виска, переносицы или адамова яблока. Эти отрезки он соединял в более длинные пассажи, на которых можно было видеть людей, которые то и дело чешутся, сами этого как будто вовсе не замечая.
Жемчужину этих записей он назвал президентской сюитой, на ней можно было увидеть фрау бундесканцлер, как она ставит свой портфель на стол и при этом тут же хватается за голову, если кому-то может показаться, что она поправляет прическу, то Маркус безошибочно угадывал здесь мгновенное удовлетворение внезапно вспыхнувшего зуда. Нашлось здесь место и английской королеве, когда она во время скачек высморкалась, а затем еще быстро и ловко потерла свой нос указательным пальцем. Даже Папу Римского он застал за подобным занятием, когда тот своими сложенными для молитвы ладонями бегло помассировал свой задумчиво склоненный лоб. Обычная позиция во время пресс-конференций, где политики высокого ранга в ожидании вопросов стоят, скрестив руки под подбородком, не могла ввести его в заблуждение. Премьер-министр Израиля и французский президент, прежде чем дать ответ, успевали еще бегло почесать свою верхнюю губу или одну из скул, а политические просчеты, например, американского президента перед конгрессом часто выдает движение, когда три пальца, которыми он, озадаченный, поддерживает свою склоненную вперед голову, начинают вяло скрести кожу темени, что для Маркуса является явным признаком pruritius sine materia. Что касается наличия самой materia, то это как раз результаты голосования.
Он все более и более приходил к пониманию того, что беспричинный зуд является скрытой болезнью нашего века, и чем бы она ни была вызвана, она безусловно заразна и может привести к эпидемии. Напрасно искал он в специальной литературе указания на возможный вирус зуда, в существовании которого был убежден. Этот вирус, по его убеждению, воздействовал подобно укусам насекомых изнутри, что приводило к накоплению гистамина на поверхности кожи. Упоминание зеркальных нейронов в качестве причины заразного действия почесывания, то есть подражательного поведения по аналогии с позевыванием, казалось ему не полным. Он верил в заразную болезнь, которую он называл зудной чумой, и сам себя считал ее опасным разносчиком. Его коллеги на заседаниях непременно должны были начать чесаться, потому что он был распространителем этого вируса чесотки.
Он стал осторожен в прикосновениях, предпочитал приподнимать руку в приветствии, нежели протягивать ее для рукопожатия, избегал дружеских поцелуев с женщинами, перестал даже целовать в щечку свою маму, что прежде было обычным знаком при встрече и прощании.
Так он постепенно становился чудаком.
И что теперь?
И теперь он достает папку с фотографиями, кладет ее на стол и раскрывает ее. Сверху глядит на него лыжник, прыгун с трамплина, который после длительной полосы неуспеха снова начал побеждать и теперь с радостной улыбкой хватается за затылок, вот движение, действительный мотив которого заметил только Маркус. Мотоциклисты в шлемах, чьи головы чаще всего находятся на ветру, отнесены также почти поголовно к заразившимся. Они обычно, сняв шлем, ладонью слегка отбрасывают назад волосы, что для прочих могло бы показаться естественным движением, дабы привести в порядок свою шевелюру, но Маркуса это не ввело в заблуждение, ведь освобождение от шлема является ничем иным, как стремлением как можно более незаметно подавить нестерпимый зуд.
Теперь Маркус надписывает свои новые находки, укладывает в папку газетную статью и забывает при этом, что на обратной стороне этой страницы находится статья о характеристиках нагрева и об управлении температурными данными, он сам ранее решил ее сохранить, так как обозначил на ней дату встречи, которая должна состояться на следующей неделе.
После опроса в интернете он организовал вместе с другими группу страдающих пруритом, реакция оказалась неожиданной, отозвалось более десятка человек, и теперь они собирались раз в месяц, чтобы обменяться опытом своих страданий и сопровождающих их обстоятельств и поговорить о новых исследованиях в этой области и о методах лечения. Эту группу объединила общая страсть, и когда кто-то из них рассказывает о новой терапии или результатах опытов, остальные сидят и чешутся, чешутся в разных местах, где только возможно возникновение зуда, в области носа, век, мочек ушей, тыльной стороны ладони, лодыжек, пупа, ягодиц и гениталий, и откровения рассказчика сопровождаются тихими блаженными стонами, ибо это относится к регламенту собрания, все проголосовали за то, что при подавлении собственного зуда не следует соблюдать сдержанность, принятую в обычной обстановке. Также на этих собраниях часто царит смех, когда участники рассказывают, к каким уловкам они прибегают, чтобы находить разные способы почесаться незаметно. Один из них снова сменил свои контактные линзы на очки, чтобы время от времени снимая и надевая их, что придает ему выражение задумчивости, почесывать свою лысину, а одна дама, у которой обычно чешется между лопатками, приобрела некоторое количество японских специальных массажных ручек, чтобы дарить их каждому из своих гостей, так что она может во время встречи непринужденно почесываться, демонстрируя применение этих подарков. Круг участников постоянно растет, на своем интимном сленге они называют себя «пруританами».
Как бы то ни было, для Маркуса это дело серьезное. Когда он теперь достает из очередной папки статью, распечатанную из интернета, где автор утверждает, что синдром зуда вовсе не распространяется, как до сих пор полагалось, через те же нервные пути, что и боль, но только по своим специфическим каналам, на этом же основывается и его убеждение, что этому самой природой придается особое, еще не осознанное нами в полной мере значение, и что мир только еще стоит на пороге новой эры, когда эпидемия зуда охватит всю планету и миллиарды людей будут заняты прежде всего тем, что, прежде чем решить что-нибудь сделать или подумать, начнут чесаться, скрестись, мяться и ерзать, чтобы только умерить этот чудовищный, повседневный и неумолимый зуд, о котором никто так и не знает, отчего он происходит и в чем его смысл для нас.
Передатчик
Ну и буря.
Два дня подряд шел снег без перерыва, а теперь, к вечеру поднялся ветер, который со склонов скал с ревом обрушивался на дом, сотрясал оконные ставни и снова жалобно выл, как будто где-то в высоте над вороньим граем маялись несчастные души.
«Как же больно», — сказал Йори, который лежал на постели с распухшей ногой, высоко подвешенной к спинке кровати.
Вошла его жена с дымящейся кастрюлей в руках.
«Капустный компресс, — сказала она, — это уже должно помочь».
Она вынула капустные листы из кипятка, обложила ими ногу Йори, обернула полотенцем и перевязала все это эластичным бинтом.
Йори скривил рот, пробормотал, как чертовски горяча эта капуста, но Лина сказала, что только так она помогает, и скорее всего было бы лучше, если бы они тоже улетели с вертолетом, как Мартин и Врени и как Бенц, а теперь они остались одни здесь наверху.
Если так и дальше будет идти снег, их могут забрать уже завтра, подумал Йори, он совсем не хотел неприятностей именно сейчас, когда он почти не может ходить.
Это как раз было бы поводом, чтобы улететь, сказала Лина; ведь если ему станет хуже, сюда даже врач не придет.
Ей не стоило бы все время оставаться такой мрачной, сказал, Йори, лучше бы она рассказала ему что-нибудь веселое.
Лина усмехнулась. Те из Ленгенхофа улетели еще на прошлой неделе, поскольку они были совсем рядом с Бреттеренлауицугом, а на следующий день десятилетний Оливер, должен был пойти в школу в соседней деревне. Когда учительница сказала, что дети должны достать свои учебники по математике, у Оливера его не оказалось. Почему он его не взял с собой, спросила учительница, и ты знаешь, что он ей ответил? Пилот геликоптера сказал, что нужно взять только самое необходимое.
Йори засмеялся, потом они какое-то время помолчали. Рев бури все усиливался. Казалось, что он исходил из долины.
«А мы все еще здесь, — сказала Лина. — Но я уже все собрала, если они заберут нас завтра».
«Ты не забыла взять мой учебник математики?» — спросил Йори.
Лина засмеялась, но потом ответила серьезно: «Нет, только молитвенник».
Они снова молчали и вслушивались в шум за окнами.
Рев ветра все нарастал и ширился.
«Включи, пожалуй, радио, — сказал Йори, — сейчас будет прогноз погоды».
Жена подошла к комоду, на котором стояло портативное радио рядом со свадебной фотографией в рамочке, керосиновой лампой, настольными часами, вставленными в камень с двумя сернами наверху, миниатюрой с изображением церкви Св. Оттилии в Шварцвальде и вырезанной из дерева скорбящей Мадонны в венце из лучей, а сверху на стене были развешаны все родственники и предки их многочисленного семейства, поначалу цветные, но со временем все более блеклые и коричневатые.
Она вздохнула. «Что здесь мне надо нажать?» — спросила она и начала вращать ручку настройки.
«Вторую кнопку справа, с внешней стороны, — сказал Йори сердито. — И нажать, а не крутить. Иначе нам придется покупать где-то новое радио».
Лина нажала вторую кнопку с внешней стороны, и послышался на удивление ясный женский голос, без помех, который объявил, что сейчас будет прогноз погоды, но его читал уже мужской голос. Он предсказал штормовой ветер, длительный снегопад как в горах, так и в долинах, и завершил следующим четверостишием:
Йори и Лина посмотрели друг на друга. Они знали это изречение, оно было у них вывешено на стене, напротив которой стоял комод.
Лина покачала головой. «Это не обещает ничего хорошего».
«Это то же самое, что зоны высокого и низкого давления находятся повсеместно», — предположил Йори, хотя и он еще никогда не слышал подобного прогноза.
Они еще раз насторожились, когда пришло время вечерних новостей и диктором был объявлен Бартоломе Эпп.
Бартоломе Эпп был покойный дядя Йори, он был пастором, его фото висело на стене рядом с радиоприемником посреди всей фотогалереи, и голос, который сейчас звучал, был несомненно его, хотя он уже более тридцати лет как умер.
Голос объявил, что хочет на сей раз сообщить хорошие вести слушателям и слушательницам, которые уже по горло сыты плохими новостями.
«Но это же…», — сказала Лина.
«Это он, — сказал Йори и приподнялся на своей постели, забыв о своей больной ноге, — это же дядя Бартоломе!»
Лина тоже его хорошо помнила, он их в свое время венчал.
И теперь он начал вещать добродушным отеческим голосом, что всем, кто ушел от нас, живется хорошо, так как все они удобно устроены в инобытии, о котором мы не имеем никакого представления, но оно блаженно и безмятежно. И поскольку он не хочет быть голословным, он будет им говорить о тех детях человеческих, которых сам встречал на этих блаженных полях, о тех детях человеческих, которых те или иные радиослушатели могли знавать тоже.
Его сестра Бет, например, которая была не только его сестрой, но и сестрой общины в долине, так вот он встретил ее недавно во время одной из продолжительных прогулок, и была она так легка и бестелесна, что такое нельзя даже представить в отношении существа человеческого, и вот она ему прошептала…
«Тетя Бет…, сказал Йори, — тетя Бет — как же это возможно?»
«Тетя Бет, — сказала Лина, — она умерла вскоре за ним от воспаления легких, после ночного дежурства в холодном доме старого Оски…»
«Тише!» — прошипел Йори, ибо дядя Бартоломе как раз рассказывал, как ему сестра Бет поведала о великом покое в лучах света и о красоте света, и о том, как это трогательно, встречать те души, за которыми ты ухаживал и, быть может, которые ты утешал, и о том, как ее мать Вильгельмина —
«Бабушка, — прошептал Йори, — наша бабушка…»
— и ее отец Отто-Карл —
«Твой дедушка», — прошептала Лина и перекрестилась.
— как они тоже были там и все же как будто и не были все это время, но было так, что сознавалось и чувствовалось, что они здесь, для этого вовсе на надо было их видеть, ибо и зрение и слух и запах все уходит на другой план, но все же можно говорить об узнавании, можно узнавать себя, но ни желаний, ни тоски больше нет, есть только предчувствие, и грусть превращается здесь в ожидание, в ожидание идущего вслед за тобой, как говорил Кандид, который —
Глаза Лины заблестели. «Кандид?»
«Это тот, из Хольдерхофа!» — сказал Йори.
— который говорил, что ему пришлось уйти так рано —
«Он сорвался со скалы, этот браконьер, — пробормотал Йори, — в Креенфлюене».
Лина всхлипнула.
— он бы очень хотел узнать, что стало с Рюди, спросить бы у Лины —
«Какое ему до этого дело? — спросил Йори, — ты слышала?»
У Лины слезы потекли из глаз.
— но все это теперь далеко в прошлом, как платья, которые ты уже давно не носишь, и потому уже больше не больно —
Лина зарыдала.
Йори поднялся. «Что это за радиостанция?»
Он захромал к комоду, чтобы посмотреть, где находится указатель на шкале радиоприемника.
«Не бойтесь, — сказал дядя Бартоломе, пока Лина утирала глаза подолом фартука, — она там же, где и я…» Голос оборвался, остался только шум громкоговорителя, шум, треск и грохот, который стремительно становился все громче, громче, пока не сорвал со стены всех предков и всех молодоженов, опрокинул Марию в сияющем венце и прижал Йори к его Лине, так, что у них обоих вдруг лопнули барабанные перепонки и они обнялись так крепко, как никогда еще за всю свою жизнь.
Граница
Еще не было трех часов утра, когда он проснулся.
Только что во сне он пробирался со слабеющим карманным фонариком через ночной город, полностью погруженный во тьму, и вдруг застыл перед огромным генератором, который тут же заработал с громким низким гудением. От этого гуда он проснулся.
Теперь он стоял в туалете и прислушивался. Ни звука.
Затем он нырнул в купальный халат, открыл дверь своего барака и вышел наружу. Звезды в небе мерцали, завораживая, и вокруг затаилась тишина, к которой он все еще никак не мог привыкнуть. Барак был частью небольшого лагеря в демилитаризованной зоне на границе Северной и Южной Кореи, и лейтенант Христиан Хильтман из Базеля был членом нейтральной наблюдательной комиссии, расположенной на южнокорейском участке этой границы.
Было безветренно, никаких шорохов, лес вокруг стоял неподвижно. Он подождал еще несколько минут, так ничего и не услышал, вернулся в помещение и закрыл за собой дверь. Ночной воздух взбодрил его, но он больше радовался той паре часов сна, которые он мог еще себе позволить.
Едва он прилег и закрыл глаза, гуд повторился снова, или то, что он принял за гуд, так как теперь это больше походило на глухой треск. Хильтман включил свет, выскочил из постели и распахнул окно, но треск сразу прекратился. Он вернулся к постели, выключил ночную лампу и снова подошел к окну. Там он постоял еще несколько минут, вглядываясь в ночную тьму.
Какой-то зверь? Если нет, то что?
Несколько лет назад на южнокорейской территории были обнаружены туннели, которые были прорыты с северокорейской стороны и должны были обеспечить армии Северной Кореи возможность внезапного нападения. Сегодня их показывают туристам из всего мира в качестве доказательства опасности, угрожающей с севера, но сам способ демонстрации этих туннелей и их перестройка, приличествующая достопримечательности, превратила все это в некое подземное подобие Диснейленда. Смех туристов, наряженных в сапоги и защитные шлемы, марширующих в узких штольнях на глубине более 70 метров, никак не напоминал о том, что речь здесь шла о войне и мире. Нет ли у северных корейцев чего-то подобного на уме, и они, забыв об осторожности, начали подгонять свои строительные машины все ближе к границе?
Лейтенант пододвинул стул, уселся на него, положил руки на подоконник и уперся подбородком в тыльные стороны ладоней. Он хотел оставаться настороже, на случай, если звук повторится. Все-таки он был заместителем коменданта и сейчас, в конце недели, оставался единственным здесь на посту; если на противоположной стороне будут предприняты какие-то непредвиденные акции, он будет обязан срочно доложить об этом южнокорейскому и американскому командованию.
Когда он поднялся, на светящемся циферблате его часов была половина четвертого. Шум снова послышался, и на этот раз это был рык, который заставил вибрировать оконные стекла и завершился коротким ревом.
Теперь уже не было сомнения: это был зверь. Поскольку пограничный пояс, который тянулся на широте 38 градусов через весь полуостров, был со времени перемирия закрыт для посещения гражданскими лицами, он превратился в течение более чем пятидесяти лет в естественный заповедник, в некий биотоп для различных видов животных, где к тому же произрастали довольно редкие виды растений.
В то же время северная часть за пограничной линией оставалась опасной не только для людей, но и для животных, так как была заминирована. Порой оттуда доносился сухой грохот, и тогда было ясно, что это взорвалась противопехотная мина. Стал ли жертвой человек, решившийся на побег, или животное, олень или газель, никто не мог угадать, лес был слишком дремуч.
Теперь шум послышался уже где-то вдалеке. Это были короткие, глухие удары, звучащие подобно постукиванию механизма, но завершающий их рев говорил о том, что это не строительная машина, а зверь. Какой-то большой зверь. Хищный зверь.
Хильтман вспомнил об утверждении биологов, что на северокорейской стороне однажды был уже замечен сибирский тигр. Это утверждение было скорее предположением, если даже не слухом, дабы подчеркнуть важность сохранения естественного заповедника. Некоторые группы ученых стали уже прилагать усилия для того, чтобы после заключения окончательного мирного договора, который будет когда-то обязательно подписан, всю демилитаризованную зону официально объявить национальным парком.
Какой бы это ни был зверь, но казалось, что он несколько удалился в восточном направлении. Это было вполне логичным, так как в западном направлении от лагеря находился официальный пограничный пост с соответствующими сооружениями с обеих сторон. Хотя он почти не использовался, но постоянно охранялся и по ночам был освещен, так что вряд ли это удобное место для диких зверей.
Не долго раздумывая, лейтенант Хильтман снял пижаму и нарядился в униформу. Он наполнил походную фляжку водой, сунул краюху хлеба, кусок ветчины и яблоко в небольшой рюкзак, взял в руки карманный фонарь, включил его и вышел из барака. Он пересек площадь напротив главного здания, где временами принимали группы посетителей и при хорошей погоде даже угощали их и отвечали на вопросы, которые часто начинались так: «Что будет делать Швейцария, если…» Как будто Швейцария будет делать еще что-то, кроме как наблюдать. На севере стояла армия числом более чем в миллион, на юге их было около 800 000 плюс еще 30 000 американцев, оснащенных самым современным оружием, а между теми и этими 5 швейцарцев в качестве нейтрального буфера плюс еще 5 таких же нейтральных шведов. И одним из швейцарцев был он, лейтенант Христиан Хильтман из Базеля, который только что пересек площадь и вышел на тропинку, идущую вдоль пограничного заграждения.
Время от времени он останавливался и вслушивался в темноту После последнего рыка тигра, и кто же это еще мог быть, если не тигр, прошло уже почти полчаса, и у Хильтмана, было ощущение, что он находится вблизи последнего местонахождения зверя. Или он уже продвинулся гораздо дальше?
Табличка на асфальтированной площадке предупреждала, что здесь лагерь кончается. От этого пункта разрешалось передвигаться по тропе только солдатам южнокорейских или американских частей. Хильтман решил дождаться нового знака присутствия зверя и присел на землю. Если он больше ничего не услышит, он повернет назад.
Он прислонился спиной к столбу с табличкой и тотчас же снова вскочил. Рычанье послышалось в такой близости, не более чем в двух-трех сотнях метров отсюда, но оно исходило, тут он был твердо уверен, с той стороны ограды, так что ему здесь ничто не угрожало.
Он осторожно продвинулся, миновав табличку, по тропинке, которая стала уже, чем та в лагере, трава была здесь до колен, очевидно, здесь давно никто не ступал. Теперь он шел в сторону рассветной дымки, которая забрезжила на востоке, тем не менее, ему приходилось светить себе под ноги, почва здесь была неровная и проросшая корнями. Когда он приблизился к высоте, на которой по его расчетам мог находиться тигр, он остановился и стал светить фонарем сквозь ограду. Кустарник на той стороне, был непроницаем для света. Не слышно никаких шорохов, ни треска ломающихся веток, ничего, что бы выдавало движение большого зверя.
Христиан Хильтман почувствовал, что в нем пробуждается охотничий инстинкт. Но это не был инстинкт охотника, который хочет убить зверя, а только страстное желание его увидеть. Он никогда не бывал на сафари и только с веселым любопытством слушал рассказ своего брата и его жены, как они в Южной Африке поехали на небольшом автобусе в места обитания львов и как его свояченица только тогда заметила львицу с львятами, когда зайдя за дерево, спустила трусики, чтобы пописать, и в панике помчалась назад к автобусу, где находилась туристическая группа.
Здесь не было никакой туристической группы, никто ничего заранее не организовывал, он был здесь один, и где-то по ту сторону границы была хищная кошка, и эту хищную кошку он хотел увидеть, ведь она же где-то совсем рядом.
Он поразмыслил, как ему лучше всего действовать, не подвергает ли он себя большой опасности. Ограда была метра три высотой и поверху увенчана скрученной колючей проволокой, она казалась непреодолимой. Хильтману было это известно, так как в задачу наблюдательной комиссии входило присутствие при допросах беженцев из Северной Кореи. Те немногие, кому удавалось бежать, шли морским путем или через третьи страны, но через пограничное заграждение за время, пока он находился здесь, перебрался лишь один единственный военный перебежчик. Слишком надежно охранялась и была тщательно ограждена северная сторона, и полоса непосредственно перед заграждением была буквально нашпигована минами. Итак, здесь просто не могло быть большой дыры в проволочном заграждении, куда мог бы пролезть такой зверь как тигр, а то, что он способен перескочить через препятствие такой высоты, защищенное колючей проволокой, тоже казалось невероятным.
Если лейтенант вдруг напорется здесь на южнокорейский или на американский патруль, на него может быть наложено взыскание, но это вряд ли случится. Во всяком случае, ему до сих пор подобный случай был неизвестен. Он находился здесь уже почти целый год, а всего полагалось два года службы. Когда его сюда направили, он поначалу думал, что это что-то вроде иностранного легиона, но на такую монотонность он не рассчитывал. А теперь он почуял приключение. Как раз было воскресенье, его коллеги, включая коменданта, вернутся на свой пост только в понедельник утром. Строго говоря, они не обязаны быть на посту, шведы проводили выходные обычно на американской базе в Сеуле, где проживали также и все швейцарцы, и то, что кто-то из них постоянно должен дежурить здесь, зависело скорее от каприза их начальника.
Все это пронеслось у него в голове, и он решил продолжать преследовать тигра, насколько это ему удастся, а сейчас лучше всего пока оставаться на месте и ожидать, что зверь по ту сторону ограды как-то проявится.
Одна за другой начинали петь птицы, возвещая своим пением наступление дня. Чудо утреннего концерта сталкивалось странным образом с устрашающей декорацией пограничного пояса. Причудливо переливающиеся рулады смешивались с чем-то похожим на звук флейты, льющийся из крон деревьев, и Хильтману казалось, что он находится в зачарованном лесу. Для птиц не существовало границ, их гортанные призывы равномерно распределялись по северную и по южную стороны от демаркационной линии, преданной проклятию, силу которого никто не решался отменить.
Да, вот он снова! Хильтман услышал глубокий, раскатистый кашель, и к его разочарованию звучал он довольно далеко, хотя еще недавно он казался совсем близким. Он сунул свой фонарь в рюкзак и уже в раннем дневном свете пошел дальше по тропинке. То и дело ему приходилось пролагать путь через терновник, было непохоже, чтобы здесь ежедневно проходил контрольный патруль. Ликование птиц все усиливалось… Йоринда кличет Йоринду, вспомнилась вдруг ему любимая сказка его детства. Не приближается ли он к замку злой волшебницы, в котором Йоринда вместе с другими пленными девственницами томится в золотой клетке?
Перед насквозь проржавевшей табличкой, подстерегавшей с северной стороны забора, он остановился. Три или четыре корейских иероглифа и буквы ИТАР, все, что на ней уцелело. Не находится ли он вблизи северокорейского поста? Но сразу же позади таблички разрасталась чаща, дикая чаща, в которой где-то затаился хищник, или еще недавно таился, когда он дал о себе знать в последний раз.
Теперь он снова задумался о том, не грозит ли ему опасность с северокорейской стороны. Что, если за забором скрывается патруль? Что ему помешает выстрелить в него? Недалеко от лагеря есть камень с надписью в память о двух американских солдатах, которые спиливали сук на дереве, поскольку тот закрывал обзор какого-то участка пограничной полосы. Во время этой работы их и застрелили солдаты Северной Кореи.
Поделиться книгой: