Президент и другие рассказы, миниатюры, стихотворения

Уголок курильщика

Чарльз недооценил те трудности, которые его ожидали, когда ему захотелось срочно выкурить сигарету.

Только он вознамерился закурить в номере отеля, как тут же увидел табличку с уведомлением, что это комната для некурящих и что с гостя, который, вопреки этому, закурит и это будет обнаружено, взимается штраф в размере 200 евро на нужды профессионального проветривания и соответствующей уборки помещения.

Он снова спрятал свою пачку, спустился на лифте с самого верхнего этажа, на котором располагалась его комната, и удостоверился, что на каждом этаже было вывешено такое же уведомление о запрете курения.

Он обнаружил на первом этаже бар, но там тоже с потолка, подобно люстре, свешивалось огромное табло, сообщавшее о запрете курения, усиленное более мелкими, информационными табличками, выставленными на всех стойках и столиках; тут он потерял всякую надежду закурить в этом здании и вышел через вертящуюся дверь на улицу.

Дул неприятный ветер, Чарльз был одет только в легкую куртку, наконец, он вынул из кармана пачку сигарет, но как только сигарета оказалась у него во рту и он попытался несколько раз на ветру щелкнуть зажигалкой, как тут же с другой стороны улицы к нему подошла официантка и вежливо, но строго обратила его внимание на то, что он находится на улице для некурящих. У него был явно растерянный вид, когда она указала ему на стену противоположного дома, где была изображена гигантская сигарета, перечеркнутая красным крестом.

«Все в порядке», — сказал он, застывшими пальцами снова толкнул входную дверь отеля и спросил юную даму на стойке администрации, есть ли здесь где-нибудь уголок курильщика. «В подземном гараже, наверное?» — добавил он отчасти с иронией, отчасти с надеждой.

«Только не там», — возразила она, слегка наклонилась к нему и тихо произнесла: «Взрывоопасно».

Затем она отвернулась, достала из выдвижного ящика какой-то листок, положила его перед ним и сказала: «Конечно, вы можете у нас курить, если вы сознаете опасность, которой вы себя подвергаете. Могу я вам предложить?»

Он бегло взглянул на листок и тупо кивнул. Все фотографии легких курильщиков, опухолей и обрубков ног до сих пор никак не могли поколебать его желания приблизить момент расслабления, когда он сможет вдохнуть эту легкую, вьющуюся спираль дыма, которую он воспринимал отнюдь не как угрозу для своих дыхательных путей, а скорее как наслаждение.

«А это, — сказала дежурная дама, — план, по которому можно найти наш уголок курильщика, после того как вы, — тут ее голос сочувственно дрогнул, ознакомитесь со статистикой зависимости между курением и заболеванием раком легких». Она протянула ему следующие две страницы.

«Спасибо, — сказал он смущенно, — большое спасибо, — не будет ли у вас спичек?»

Ей пришлось наклониться так низко, что она на момент почти исчезла. Когда она с покрасневшим лицом появилась снова, она передала ему коробку спичек с надписью в черной рамке: «КУРЕНИЕ УБИВАЕТ!»

Чарльз тем временем бросил взгляд на чертеж, который он не сразу понял, и спросил, где здесь что находится, в то время как позади него уже взгромоздилась гора чемоданов только что прибывшей китайской группы.

«Вы находитесь здесь, — сказала дежурная и начертила небольшой круг рядом с бледным прямоугольником, — и отсюда вы должны следовать по прерывистой линии».

Но и эту линию он едва смог разглядеть, так неотчетливо был скопирован весь этот план. Хорошо была видна только цель всей линии. Жирная стрелка указывала на столь же жирный квадрат, внутри которого были изображены череп и кости.

«Есть ли в этом месте дежурный врач?» — спросил он, и к его удивлению дама ничуть не обиделась, вежливо ответила отрицательно, перевернула страницу со статистическими данными, где на обратной стороне он увидел телефонные номера местной и национальной консультационной службы, и когда руководитель группы китайских путешественников положил руку на регистрационную стойку и нетерпеливо забарабанил пальцами, добавила, что его предшественник, например, который с тем же вопросом уже побывал здесь, обращался в эту службу, однако это вовсе не помешало ему насладиться своей сигаретой в указанном месте.

Наконец он со своими страничками в руках пустился пробивать себе путь среди чемоданов и дальневосточных гостей отеля, которые выглядели довольно устало. Он старался держаться схемы, чтобы все, что он видел, соответствовало этой нечеткой копии. Это ему не вполне удавалось, и он не без колебаний принял решение началом пунктирной линии считать одну из отдаленных дверей, на которой был изображен зеленый человечек, знак запасного выхода, он отворил ее, за ней несколько ступеней вели вниз в длинный, плохо освещенный коридор, который заканчивался другой дверью. Во всяком случае, на ней не было заметно никакого указания на то, что этот путь ведет в уголок курильщика, никакой стрелки в сторону черепа с костями, которую собственно он надеялся увидеть, не было и никакой прерывистой линии на полу.

Тем временем его желание сделать хотя бы одну затяжку достигло уже крайней степени, ибо Чарльз прилетел на самолете, в аэропорту сразу же сел в такси и заметил слишком поздно, что это такси для некурящих. Он был музыкантом и спешил на запись на радио, времени уже оставалось в обрез, он уже подумал, что вместо того, чтобы искать этот уголок курильщика, он может с таким же успехом выкурить одну в этом безлюдном коридоре.

На этот раз ему удалось зажечь зажигалку без проблем, но едва он поднес пламя к сигарете, как раздался сигнал пожарной сирены, на потолке завертелся предупредительный оранжевый свет и из водоразбрызгивающих насадок ударили тонкие водяные фонтанчики.

Он тут же бросился к двери в конце коридора, распахнул ее и оказался в гараже, где заметался среди рядов автомобилей, по винтовой лестнице он спустился на расположенную ниже парковку, наугад пересек ее и как можно незаметнее открыл очередную дверь.

Теперь он оказался в небольшом лифте, рассчитанном только на одну персону, где на едва различимом пульте одна стрелка указывала вверх и другая вниз. Он нажал на ту, которая вела вверх.

После неожиданно быстрого подъема дверь открылась и он вышел из этой капсулы на некую платформу, которая располагалась над последним этажом и была ограждена всего лишь невысокой проржавевшей решеткой; он посмотрел себе под ноги и увидел уходящую вертикально вниз глубину. Хотя Чарльз не страдал головокружением, он тотчас схватился за поручень и закрыл на мгновение глаза. Когда он осторожно приоткрыл их снова, он обнаружил на одном из стояков поручня что-то наподобие пепельницы.

«Здесь это можно», — сказал его внутренний голос.

Повернув голову, он удостоверился, что пепельница принадлежала женщине, на которой было пальто с меховым воротником и меховая шапка, а между пальцев, обтянутых кожаными перчатками, она держала сигарету в мундштуке цвета слоновой кости. Она улыбнулась и затем спросила слегка прокуренным голосом: «У Вас огонька не найдется?»

«А как же», — ответил он, и, в свою очередь, попытался улыбнуться, нашаривая в кармане куртки свою зажигалку. Но тут он заметил, что она промокла от фонтанчика воды с потолка и что ветер здесь наверху дул еще сильнее, чем недавно там на улице. Дрожащей рукой достал он из пачки сигарету и сунул себе в сжатый рот. Затем они наклонили головы друг к другу, и он щелкнул зажигалкой. То ли это ветер даже не позволил пламени вспыхнуть, то ли это уже кончился бензин?

«Момент», — сказал он и вынул коробку спичек, которую он приберег рядом со своим бумажником.

«Вы уже в курсе дела?» — спросил он, показывая ей надпись на коробке спичек. Она только усмехнулась, и когда он попытался чиркнуть спичкой, она сразу разломилась надвое, то же самое со второй и с третьей. Спички оказались такими тонкими, как нарочно, что они не могли выдержать ни малейшего нажима. Он взял последнюю спичку вплотную к головке, она вспыхнула и обожгла ему кончики пальцев, он выругался и выронил ее. Будучи гитаристом, он не мог себе позволить поранить пальцы.

«Мне очень жаль, — сказал он, — я…»

Зазвонил его мобильник, и ему сообщили из студии, что все остальные уже в сборе и ждут только его одного. Он обещал вскоре появиться, извинился перед женщиной и стал искать кнопку лифта.

«Здесь нет никакой кнопки, — сказала женщина, — придется ждать, пока лифт не придет сам».

Он с недоверием посмотрел на нее. «И как долго вы уже ждете?»

«Вы можете не торопиться — уже около получаса».

К счастью на спичечном коробке оказался номер отеля, и он набрал его. Он тут же потребовал от дежурной, чтобы она срочно направила лифт наверх в уголок курильщика.

Дежурная отреагировала странно. Там нет никакого лифта, утверждала она. Когда он ей объяснил, где он находится и что он здесь не один, она сказала, что это пожарный лифт, и чтобы его привести в движение, нужно сначала снять код, а это потребует какого-то времени.

— И как долго? — спросил он упавшим голосом.

— Около часа, — ответила она безучастно.

— Я за это время здесь замерзну! — закричал он.

Но это не помогло.

Когда он позвонил в студию, никто не хотел ему верить, и продюсер сообщил, что случайно пришел Рик Ринтон и он может сыграть за него его партию, ждать уже нет времени.

Чарльз понял, что это значит. Рик Ринтон был главным его конкурентом на сцене, он был моложе, и собственно приходилось именно ему, Чарльзу, при каждом ангажементе доказывать, что он все еще незаменим.

Он сунул свой мобильник в карман и вдруг разразился слезами.

«Идите сюда, — сказала женщина, распахнула пальто и притянула его к себе, — вы должны беречь себя, чтобы не простудиться». И так он стоял, прижавшись к ней, плача и вздрагивая, она согревала его, гладила его по голове, как маленького ребенка, и так, обнявшись, они спустились вниз на лифте, когда тот появился через три четверти часа.

Эту женщину он больше не видел. Когда он появился в студии, запись уже была сделана; Рик заворожил всех своими виртуозными аккордами, и ему стало ясно, что этот продюсер больше его не пригласит никогда.

На следующий день он сразу же после возвращения заболел тяжелым воспалением легких, и ему на несколько дней пришлось лечь в больницу. У него так поднялась температура, что временами он терял сознание.

Потом, когда ему стало лучше, одна из санитарок спросила его, почему его так вывел из себя вопрос врача, что он стал кричать на него и ругаться.

Что за вопрос, хотел бы вспомнить Чарльз.

«Он обычно задает его всем — вы курите?»

Четвертый царь

Он откинулся на спинку стула.

Во время обеда его немного знобило, и после кофе он выпил глоток настоянного на травах шнапса, что привело его в полный порядок. Бутылку он нашел внизу в шкафу загородного дома, где недавно поселился. Дом принадлежал одному из его друзей, который его приобрел не более года назад. Это был небольшой старый крестьянский дом, он стоял высоко чуть поодаль от деревни, в Бюнднерских горах. Построен он был на склоне, поэтому в жилое помещение от крыльца вела лестница. Комнаты были низкие, окна узкие, и внутри висел запах остановившегося времени. Отапливался дом кафельной печкой, встроенной в стену между комнатой и спальней, еще на кухне была дровяная печь, на которой тоже можно было готовить пищу. Если кому-то казалось затруднительным топить печи, можно было включать электрокамин над раковиной умывальника и готовить еду на двух электрических плитках. Душа или ванной в доме не было, только туалет, который находился в пристройке в конце коридора.

Гостя звали Бальц, и он въехал сюда в начале этого года, чтобы в полном одиночестве и в полном покое отпраздновать здесь свое сорокалетие. Сегодня с утра он затопил кафельную печь, и теперь аромат еловых веток, заложенных под буковые поленья, наполнил застоявшийся воздух, и можно было легко дышать всю ночь.

В комнате возле обеденного стола стоял еще небольшой столик с плетеным стулом и продавленным диваном. На плетеном стуле теперь сидел Бальц, перед ним пустой стакан из-под шнапса, и сам он глядел в окно.

На улице шел снег, и ему нравилось смотреть в серое небо, откуда сыпались, мельтеша, белые хлопья.

Когда он пришел вчера вечером, то еще долго вглядывался в долину, в гребни и вершины гор, одни казались ближе, другие, — бесчисленные, запутанные, далекие — в сумерках сливались друг с другом. Но уже утром тяжелые облака заволокли долину и остались лежать над деревней на склонах, завесив непроницаемым мглистым пологом все вблизи и вдали.

Бальц не стал горевать по этому поводу. Он пришел сюда не за тем, чтобы совершать лыжные прогулки или заниматься зимними видами спорта, у него не было нужды вглядываться в эту даль, ему надо было всмотреться внутрь самого себя. Он хотел поразмыслить о своей прежней и о своей будущей жизни, недаром он взял с собой ноутбук. Вчера вечером он уже включал его и открыл там документ под названием «Моя жизнь», но дальше первого предложения — «Родился сорок лет назад в день Трех царей[1]» — он не продвинулся. Это предложение так долго взирало на него, что он стер его и захлопнул компьютер.

Сегодня перед ним на столике лежал блокнот с авторучкой. Лист бумаги не так настойчиво требовал продолжения, как горящий экран. Но с чего же он должен начать?

О своем рождении он знал немного, только то, что в больнице, где он появился на свет, он был первым ребенком, родившимся в час ночи в день Богоявления, когда три царя пришли к колыбели Христа. Его мать очень обрадовалась этому совпадению и иногда называла его «мой царский сын», что очень раздражало его старшую сестру. «А я, — спрашивала она каждый раз, и тут вмешивался отец, который утешал ее словами, — а ты наша принцесса», — и брал ее к себе на колени.

Его снова знобило. Он подошел к кафельной печи и положил туда два красивых круглых полена, затем снова достал шнапс, налил чуть-чуть в стакан и немедленно выпил.

Его сестра сегодня позвонила ему из Австралии на мобильный телефон и поздравила его с днем рождения. Она переселилась туда вместе со своим мужем. «Добро пожаловать в наш клуб!» — сказала она ему. Ей было уже сорок два и у нее было двое сыновей.

Ему было сорок и у него не было детей. Насколько он себя помнил, ему больше хотелось бы иметь брата, а не сестру. Почему, он сам не знал.

Он взял свой блокнот, написал на первой пустой странице слово «сестра» и снабдил его вопросительным знаком. Затем он нашел это таким нелепым, что вырвал листок и скомкал его. Размышлять оказалось делом более сложным, нежели он полагал.

Его родители позвонили ему незадолго до обеда. С тех пор как они ушли на пенсию, они каждый новый год летают на Канарские острова. Они вместе пропели ему в телефон «Happy birthday» и весело пожелали ему всего хорошего. Они были довольны, даже до бесстыдства довольны.

Но он вовсе не был доволен. И вот он хотел бы наконец узнать почему, для этого он и появился здесь.

Где же переломные моменты его прожитой жизни?

Гимназия, изучение права, сначала судья, затем юрист в известной страховой компании. Он пытался повторить родительское супружеское счастье, женившись на институтской подруге испанского происхождения, но неудачно, развод через пять лет.

Он снова положил блокнот себе на колени и написал слова «Родители? Профессия? Женитьба?», — расположил их поодаль друг от друга и после некоторых раздумий обвел их кружками.

Когда он порвал и эту страницу, то услышал пение.

Это были мужские голоса, пели как будто внизу, в деревне, торжественно и уверенно, но через некоторое время он заметил, что голоса приближаются. Он поднялся и ощутил, что у него онемел копчик. Неужели он так долго просидел? Он подошел к окну.

Снегопад стал еще плотнее, контуры домов расплылись, а через снежную кутерьму двигались три фигуры в длинных одеяниях с царскими коронами на головах, передний в красном пальто с белой меховой опушкой и с длинным, отливающим золотом посохом, второй в синем пальто с коричневым меховым воротником, а на третьем была зеленая накидка без воротника, похожая на охотничью пелерину, у него были курчавые волосы и лицо покрыто черной краской.

Бальц открыл окно и разобрал теперь некоторые слова этой песни — «цари», «утренняя страна», «звезда» и «брег Иордана». Когда он спросил себя, откуда исходит барабанная дробь, придававшая торжественное звучание этой песне, он увидел на некотором отдалении от трех певцов четвертую царственную фигуру в белом плаще с огромным барабаном, тащившую за собой на ремне, перекинутом через плечи и грудь, санки, сделанные из рога.

Четыре царя, об этом он еще никогда не слышал. Возможно, они здесь играют некую особую роль, о которой он ничего не знает. И то, что они подошли к его дому, показалось ему весьма странным. Он был гостем, прибывшим только вчера, и здесь никого не знал. Дорога делала две петли в гору, чтобы возле его дома снова описать петлю и исчезнуть под горой, уходя в сторону следующего и последнего дома на краю деревни.

Бальц еще какое-то время надеялся, что они пройдут мимо, однако странная группа остановилась перед его домом и продолжала петь, она пела уже только для него, и четвертый царь остался стоять на последнем повороте, отбивая такт на своем барабане.

Бальц разобрал теперь части предложений, такие как «верный шаг» и «так шли цари, и ты иди так», он стоял у окна и кивал им дружески, на что они все трое, не шелохнувшись, отвечали все той же песней, и только стоявший на повороте четвертый царь приветственно поднял руку.

Тогда он вытащил свой бумажник из заднего кармана, спустился по лестнице, открыл дверь и вышел к певцам, которые многократно на разные лады пели «миро и золото», что было очевидно завершением песни, так как барабанная дробь уже прекратилась.

«Спасибо, — сказал Бальц, — спасибо. Я сам царское дитя Богоявления». Три царя почтительно поклонились и посмотрели друг на друга.

«Я здесь гость и, к сожалению, у меня дома почти пусто — могу ли я вам что-то предложить?» — спросил Бальц и протянул царю в красном пальто двадцатифранковую бумажку.

Тот взял ее свой огромной рукавицей и сунул ее в мешок, который вытащил из-под своей зеленой пелерины. Трое еще раз посмотрели друг на друга, синий царь затянул на низкой ноте, остальные подхватили, и все вместе запели этот стих:

«Мир старый днесь ушел, как дым Тебя за вклад благодарим!»

Они пропели этот стих одноголосьем, затем неспешно повернулись и двинулись в обратный путь в деревню, и пока они шагали вниз через снегопад, они повторили этот стих еще и еще раз, каждый раз на тон выше. Бальц сосчитал невольно, они его пропели восемь раз, тогда он закрыл окно.

Бальц дрожал, то ли от холода, то ли от благоговения.

«Мир старый днесь ушел, как дым»… У него было такое чувство, будто эти слова касаются его лично.

Он подошел к плите, чтобы приготовить себе чай, так как после недолгого пребывания на улице без куртки он промерз до мозга костей. Если перед этим его копчик онемел, то теперь он ожил, покалывало, как будто туда воткнули иголку. Бальц почесался, но это не помогло.

В кухонном шкафу он нашел банку с травяным чаем, засыпал оттуда две ложки в заварочное чайное яйцо и засмотрелся, как оно с бульканьем погружалось в кружку с кипятком. Затем он снова сел на свой плетеный стул.

Мир старый… Он снова открыл свой блокнот, разделил страницу вертикальной чертой, слева написал слова «Старый мир» и справа «Новый мир». Едва он написал под «Старым миром» слово «профессия», как снова услышал грохот барабана. Он приближался снова, но уже без песни. Бальц поднялся и посмотрел в окно.

Он почувствовал легкое головокружение.

Четвертый царь медленно взбирался в гору, таща за собой свои санки из рога и колотя в свой огромный барабан, висящий на животе. Его корона, Бальц заметил это только сейчас, представляла собой золотую диадему с одним единственным лучом, который венчала красная рубиновая звезда. Он поставил свой барабан возле двери, как хозяин, который после работы возвращается домой, высвободился из своих ремней и прислонил к стене дома санки, с которых аккуратно смахнул снег своей белой рукавицей. Затем он отряхнулся сам, оббил ботинки об стену, открыл дверь и вошел.

Бальц направился ему навстречу, и когда царь поднимался уже вверх по лестнице, спросил его: «Вы кого-то ищете?» Царь взглянул на него своими синими глазами и едва заметно кивнул ему.

«Если вы ищете моего друга Георга, то его нет, — сказал Бальц, — но входите, пожалуйста. Меня зовут Бальц — а вас?» Царь указал на свой рот и сделал жест сожаления. О, подумал Бальц, немой, итак, калека.

Пока новый гость снимал горные ботинки и рукавицы, вешал на крючок плащ, Бальц успел позвонить по мобильнику своему другу и наговорить на автоответчик, что он надеется на скорый ответ и ждет разъяснения, что ему сейчас делать с этим немым человеком, который, по-видимому, должен быть знаком его другу.

Затем он сопроводил мужчину из прихожей на кухню и спросил его, не желает ли он чаю. Незнакомец кивнул. На нем был белый комбинезон, облегающий всю его фигуру и напомнивший Бальцу пижаму младенца. Свою диадему он так и не снял.

Бальц наполнил заваркой еще одно чайное яйцо. Не нужен ли ему сахар, спросил он, и тот снова кивнул, Бальц потянулся за сахарницей. Шнапс? Спросил он, но царь отрицательно покачал головой. Во всяком случае, он понимает, что я говорю, с облегчением подумал Бальц. Он смотрел незнакомцу прямо в глаза, произнося свои вопросы, и пытался при этом особенно отчетливо складывать губы, как он научился делать еще в детстве, когда ему какое-то время пришлось общаться с глухим соседским мальчиком.

Потом Бальц снова сел на свой плетеный стул в маленькой комнате, включил свет и предложил гостю сесть на диван. Тот присел, отложил на блюдце чайное яйцо, размешал ложечкой сахар, выпил глоток и с благодарностью кивнул.

Бальц тоже кивнул. «Много снега», — сказал он затем.

Гость кивнул. Каждый раз, когда он кивал, вспыхивало отражение лампы в его диадеме. Он пил и продолжал держать горячую чашку в ладонях, не опуская ее на стол после каждого глотка.

О чем можно говорить с таким гостем?

«Вы пришли из деревни?» — спросил наконец Бальц. К его удивлению гость отрицательно покачал головой.

«Откуда же тогда?» — спросил Бальц. Так как гость не ответил, он протянул ему свой блокнот. «Напишите мне ваш ответ здесь. И ваше имя тоже». Тут он увидел свои рубрики «Старый мир» и «Новый мир» и вырвал этот листок. Может быть, подумал он, следует оставить его на какое-то время одного. Вставая, он вновь почувствовал острую боль в копчике, прошел с листком бумаги на кухню, сложил его пополам и выбросил в помойное ведро под раковиной.

И тут ему пришлось опереться обеими руками на раковину, так как его вдруг вырвало супом, который он съел за обедом. Растерянно он глядел на противную массу с кисловатым запахом, в которой виднелись отдельные не переваренные кусочки хлеба и сыра. Он наклонился, направил струю из крана себе в рот и снова выплюнул воду. Он почувствовал вдруг, что он только с огромным усилием еще держится на ногах, ему показалось, что из него вынуты кости.

Он уперся локтями в края раковины, чтобы не упасть, и тут почувствовал руку на своем плече. Четвертый царь стоял рядом, озабоченно на него глядя, затем он подхватил его под левое предплечье и приподнял. Потом он медленно прошел с ним в спальню, откинул с постели покрывало и усадил его на кровать. Он начал его осторожно раздевать, вплоть до его длинных подштанников и майки, потом приподнял его ноги и уложил его в постель. Дрожа от озноба, Бальц заполз под одеяло, озноб продолжал его мучить, пока царь, который, казалось, знал, что делать, снова не появился с грелкой, которую он положил ему на живот. Это его успокоило, и он погрузился в беспокойный сон, в котором его мучили кошмары.