Доверие

— Я сказала сестре: «Ты не смеешь брать вещи Катарины, пусть даже старье, и что-то себе из них перешивать, даже лоскутка на фартук брать не смеешь, я уж не говорю на кухонный, даже на самый маленький». Потому что я была уверена, когда-нибудь вы снова проедете через Кронбах, господин Ридль. Минуточку подождите. — Она вышла — где-то ключ повернулся в замке — и вернулась с узелком. Ридлю не удавалось пресечь ее болтовню. Женщина клялась и божилась, что больше от Катарины ничего не осталось. А вот вправду ли у нее, кроме того, что собрано в узелок, ничего не было, она, конечно, не знает.

— Чужая душа потемки, — решительно заявила она, видно, и прикопленное добро относя к душевной жизни. И добавила: — Я, конечно, не видала, что она взяла с собой в дорогу. — Женщина разложила перед ним знакомые вещи: стоптанные сандалии, немножко белья. — Белье висело на веревке, когда ваша жена уехала, — пояснила она, — надо было ей пораньше его выстирать, на погоду полагаться не приходится. — Синеватое выцветшее платье тоже лежало перед ним на кухонном столе. Подавленный, Ридль непроизвольно пропускал кушак между пальцев, кушак синеватой тени.

Затем Ридль небрежно скатал все это в плотный сверток, коротко поблагодарил и вышел.

Он зашагал к берегу. Витт сигналил, так как Ридль едва не прошел мимо машины к мосту. Он круто повернул и сел на свое место.

…На что я надеялся? Надеялся найти связующую нить. И ничего не нашел, кроме этого выцветшего платья, непригодного даже для фартука. Я должен покончить с мукой, которая мне дороже любой радости. То, с чем я ношусь днем и ночью, ничто, бессмыслица. Ведь она умерла, да, умерла…

Неприятный тип, думал Витт, и ведь надо же, его у нас сделали директором, нет, слава богу, только заместителем директора.

— Здесь, пожалуйста, остановитесь еще разок, — попросил Ридль, когда они проезжали через Штаргенгейм. Сверток он успел засунуть в портфель.

Пастор Трауб сам открыл. При виде Ридля он воскликнул:

— Ах, это вы! — словно давно ждал его, и тотчас же спросил: — Как поживаете? — Он либо забыл о безрассудном отъезде Катарины, либо отнесся к нему так, как относился ко всем неожиданным выходкам неразумной молодежи.

— Ее больше нет в живых, — произнес Ридль.

— Что? — воскликнул Трауб. Он уже сидел в своем кресле.

Ридль, не замечая подставленного ему стула, продолжал:

— Она умерла от родов. Я зашел, чтобы сообщить это вам, если вы не знали. Уже давно. Больше года.

Трауб в свою очередь спокойно ответил:

— Откуда я мог знать? Я, правда, удивлялся, что она мне не пишет. Но думал, что это как-то там связано с русской зоной. Может, ей нельзя было открыто писать мне, а может, ваша цензура не пропускала ее писем.

Под конец он говорил уже так тихо, что Ридль лишь приблизительно отгадывал его слова. Наклон головы, нечаянный или преднамеренный — то и другое, возможно, — и лицо Трауба в тени, в теневой шапке-невидимке. Оба еще несколько секунд подождали, не скажет ли чего-нибудь другой. Ридль первым прервал молчание:

— Я только затем и приехал. Мне надо немедленно возвращаться.

Теперь Трауб поднялся. Подал руку Ридлю. И чопорно, вероятно потому, что старался держать себя в руках, сказал:

— Да, и я благодарен вам за то, что у вас явилась потребность повидать меня. — Так как он был выше Ридля и вдобавок стоял спиной к окну, то Ридль и сейчас не мог разглядеть выражения его лица. Рука Трауба была холодной. Но он не помнил, какой она была прежде.

Он думал, что Трауб провожает его до дверей комнаты. Но тот своими неслышными шагами пошел за ним в сени. В темных сенях лицо его наконец стало видно — белое, блестящее от волнения. Трауб вдруг сказал как-то мимоходом и все же тоном человека, мимоходом говорящего об очень важном:

— Еще один вопрос, Ридль, верите вы в грядущую встречу с Катариной?

— Боюсь, что нет, — отвечал Ридль.

— Боитесь, — произнес Трауб, — значит, есть еще тень надежды, пусть только тень.

— Я ведь уже ответил вам. Простите, меня ждут, я должен спешить.

Трауб распахнул дверь на улицу, в ветреный осенний день. По пути сюда Ридль не замечал погоды, сейчас ветер выхватил слова из уст Трауба. Трауб спиной прижал дверь к стене и сказал:

— Если даже совсем слаба ваша надежда, если она всего-навсего сомнение в сомнении, то и эта малость, Ридль, единственно настоящее, все остальное — ложь и суемудрие. Думайте об этом, когда страх овладеет вами… Скоро ли вы снова приедете в Штаргенгейм?

— Никогда, — отрезал Ридль.

— Тем не менее, — продолжал Трауб, — мне очень важно знать, как будете вы жить в дальнейшем. Мне бы также хотелось познакомиться с вашей второй женой. Не сердитесь, вы, конечно, найдете себе вторую жену. Дети земли женятся и выходят замуж…

— Будьте здоровы, — перебил его Ридль. Он чувствовал, что Трауб смотрит ему вслед. Трауб сошел с крыльца. Он стоял на ветру и выглядел изможденным и старым от того, что он узнал.

В дороге Витт ворчал:

— Надо было раньше выезжать из Редерсгейма, я ведь не знал, сколько раз вы собираетесь останавливаться. — Он злился, потому что Ридль ограничивался кратким:

— Ладно уж, ладно!

Не ради Ридля, а ради коссинского завода Витт умудрился нагнать опоздание, так что Грейбиш, завидя Ридля, воскликнул:

— Вот здорово, минута в минуту! — и добавил: — При этом вы не пруссак, а здешний уроженец.

Прежде чем заняться изучением старого договора — межзональное соглашение, заключенное летом, допускало полный его пересмотр, — Грейбиш велел подать вино и закуски.

Ридль вспомнил о двух коссинцах, которые были здесь в тот день, когда аннулировался первый договор, «к величайшему моему огорчению», как заметил тогда Грейбиш.

С недоверием, словно Грейбиш намеревался его подкупить, смотрел тогда молодой Фирлап на яркие, острые закуски и разные сладости. Ничего подобного в Коссине тогда не было, как не было, вероятно, и теперь. Ридль в этих делах не разбирался, его хозяйством ведала мать. Позднее Фирлапа послали на спецкурсы повышать квалификацию. Из этого выйдет толк, думал Ридль, такой парень сумеет где хочешь приспособиться, хоть в Каире.

Грейбиш разложил свои бумаги. Он вертел языком за щекой, от чего его круглое лицо казалось веселым.

— Расскажите-ка мне сначала, — сказал он отчасти из любви поговорить, отчасти же чтобы выиграть время, — как там у вас обстоят дела? Я не стараюсь выведать государственные тайны, но в последний раз вы сами говорили, что в этом году у вас будет готов прокатный цех и еще бог знает сколько всего и что вы будете иметь собственный металл с собственного завода, ну и как, управились вы с этим?

— Если не ошибаюсь, — сказал Ридль, — домна вошла в строй, то ли когда я был здесь в последний раз, то ли вскоре после моего возвращения.

— У вас в Коссине, — сказал Грейбиш, — неприятностей тоже хоть отбавляй, не из-за меня, упаси боже, мое дело сторона. Из-за людишек, которые вдруг удрали обратно к старику Бентгейму, сам я, по правде говоря, его недолюбливаю и никогда не пойду на объединение с его фирмой, не собираюсь этого делать, сколько бы он ни злился.

Ридлю на ум не пришло ничего, кроме ходячего оборота:

— Незаменимых нет. Мы давно позабыли о тех, кто сбежал.

Грейбиш как бы в утешение заметил:

— У нас тоже конкурент нередко сманивает нужного и порядочного человека. Более того, случалось, что порядочный человек кончал с собой.

Этот в курсе дела, подумал Ридль, уже пронюхал об истории с Рентмайром.

— Но мы и о худшем умудряемся забывать, — продолжал Грейбиш. — Никто больше не говорит о том, что на масленице какой-то пропойца застрелил Отто, старшего сына Бентгейма. Разве что на следующую масленицу кто-то мимолетно о нем вспомнил. А там, глядишь, траурный год истек. По-моему, даже и для отца. Второй сын, Эуген, единственный наследник, тот, пожалуй, будет посговорчивей.

— Вчера мы проезжали мимо их завода, — сказал Ридль, — он тянется от Редерсгейма до Хадерсфельда. — Он открыл портфель, чтобы вынуть бумаги. На мгновение удивился, что это за сверток попался ему под руку, и недоуменно сдвинул брови.

— Это могучий треугольник, — сказал Грейбиш. — По шоссе вы ехали вдоль одной его стороны. Старый бентгеймовский завод, этот рейнско-майнский треугольник, уже тогда достаточно внушительный, с успехом можно было бы засунуть в любой угол новой территории.

Ридль еще раз сличил старый договор с новыми предложениями, которые привез с собой. Надобность в различных заказах, в то время представлявшихся им в Коссине настолько необходимыми, что предупреждение об отказе возобновить договор заставило их растеряться, теперь отпала. Для Ридля каждый пункт договора превращался в заботу и раздумья, иногда в плохой эрзац, иногда в остроумную идею, делавшую ненужными дополнительные заказы, даже если никаких препятствий для таковых более не существовало.

К удивлению Грейбиша, Ридль вдруг заметно оживился. Он стал рассказывать, как ловко они в иных случаях выходили из положения. Грейбиша горячность Ридля сначала забавляла, потом она ему наскучила. До того, о чем рассказывал Ридль, ему никакого дела не было.

Ридль это заметил не сразу, но довольно скоро и перешел к темам, важным для Грейбиша.

— Мы восстанавливаем трубопрокатный стан, — сказал он. — Поэтому у нас и возникла нужда в новых заказах взамен прежних, нам уже не нужных.

Грейбиш что-то записал и кивнул. Ну и ловки же они изворачиваться! — думал он. Русским, видно, неохота долго с этими делами канителиться. Да, такая республика здорово бьет их по карману. И сказал, что его лично не волнует, если в восточной зоне все наладится. Старик Бентгейм держится другой точки зрения. Этот терять не любит и не в силах позабыть о том, что потерял. Сын — дело другое, второй сын, Эуген, был одноклассником его, Грейбиша, зятя, к тому же они частенько вместе катались на лыжах. Вот откуда ему известна точка зрения молодого Бентгейма. Эуген хочет лишь, чтобы ничто не приходило в запустение. Он убежден, что рано или поздно они все получат обратно.

— Обе Германии, вы понимаете, Ридль, обязательно объединятся, а при этом объединится и все то, что некогда принадлежало Бентгейму. Что вы об этом думаете?

— Ничего. Ровно ничего, — отвечал Ридль. — Болтовня! Выживший из ума старик и глупый юнец.

— Легче, легче, — сказал Грейбиш, — старик из ума еще не выжил, а юнец не так-то глуп. Мой зять очень высоко его ставит.

Тон его снова стал деловым, и он медленно повторил предложения Ридля. Он подумал, как знать, может, и коссинцы думают: всякое может случиться, пусть тогда старик Бентгейм и монтирует новую установку, а пока и старой обойдемся.

Они вели переговоры не менее получаса, без секунды перерыва. Грейбиш, толстощекий, с веселыми глазами, был очень сосредоточен. Ни малейшая подробность от него не ускользала.

Горничная в накрахмаленном переднике внесла дымящийся кофе, яйца и ветчину. Грейбиш заметил, что врач порекомендовал ему есть понемногу, но через короткие промежутки и непременно питательную пищу. Потом он сказал:

— Послушайте-ка, Ридль…

По тону двух этих слов Ридль почувствовал, что начинается отнюдь не деловой разговор.

— Я обещал зятю кое о чем порасспросить вас, вы уж не обессудьте. Я имел неосторожность сказать ему, что сегодня у меня состоится беседа с приезжим из восточной зоны, но при этом нашим земляком и человеком вполне разумным, которого можно спросить о чем угодно. Объясните мне, Ридль, что значат эти процессы в ваших землях? — Он опять вертел языком за щекой. Однако на этот раз лицо его не казалось веселым.

— Но позвольте, господин Грейбиш, вас удивляет, что у нас осуждают тех немногих людей, которые обокрали и предали свое государство! И совсем не удивляет, как вас, так и вашего зятя, что у вас, в Эссене например, среди бела дня стреляют по ни в чем не повинным юношам и убивают Филиппа Мюллера.

— Погодите, погодите, Ридль, — воскликнул Грейбиш, — не так круто, право, не надо возводить на меня поклеп, не надо и нельзя! Конечно же, я удивлен, возмущен. Конечно. Я считаю это отвратительным, я ведь мирный человек, и в отношении вас тоже. Но тут я хоть что-то понимаю, демонстрация была запрещена. Полицейские делали то, что обязаны были делать или воображали, что обязаны. Плохо. Мерзко. Но то, что происходит сейчас в Праге, а раньше в Будапеште, зачем это вам? Зачем?

— Чего вы не понимаете? — спросил Ридль. — Я ведь уже говорил. Люди предали свою страну, и это было обнаружено.

— Ах, — вырвалось у изумленного Грейбиша, — вы первый человек из всех, кого я знаю, считающий, что эти люди виновны.

— Зачем бы, спрашивается, их осудили, если они не виновны? — отвечал Ридль.

— Об этом я вас спрашиваю, Ридль, в этом-то вся загадка. Вы считаете, что они были виновны? Вы же знаете, — продолжал он, и лицо его вдруг обмякло, в маленьких глазках проступила печаль, — что на этой проклятой войне я потерял сына. Наверно, потому я возмущаюсь, когда слышу, что кто-то где-то гибнет, что зря льется кровь. Убийство этого мальчика в Эссене, я до ужаса близко принял его к сердцу. Простите меня, Ридль, в общем-то многое мне более или менее понятно из того, что вы рассказываете о восточной зоне. Но этого я понять не могу да и не хочу. По-моему, это приведет к жизни чертовски шаткой, в которой нельзя будет твердо положиться ни на бога, ни на человека. А посему, — заключил он, и смех промелькнул в его глазах, — надеюсь, по возвращении вас не засадят за то, что вы вели переговоры с господином Грейбишем.

— Бог с вами, Грейбиш. Я приехал сюда с неограниченными полномочиями. Да и вообще, что тут общего…

— Вы останетесь в Хадерсфельде, — спросил Грейбиш, вновь переходя на деловой тон, — покуда мы изготовим документацию? Это требует времени. Послать вам моего человека? Или, наоборот, вы пришлете мне своего?

— Я сейчас еду домой, — сказал Ридль, — и послезавтра вас извещу.

Грейбиш простился с Ридлем так же приветливо, как его встретил, только к обеду не пригласил, хотя поначалу и собирался это сделать. По причине, не совсем ясной ему самому.

Складывая в портфель свои бумаги и бумаги Грейбиша, Ридль снова коснулся рукой маленького свертка из Кронбаха. Грейбиш же подумал, что это от их разговора на его лице появилось отчужденное, неприступное выражение.

После совещания Ридль послал шофера Витта взять у его сестры пирог, который она испекла для матери. Вечером они прямо поедут в Коссин. Через два часа он ждет Витта у ресторанчика на большой площади, наискосок от главных ворот бентгеймовского завода.

Он нерешительно бродил по торговым улицам; ему хотелось привезти матери теплую шаль или зимние перчатки, а еще лучше — шерсть для вязания. Намерения скромные, а предложение было столь разнообразным, так огромен был выбор, что сбитому с толку Ридлю почудилось: все сыновья и все матери, все невесты и все дети, родившиеся или ожидаемые, могли бы быть одеты и согреты тем, что имелось в этих магазинах. Там у нас, думал Ридль, не хватает машин, чтобы сделать все необходимейшее человеку. Что касается меня, мне ничего не нужно. Ни к чему особенному я не стремлюсь. Плохо, конечно. Даже очень плохо. Оттого я и не понимаю, почему люди вокруг меня так негодуют, если нет того, что им нужно.

Серьезно и сосредоточенно рассматривал он одну витрину за другой, словно мог прочитать по ним, какого рода счастье и для какого рода людей зависело от приобретения той или иной вещи… В это время стал накрапывать дождь. Через десять минут он уже лил как из ведра, и люди попрятались в подъезды и подворотни. Ридль решил немедленно идти в ресторанчик, где назначил свидание Витту.

2

Большая площадь перед бентгеймовскими главными воротами была почти пуста. В лужах отражалось серое небо. Сразу стало сумрачно и знобко. В ресторанчике большинство столов тоже пустовало. Ридль, не чувствуя голода, заказал обед и стал пить, не чувствуя жажды.

В дождливом сумраке зажглись фонари, в ту самую минуту, что и вчера. Заблестели лужи. И тут же из главных ворот хлынул людской поток; он непрерывно нарастал, так как толпы вливались в него из боковых улочек.

Теперь в ресторанчике было уже полным-полно. Толчея не раздражала Ридля. Он любил одиноко сидеть среди множества чужих людей. Никто к нему не подсаживался. Напротив, пустые стулья, стоявшие у его столика, передвигали к другим, соседним; от инженера Ридля словно бы веяло духом негостеприимства.

Вдруг кто-то решительно и бесцеремонно придвинул стул к его столику, рассмеялся прямо ему в лицо и проговорил:

— Как чувствуете себя, господин инженер, у нас здесь, на «Диком Западе»?

Ридль продолжал сидеть не шевелясь и смотрел на подошедшего. Лицо его показалось Ридлю знакомым. Где он мог его видеть? И когда? Недавно, пожалуй. Может быть, вчера? В Редерсгейме? Где же еще? Или несколько месяцев назад? В Коссине?

А тот, это было очевидно, знал, где и когда они виделись. Он нагнулся над столом, его лукавый взгляд искал взгляда Ридля. При этом подлинное его лицо, то, что пряталось за показным, смеющимся и веселым, приобрело сначала напряженное, потом удивленное, а под конец даже встревоженное выражение: Ридль явно его не узнавал.

— Кто у вас в Коссине сейчас директором? Технический директор, надо думать, Цибулка? Он все время держался в стороне, а в конце концов остался окончательно и бесповоротно.

Кто же ты такой, черт возьми? — спрашивал себя Ридль.

— А как обстоит с вами, господин Ридль, вы-то вернулись или нет? Здесь много было разговоров. Но насчет вас никто ничего точно не знал. Остались вы здесь, как мы, грешные, или вернулись и сейчас просто приехали повидаться с женой?

В последних его словах не было и тени насмешки. Он внимательно смотрел на Ридля. Его показное лицо слилось с лицом подлинным.

— Моя жена умерла, — ответил Ридль.

Холод пробрал его, словно Катарина умерла только сейчас, когда он сообщил об этом незнакомцу. Он безмерно удивился, впервые со времени своего несчастья почувствовав нечто вроде облегчения. Внезапно ему уяснилось, откуда он знает этого человека, как будто существовала тайная связь между смертью Катарины и его к нему отношением. Имя его он, правда, позабыл, но зато вспомнил, что в прошлом году этот человек вместе с Берндтом — директором завода, Бютнером — его заместителем, с несколькими инженерами и квалифицированными рабочими удрал в Западную Германию. Волнение по поводу их продуманного и тщательно подготовленного побега не совсем улеглось и по сей день.

Намеченный план им удалось осуществить не в полной мере. Не все, на кого они рассчитывали, к ним примкнули. Например, он сам, Ридль, вероятно, этим планом предусмотренный, не тронулся с места. Вдобавок, несмотря на тщательнейшую подготовку, о побеге стало известно на несколько часов, пожалуй, даже на день раньше, чем предполагалось. Одна женщина, вместо того чтобы последовать за мужем, решила остаться в Коссине и обо всем рассказала своему другу. Этот друг предупредил кого надо, таким образом стало возможным избежать путаницы и суматохи. Работа на заводе продолжалась бесперебойно.

Внезапно Ридль вспомнил, где раньше работал человек, сидевший напротив него за столиком. Человек с дерзкими глазами и красивым ртом, правда как бы застывшим в постоянной насмешливой улыбке. Сразу вспомнились и другие встречи с ним, более давние, точно слой за слоем снимался, спадал с времени. Однажды вечером этот человек с двумя или тремя сослуживцами — его имя все еще ускользало из памяти Ридля — зашел в его комнату. Говорил главным образом он, и рот его двигался быстро и красиво, когда он просил Ридля прокорректировать чертеж одной заменяющей детали. Сейчас Ридль видел даже ошибку в этом чертеже. В то время он еще жил один в большом заводском общежитии, без приятелей, без гостей. Он был несколько смущен их неожиданным вторжением, так же, впрочем, как и они, и тем не менее обрадовался им.

Едва Ридль вспомнил этот вечер, как нить пошла разматываться в обратном направлении — фокус, ему не удававшийся, когда он так страстно хотел найти след Катарины. Теперь шпулька заработала сама, без усилий с его стороны. Ридль уже видел этого человека не только в своей комнате, окруженного молчаливыми сослуживцами, — ведь это он, а никто другой подошел к нему много раньше, вскоре после войны, когда Ридль впервые обходил вконец разрушенный завод. Конечно же, он, изрядно обтрепанный и опустившийся, с дерзкими глазами. С оранжевым шарфом вокруг шеи. Он остановил Ридля: «Подождите минутку, господин инженер, вот послушайте», тут наперебой заговорили его спутники. Не может ли Ридль им помочь? Материал имеется. Части, собранные среди руин. Если удастся наскрести их на новую установку, они сумеют прокормить свои семьи нынешней зимой.

И этот тип, да, этот самый, что теперь вновь сидел напротив него и, уж конечно, теперь, как и тогда, не имел настоящей семьи, стал старательно объяснять ему чертеж, до сих пор никак им не удававшийся. Вскоре все они на чем попало сидели вокруг Ридля в цехе, где гулял ветер, в цехе, полном разных обломков и погнутых труб.

Потом, надо думать по вине Ридля, они долго не встречались, но со временем опять пришли просить его о помощи. Наверно, этот человек сказал своим приятелям: Ридль однажды помог нам, попытаемся-ка еще разок.

Первая встреча неизгладимо осталась в памяти Ридля. Пусть даже он позабыл некоторые лица и они лишь сейчас воскресли для него, самое событие было незабываемым. Здесь ничего не приходилось перематывать обратно. Что-то захватило его, захватило, как никогда в жизни, ни до, ни после. Захватило сильнее, чем что-либо, сильнее даже, чем любовь, любовь к Катарине. Вдохнуть жизнь в мертвое — вот что требовалось от него. В проржавевшие трубы, в завод, в страну, в людей. Катарина могла бы помочь ему, но он не сумел довести до ее сознания, что его так волнует. Потом от нее пришло первое отчаянное письмо. Что ему понадобилось в русской зоне? Он должен немедленно вернуться к ней, на Майн. Директор Бентгейм, несмотря на все, что он вытерпел, приходит на помощь своим людям. Теперь Ридль знал, кто сидит с ним за столиком. И сказал:

— Вы работали у нас на заводе. Но ваше имя я запамятовал.

Тот как-то странно на него взглянул. Может быть, у Ридля плохая память на имена, а может быть, с тех пор, как он, Бехтлер, удрал, его имя вычеркнули не только из списка отдела кадров, но также из памяти. Он проговорил:

— Герхард Бехтлер.