Вещи и ущи

К центру мира» — удивились инопланетяне. «А где он находится?» — не понял капитан Рэй. «Да какая разница, — сказали ему, — ты лети, а он сам найдётся».

Капитан Рэй полетел и через сколько-то парсеков увидел огромную Ёлку, пронизывавшую космос. Ветви её располагались ярусами и были богато украшены, а вокруг Ёлки проходили народные гуляния: существа из самых разных миров — и гуманоиды, и рептилии, и железные големы, и разумные устрицы праздновали Новый год, открывали шампанское, пускали фейерверки. Целую вечность летал капитан Рэй вокруг Ёлки и рассматривал её убранство: были там растопыренная морская звезда, раковина, осьминог, огромная ягода малины, колокольчик, птицы всех существующих видов, сделанные из папье-маше, золотой крендель, башенные часы с кукушкой, орехи и шишки, золотое сердце и все органы человека, сделанные из драгоценных камней, паровоз, самолёт, автобус, поезд метро, театральный бинокль его деда, стеклянный фонарь, изумрудный огурец, гитара из красного дерева, щелкунчик, который был у него, когда он был маленьким, и все персонажи знакомых с детства сказок, чайник, башмак, сахарный белый медведь, конфета с бантиком, игрушечный снег, разнообразные геометрические формы: куб, конус, и причудливо изогнутые сложные фигуры, как на картинах авангардных художников, и, конечно, шары: и золотой шар Ватикана, и шары планет, и глазные яблоки. И выше, над образами вещей, ярусами висели на ниточках Ангелы, Архангелы и Начала, Власти, Силы и Господства, Престолы, Херувимы и Серафимы. Висели распятый Христос, улыбающийся Будда, воинственный пророк Мухаммед. Когда же поднялся капитан Рэй выше всего сущего, на вершине Ёлки увидел он нацепленного на неё Бога как старика с бородой и в царственно сияющей короне, — величественного, но игрушечного.

Вокруг веселились, как дети, все космические народы, и пьяная разумная устрица из соседней кареты пыталась ухаживать за женщиной-змеёй, из других карет звучал рок-н-ролл и существа танцевали, и капитану Рэю было весело и грустно одновременно: весело — от того, что он как будто избавился от какого-то тяжёлого груза, и стало ему совсем легко и свободно, и он почувствовал себя единым в общей заброшенности со всеми своими случайными товарищами из несметных уголков мироздания, а грустно — потому что он вспомнил о своей семье и о доме, и почувствовал себя таким одиноким рядом с этой Ёлкой, как не чувствовал никогда, как будто оказался он в огромной детской, и родители ушли, и капитан Рэй заплакал. Тут к нему подлетел лающий пузырь с планеты Гамма 3895 и пролаял: «Ну что, потрясает, да? Когда в первый раз видишь — со всеми так. Я уже двести девяносто лет каждый год сюда летаю. По-моему, вставляет почище всего остального».

Дотла

Егору, бывшему до сих пор восходящим светилом отечественной науки, проводили сеансы электросудорожной терапии, и от этого он ничего не помнил, а когда стал что-то помнить, задумался, сможет ли он теперь думать о чём-то или всё навсегда стало понятно. Дома, у отца с матерью, он понял, что видит все вещи дотла, но наукой заниматься больше не получится. «Кем я буду теперь?» — спросил он мать. «Восстановишься и будешь работать в своём институте», — сказала она робко. «Нет, мать, — сказал Егор, — я теперь вижу вещи дотла, а значит, не могу заниматься наукой: для науки нужно видеть вещи в дымке незнания и удивления». «Если так — есть много простых, не сложных работ, — сказала мать. — Будешь работать гардеробщиком, вахтёром — в своём же институте, ведь все работы равно достойны, и гардеробщик ничем не хуже учёного. Каждую работу нужно делать с любовью». «Мать, — сказал Егор, — ты рассуждаешь как интеллигенция, потому что за твоей любовью к простому народу стоит снисхождение и в глубине души ты не веришь, что кто-то, кроме „интеллигентных“ людей, способен мыслить». «Это всё твоя депрессия, — сказала мать, — но скоро тебе станет лучше». «Мне и так хорошо, — возразил Егор. — Знаешь ли, почему я согласился на электросудорожную терапию? Я хотел, чтобы электрический разряд вернул молекулы в моей голове на свои места — те, что занимали они в райской первозданности, чтобы они ожили и начали давать гармонический резонанс, который я слышу в своей голове как прекрасную песнь». — «А голоса в голове ты больше не слышишь?» — спросила мать обеспокоенно. Егор вздохнул: он привык к тому, что люди делились на два основных типа: номиналистов и реалистов. Он знал, что одни люди считают, что любовь — это ослепление, а другие, что это прозрение; одни считают, что искусство создаёт иллюзию, а другие — что оно ставит нас лицом к реальности; даже сходя с ума, Егор верил, что галлюцинации его — не случайные флуктуации больного сознания, а свидетельство об устройстве разума и природе мира. Егор надел чёрные очки и пошёл на улицу: вокруг лежало творение без творца. В магазине, где Егор купил пачку сигарет, продавщица спросила его, зачем он в чёрных очках зимой, и он ответил: «Не хочу видеть вас дотла — смотреть на вас и испепелять заживо самим актом своего видения». Егор шёл по улице, курил, видел дома и снег, бомжей и кривобоких старух, и одновременно — как в доречевом океане из обломков, водорослей, ила и соли зарождаются смыслы и почкуются звёзды. Смыслы рождались и умирали: одни жили долго, сотни лет, а другие — долю секунды. Из тел звёзд образовывались выросты, типа почек, они раскрывались, и новая звезда прорастала на теле старой и медленно от неё отделялась. Егор видел всё это и знал, что может навсегда остаться в этом океане и жить эонической жизнью среди покрытых илом звёзд и затонувших кораблей, — он не вернулся в науку и ушёл в народ, и стал работать начальником поезда Москва — Владивосток; он был счастлив, но носил всегда чёрные очки, чтобы не видеть дотла тех, кто не был к этому готов.

О чём поют слепые нищие

Слепой нищий рассказал Михаилу Ильичу про землю голубиной матери. Было это так: в дни первого гололёда Михаил Ильич увидел слепого старого человека, пытающегося перейти дорогу. У него была белая трость, которой он ощупывал пространство, одет он был, как люди, живущие на социальном дне; шёл он со стороны метро, в подземелье рядом с которым обыкновенно пел, проводя свои дни и побираясь. Михаил Ильич помог ему перейти, и слепой сказал ему: ты помог мне, но разве я слепой? Ты слепой, — сказал ему Михаил Ильич, — ты не видишь мира, домов, помойки, торгового центра у метро и дороги, покрытой льдом. Этого я не вижу, — согласился нищий, — зато я вижу землю голубиной матери. Я вижу прекрасные угодья, леса, поля, холмы и голубятни. Слепой старик ушёл, а Михаил Ильич стал маяться, что он земли голубиной матери не видел. Он маялся декабрь и январь, а в феврале проснулся рано утром и посмотрел в окно. Там были голые ветви, двор, шестнадцатиэтажные дома. Михаил Ильич пошёл из дома на работу и вдруг увидел у подёрнутой настом лужи за детским садом слетающихся голубей. Они были разных цветов, сизые, белоснежные, почти лиловые, и как только они появились — смягчилось и смилостивилось что-то вокруг, в небе и на земле, как будто давно умершая мать улыбнулась ему. Прекрасные угодья и голубятни стали проступать из-под марева зимнего дня, словно две плёнки наслоились друг на друга. Так Михаил Ильич прозрел, и много раз ещё в жизни земля голубиной матери раскрывалась ему, и теперь он знал, о чём поют слепые нищие.

Если священник — жук

В одной деревне священник был жук. Но паства об этом не знала. Деревня располагалась в ложбинке между гор, и идти в неё надо было несколько часов по болоту от трассы. В деревне было восемь жителей и шесть монахов в полуразрушенном единоверческом монастыре. Все жители ходили в монастырь и были богобоязненными людьми. Сотовой связи в деревне не было, только в одном месте, на горе у монастыря, можно было позвонить. Священник учил паству, что спасение даётся соблюдением трёх запретов: 1) не пользоваться сим-картами; 2) не пользоваться электрочайником; 3) не пользоваться опрыскивателем от жуков.

Как-то раз двое демонов, Аббадон и его подруга Наама, прослышав, что в деревне этой спасаются и батюшка — сильный молитвенник, в облике юноши и девушки отправились туда соблазнять православных. Они каждый день ходили к монастырю и на глазах у монахов звонили по мобильному телефону, они кипятили воду в электрочайнике, а когда священник проводил вечернюю службу, Наама подбежала к нему и опрыскала средством от жуков. Священник превратился в огромное насекомое, а демоны выбежали из монастыря и с гоготом помчались по болоту в сторону трассы, там поймали попутную машину и уехали.

Жители деревни соблазнились и усомнились в своём священнике. Они начали пользоваться мобильной связью, электрочайниками, а про священника говорили теперь не иначе как «этот жук», и несколько раз кто-то пытался пробраться в монастырь с опрыскивателем. Больше никто не спасался в этой деревне. Аббадон и Наама поехали в Москву и стали тусоваться там по хипстерским заведениям, пить крафтовое пиво и слушать модную музыку, пока по волнам мобильной связи легионы бесов с помощью суперкомпьютера в штабе НАТО в Брюсселе внушают людям грехи, пока легионы бесов входят в питьевую воду через нагревательные элементы электрочайников и завладевают людьми, пока легионам бесов в затерянных деревнях святой Руси противостоят священники-жуки, священники-пауки, священники-богомолы, исповедники, бессребреники, богомольцы.

Не пишы, шта я богиня

Озабоченный искал свою любовь. Он подходил на улице к девушкам, знакомился с ними, брал номера телефонов, а потом в похабной форме предлагал в смс-ках встретиться и совокупиться. Он работал врачом-реабилитологом: ходил по вызову к обеспеченным клиентам, которым нужно было восстанавливаться после травм и инсультов, а по дороге обязательно успевал пристать к паре-тройке девушек. Однажды Озабоченный докопался до высокой красивой девушки, — это была Злая. Вначале она не хотела давать свой номер телефона, но потом всё-таки дала, потому что, во-первых, очень торопилась, а отвязаться от Озабоченного можно только оставив ему свой номер, а во-вторых, она любила посылать по телефону назойливых ухажёров на три буквы. Но вскоре она устала это делать. Утром, и вечером, и в середине дня Озабоченный писал ей смс-ки: «Я хочу тебя трахнуть», «Скажи мне, сколько стоит тебя трахнуть?» «Тебя надо трахать», «Давай потрахаемся» и так далее. Злая вначале посылала его на три буквы, потом поняла, что лучше игнорировать, перестала как-то реагировать и Озабоченный через какое-то время отстал. Он забыл про Злую и не вспоминал полгода, а через полгода нашёл её номер у себя в телефоне и не мог вспомнить, кто она такая. Тогда Озабоченный снова стал писать Злой: «Кто ты?», «Почему у меня твой номер?», «Давай встретимся!», «Пришли мне твои фото!» — и Озабоченный указал свой электронный адрес. Злая отправила ему на этот адрес фото Жирной со словами: «Вот маё фото. Не пишы, шта я богиня, я сама знаю. Могём и встретиться». Жирную Злая пару раз видела когда-то в школьные годы, она была одноклассницей одной из её подруг. А её свежие фото Злая нашла вконтакте. Жирная была поразительно, необъятно жирной. Злая отправила Озабоченному фото Жирной с фейкового аккаунта, удалила этот аккаунт и после этого Озабоченный больше ей не писал. Через несколько лет Злая увидела на эскалаторе Жирную, но не была до конца уверена, что это она, тем более что Жирная должна была быть в Омске, откуда и Злая, и Жирная обе были родом, и где жирная работала продавщицей. «Впрочем, может, Жирная переехала, какая разница» — лениво подумала Злая и поехала дальше по своим делам. Она даже не представляла, что именно по её милости Жирная теперь жила в Москве и была счастлива. Три года назад, когда Озабоченный открыл файл с фотографиями Жирной… я даже не могу описать того, что тогда произошло, — в общем, Озабоченный сразу понял, что Жирная — именно та, кого он искал всю жизнь. Он сразу понял, что это фото не той девушки, которая была в его телефоне, потому что если бы он встретил девушку на фото, он никогда бы не забыл её, и стал искать это фото по всему интернету, нашёл страницу Жирной вконтакте, стал писать ей, приехал в Омск, забрал Жирную оттуда в Москву и женился на ней. Оба они были очень счастливы, и когда друзья, а позднее и дети спрашивали мамочку и папочку, как они познакомились, Озабоченный рассказывал: «В один прекрасный день открываю компьютер, а мне кто-то, оставшийся неизвестным, прислал фото вашей мамы! Я сразу полюбил её, стал искать и нашёл, а потом родились вы». У Жирной не было никаких идей по поводу того, кто мог прислать Озабоченному её фото, о существовании Злой она вообще не знала, и оба в конечном счёте приписывали свою встречу Богу и Провидению. Так пересеклись судьбы Злой, Жирной и Озабоченного, и любовь на земле умножилась.

Иван Кузьмич в мире точек

Иван Кузьмич, слесарь механосборочных работ 6-го разряда на заводе Точного Машиностроения, а на досуге — философ и мистик, вечером прочитал в интернете, что наша Вселенная — это голограмма, а нас всех не существует. Так-то оно так, — подумал Иван Кузьмич, — а накося выкуси, вот он я. В целом теорию он понял. Она основывалась на не столь давнем предположении о том, что пространство и время во Вселенной не являются непрерывными. Они состоят из отдельных частей, точек, как будто из пикселей. Поэтому, как понял Иван Кузьмич, нельзя увеличивать масштаб изображения Вселенной бесконечно, проникая своим взором всё глубже и глубже в суть вещей. Это значит, смекал в своём уме Иван Кузьмич, что по достижению какого-то значения масштаба Вселенная получается чем-то вроде цифрового изображения очень низкого качества. Иван Кузьмич достал из-под подушки журнал с голой бабой на обложке. Предположим, это Вселенная, — сказал он, обращаясь к невидимому собеседнику, которого он себе представил. Страшная-то какая, — прокомментировал невидимый собеседник голую бабу. Иди отсюда вон, не мешай мне, сучье отродье, — прогнал Иван Кузьмич этого очевидно недалёкого невидимого собеседника и представил его обратно. Итак, — продолжил он, глядя на фотографию, — это Вселенная. Она выглядит как непрерывное изображение, но начиная с определённого уровня увеличения она рассыпается на точки, составляющие единое целое. И также наш мир, — радостно продолжил доморощенный мыслитель, — собран из микроскопических точек в единую красивую картину! Иван Кузьмич причмокнул, подошёл к окну и залюбовался единой красивой картиной Вселенной, собранной из микроскопических точек. Картина состояла из домов, сугробов, заваленных снегом автомобилей, почти невидимого в темноте детского садика во дворе и затуманенной в своём вечном забвении зеленоватой Луны, чей свет лился на склонённую заснеженную яблоню у самого окна первого этажа. Ивану Кузьмичу захотелось завыть на Луну, как волку, от одиночества перед лицом этой прекрасной и почти разгаданной им Вселенной. Оставалось непонятно одно: что стоит за этой голограммой? Как она появляется? В той статье в интернете, которую прочитал Иван Кузьмич, было написано, что наука бессильна решить эти вопросы. Может быть, когда-нибудь решит, но скорее всего нет. Слишком скуден человеческий разум. Президент Лондонского королевского общества, космолог и астрофизик Мартин Рис, отъявленный пессимист, так и сказал: «Нам не понять законы мироздания. И не узнать никогда, как появилась Вселенная и что её ждёт. Несомненно, объяснения есть всему, но нет таких гениев, которые смогли бы их понять. Человеческий разум ограничен. И он достиг своего предела». «Как это так? — возмутился неограниченный разум Ивана Кузьмича, — как это — нет таких гениев? А я? Вы мне только скажите, и я всё сразу пойму». С таким настроением Иван Кузьмич лёг спать, твёрдо решив понять во сне всё оставшееся про Вселенную и проснуться с полным знанием — может быть, для просвещения человечества, а, может быть, для одинокого хранения в своей душе. Во сне разум Ивана Кузьмича оказался в предвечном пространстве, где всё начиналось. Рядом с ним был великий каббалист 16 века Ицхак Лурия, душа которого услышала душу Ивана Кузьмича и вознамерилась показать ему величайшие тайны Вселенной. И увидел Иван Кузьмич, как из Эйн-Соф в предвечное пространство цимцума, откуда Бог удалился, сжавшись в себя, и где положил быть миру, течёт Божественный свет — не рассеянными потоками, но единственным, тонким и точным, как бы лазерным, лучом. Из света этого образовался человек, и Ицхак Лурия сказал Ивану Кузьмичу, что это Адам Кадмон. Потоки света струились из его глаз, губ, ушей и ноздрей. Они соединялись в одно целое, но потоки света из глаз были распылёнными, и каждая сфира образовывала обособленную точку. «Смотри, брат, вот то, о чём ты спрашивал, — сказал Лурия, — это мир точечного света, Олам ганекудот или Олам гатонгу». Проснувшись на рассвете, Иван Кузьмич вначале всё забыл, а потом всё вспомнил. Он снова подошёл к окну и смотрел на встающую над Москвой зарю. Он знал, что заря состоит из точек, и дома, и машины, и снег, лежавший на ветвях яблони под окном, и воробьи. Глядя в небо, словно пытаясь пробиться взглядом сквозь зарю, к удалённым планетам и звёздам, Иван Кузьмич понимал, что в нём сейчас образовалась точка, в которую пришло человечество. Он видел невидимое как визионер, мыслил как философ и желал всё проверить и проанализировать как учёный, и это говорило о том, что в нём, одиноком слесаре механосборочных работ 6-го разряда, совершалось перворазрядное самосознание человечества. Он знал, что не сможет никому ничего доказать, но надеялся, что в скором времени учёные изобретут прибор, который опровергнет всё, что знало человечество о Вселенной до начала мышления Ивана Кузьмича. Этот прибор докажет, что Вселенной в том виде, как мы её знаем, не существует, что Вселенная — это божественный свет, излучаемый Эйн-Соф, образующий Адама Кадмона и из глаз его создающий мир точек, образующий вселенскую голограмму. В этой голограмме есть все элементарные частицы, все возможные формы материи и энергии: снежинки и квазары, голубые киты и гамма-лучи. Прибор этот докажет также и то, что людей как вида не существует, а существует сплошная Нирвана. Пока же прибор не изобрели, Иван Кузьмич решил хранить своё знание в себе. Однажды, за бутылкой, он всё-таки хотел разделить его с другом, сантехником Фёдором Петровичем, открыл было рот да только и сказал: «Эх-ма…» — и махнул рукой.

Детский велосипед и резиновый член

Мужчина и женщина столкнулись у двери в подъезд. Мужчина был высокий, в спортивных штанах и красной футболке. Он нёс на руках детский велосипед, глядя на который женщина подумала: «Сразу видно — хороший отец. Не то что мой бывший, бросил меня с ребёнком и алименты не платит. А этот — носит велосипед, наверное, провожает сына в школу, играет с ним в футбол». И от воображения счастья и образцовости жизни мужчины и его семьи женщине стало занудно и завидно. Женщина несла на плече довольно большую чёрную сумку, про которую мужчина подумал: «Женская доля, и что они все носят в этих своих огромных сумках. Не иначе как цепи времени и пространства, мировую скорбь, огромную книгу, в которой написаны одни глупости». Оба они долго искали ключи, неодобрительно глядя друг на друга. Наконец кто-то из них нашёл, приложил ключ к домофону, они вошли в подъезд. Мужчина с велосипедом вызвал лифт, а женщина пошла в свою квартиру на первом этаже. Мужчина с детским велосипедом поднимался на лифте на верхний этаж, в свою холостяцкую квартиру. Сына у него не было, а детский велосипед он украл в соседнем дворе, потому что имел обыкновение красть разные вещи и относить их к себе домой. Женщина пришла к себе, покормила сына и удалилась в свою комнату. Там она достала из большой чёрной сумки большую чёрную коробку, в которой лежал большой чёрный резиновый член, и дальше занималась с ним тем, для чего он был предназначен, забывая свою бедность и одиночество. У неё был сын, и ему нужен был отец и велосипед, а у мужчины на верхнем этаже был детский велосипед и член, которыми ему было не с кем поделиться. Детский велосипед мужчина поставил в захламлённую маленькую комнату, больше похожую на склад; женщина положила резиновый член обратно в коробку.

Кладбище мечты

Две мрачные, суровые женщины, мать и дочь, одной за пятьдесят, другой в районе тридцати лет, подъехали на велосипедах к бюро ритуальных услуг в посёлке Сосново. Бюро это расположено на территории сельской больницы, сразу налево от входа; вокруг больницы растёт сосновый лес. Женщины спешились и приставили велосипеды к стенке здания. Одеты обе были невзрачно, по-сельски, с равнодушием к своему виду, в какие-то старушечьи штаны и старые, некрасивые свитера. На голове у дочери был платочек, как будто она собиралась в церковь. На измождённых лицах застыло выражение тупого напряжения. Женщины постучались в дверь, приоткрыли, заглянули. Там сидела толстая накрашенная тётка и говорила с каким-то мужиком. «Подождите», — сказала она заглянувшим. Женщины послушно закрыли дверь и встали рядом с ней навытяжку, ожидая. Так, молча, они простояли минут семь, наконец дверь открылась, мужик вышел, и женщины были допущены в помещение. «Здравствуйте, — сказала мать, — мы хотели бы узнать, возможно ли похоронить тело на сосновском кладбище». Для тех, кто не знает — сосновское кладбище находится неподалёку, в сосновом лесу. Оно — небольшое и живописное, высокие деревья растут прямо на территории могил. «У вас кто-то умер? Хотите похоронить? Местный, сосновский?» — спросила тётка из бюро. «Мы просто хотели узнать, — ответили женщины, — мы для себя». «Вы больны?» — удивилась тётка. «Нет, мы относительно здоровы, — ответила дочь, — просто хотели узнать». «Вы местные?» — спросила тётка. «Мы — дачницы из соседнего посёлка, прописка у нас петербургская», — ответили женщины. «Тогда нельзя, — сказала тётка, — у нас муниципальное кладбище, мы хороним только тех, кто прописан в Сосново». «Мы бы очень хотели, — сказала дочь, — нам очень нравится это кладбище. Там сосны, и, кажется, там так хорошо лежать. И тем, кто будет навещать, приятно будет под соснами посидеть на могилке, попить вина, вспомнить. Точно нельзя?» «Нет, нельзя, — сурово ответила тётка, — мы хороним ТОЛЬКО сосновских». «Мы заплатим, — сказала мать, — может быть, за деньги можно?» «Нельзя! — закричала тётка, — хороним ТОЛЬКО сосновских! Только сосновских! На кладбище земли нет, поэтому и платных мест тоже нет. Это муниципальное кладбище, мы здесь хороним бесплатно, но только местных». «А нам говорили, — монотонным голосом продолжила мать, — что за деньги можно куда угодно, хоть в Александро-Невскую лавру». «Нельзя! — кричала тётка из бюро, — это муниципальное кладбище, нет земли, — потом посмотрела на страдальческие лица матери и дочери и уже мягче добавила: — Сейчас нельзя. А что дальше будет — никто не знает. Выпишут новые участки земли под кладбище — может, и можно будет за деньги хоронить городских. Сейчас законы не то что каждый год меняются — каждый месяц! Кто знает, что дальше будет. Может, потом будет и можно. Вы живите пока, — ещё мягче, прочувствованно сказала тётка, — может, и доживёте до того времени, когда можно будет у нас хоронить». Разговор был исчерпан. Женщины попрощались и вышли с тем же выражением напряжения и какого-то въевшегося страдания на лицах, сели на велосипеды и уехали.

Хрень

Иногда случается такое, что не знаешь, как и сказать. Хрень — иначе не скажешь. Хрень. Начинается с малого, набирает темпы. Начал, например, однажды Павел замечать мелкие странности. Несогласованности. Обручальное кольцо всегда было из жёлтого золота, а однажды он смотрит на него: а оно из белого золота. Хрень. И жена говорит: ты что, с дуба рухнул, у нас кольца всегда из белого золота были. Или вдруг мышка компьютерная: была беспроводная, а стала дурацкая такая, на проводе. А сын говорит: всегда у тебя такая была. Ну, обороты-то нарастали. Возвращаются Павел с женой и сыном с дачи, вечер такой хороший осенний. Идут дворами, смотрит Павел на родной квартал, деревья такие, фонари, хрущёвочки, вдруг видит — жена и сын налево сворачивают, к одной из хрущёвок подходят, ко второму подъезду. Павел им: вы куда? А они ему: как куда, домой. А жили-то они всегда в другом доме, ещё идти надо было, и на углу с проспектом, высотка такая. Павел им: так мы же не здесь живём, а они хором: всегда мы здесь жили, что-то ты совсем того, папаша. Хрень. Ну или поехал из СПб в командировку в Москву на сапсане, станции все, как обычно: Окуловка там, Бологое, всё, как положено, а остановки в Твери нет. Павел удивился, спросил проводницу, почему, дескать, в Твери не останавливаемся, а она ему: что такое Тверь? нет такого города и никогда не было. Павел поверить не мог, всех знакомых спрашивал, в интернете смотрел, карту России изучал — нет Твери и не было никогда. И так всё время — как будто весь мир медленно меняли по одной детали или Бог переписывал мироздание на ходу, а замечал это один Павел. Нет смысла описывать в подробностях все эти неожиданные несоответствия, нараставшие, как снежный ком, достаточно сказать, что в конце концов Павел обнаружил себя счастливой чернокожей женщиной из республики Конго, проживающей в 23-м веке, и все вокруг уверяли, что всегда так оно и было.

Клятва на медведе

Бабка учила маленького Тимошку: «Никогда не клянись на медведе». Все в его семье это знали: и мама, и тётушки, и тоже чуть что добавляли: «Только на медведе не клянись». Всё остальное в принципе было можно: хочешь — ври, хочешь — говори правду. Только не клянись на медведе. Как говорила бабка, речь — вещь опасная и грязная, и даже когда человек с чистым сердцем говорит правду — кому-то другому обязательно будет от этой правды плохо. Клятва же — самый древний способ признания истины, и она опасна вдвойне, ведь затрагивает и того, кого призывают в свидетели. А с медведем шутки плохи. Ты можешь клясться своей честью, именем, жизнью, Богом, — говорила бабушка, — это всё тьфу, ничто. Но никогда не клянись медведем. Медведь реален, медведь абсолютен, никогда ты не сможешь сделать его ставкой в символической борьбе, никогда ты не вовлечёшь его ни в какие дискурсивные игры. Всё, что ты говоришь, — дело человеческое, арена борьбы и признания, говори всё, что хочешь, ври как дышишь, но помни, внучек, медведь тут ни при чём, и никогда не клянись на медведе. Вырос Тимошка тем ещё вруном и краснобаем. Мама, а можно я девочке скажу, что люблю её, чтобы она мне списать дала? — спрашивал Тимошка у мамы перед контрольной по алгебре. Можно, милый, только не клянись на медведе, — мама отвечала. И во всём так. Длинный язык довёл мальчика до философского факультета, а там и до защиты диссертации. Диссертация была посвящена современной французской философии, и вот на защите-то этой и случился казус, о котором ещё долго говорили в академических кругах. Собрались на защиту члены диссертационного совета, и одна там была старая марксистка-ленинистка, уже в маразме. И вот стал Тимошка защищать свою работу, а старая марксистка принялась до него докапываться: а правильно ли я понимаю, что вы здесь вот это имеете в виду, тогда как ещё Ленин писал об этом прямо противоположное? И т. д. Ну, Тимошка ей отвечал-отвечал, устал, пот льёт градом, а тут марксистка-ленинистка его добила: так что же, — говорит, — по-вашему восприятие — это не отражение? От такой глупости Тимошка чуть в обморок не упал и даже не знал, что сказать. Он-то думал, что каждый пёс под забором знает, что восприятие — это не отражение, что это очевидно как божий день, а тут такой вопрос, да ещё и с наездом.

Ну и сказал тогда наш диссертант от переизбытка чувств: «Не отражение. Медведем клянусь». Тут в зал ворвался огромный медведь, схватил диссертанта и утащил прямо с защиты на тот свет, в лес. Там поселился Тимошка на болоте и стал принцем-каннибалом.

Кирпич и мужик

Мужик каждый день ходил по одной и той же дороге на работу и обратно. В одном месте над дорогой висел кирпич. Его подвесил над дорогой прямо в небе сам Господь Бог. Мужик ходил под кирпичом и ни о чём не думал, пока однажды утром на него не наорала жена. После этого мужик шёл по дороге в расстроенных чувствах, посмотрел на кирпич и почувствовал какое-то смутное беспокойство. — Бог, — сказал он, обращаясь к небу, — я вижу, ты подвесил кирпич над дорогой. Я в принципе не возражаю, не моё собачье дело и всё такое, но позволь полюбопытствовать — а какова вероятность, что кирпич возьмёт да и упадёт прямо мне на голову? — Мужик, — ответил Бог, — не парься, живи спокойно, вероятность, что кирпич упадёт тебе на голову примерно один из тридцати миллионов. С тех пор мужик не мог спокойно жить, перестал ходить на работу, и к кирпичу не мог даже приблизиться, думал — ну а вдруг упадёт? Об этом прознал чёрт и решил помочь мужику. — Бог, — сказал чёрт Богу, — мужик страдает, смотреть невозможно, убери ты этот чёртов кирпич. — Не могу, — сказал Бог, — я замыслил, что он будет висеть на этом самом месте ещё до начала времён. Теперь ничего не исправишь. А мужик страдает потому, что дурак — я же сказал ему, что вероятность, что кирпич упадёт ему на голову — один из тридцати миллионов. Ему совершенно не о чем беспокоиться. — Плохо ты знаешь людей, — сказал чёрт, — но, кажется, я теперь знаю, как помочь мужику. Сделай так, чтобы вероятность, что кирпич упадёт на голову мужику, была пятьдесят процентов — либо упадёт, либо не упадёт. Бог пожал плечами и сделал, как сказал чёрт. Чёрт пришёл к мужику и сказал: — А знаешь-то новость? Кирпич над дорогой теперь упадёт тебе на голову с вероятностью пятьдесят процентов — либо упадёт, либо не упадёт. Мужик моментально успокоился и перестал бояться. — Да ну, авось не упадёт, — сказал он чёрту и спокойно пошёл под кирпичом на работу. Кирпич действительно не упал. Потом мужик пошёл домой с работы, опять под кирпичом. — Мужик! — кричал ему Бог, — ты бы не ходил здесь, кирпич с вероятностью пятьдесят процентов может упасть тебе на голову! — Авось не упадёт, — сказал мужик и спокойно прошёл под кирпичом. На следующий день, в третий раз, мужик пошёл под кирпичом. — Мужик! Не ходи здесь! — кричал ему Бог, — кирпич с большой вероятностью может упасть тебе на голову, а ты идёшь под ним уже третий раз. — Авось не упадёт, — сказал мужик и пошёл. Кирпич упал и разбил ему голову. Чёрт получил его душу. А Бог поднял кирпич и повесил его на прежнее место, где с вероятностью падения один из тридцати миллионов кирпич висит и по сей день.

A portrait of the artist в 30 лет

Жила-была X. В 30 лет она до сих пор не умела зарабатывать деньги, устанавливать полезные социальные связи, находить себе комфортное место в жизни и организовывать среду под себя, а также первой обрывать отношения и разбираться в винах и всяческих продуктах престижного потребления. Она не знала, как и где платить за квартиру и бытовые услуги, не понимала, что такое отчисления в налоговую, чувствовала себя маленьким ребёнком, когда вокруг говорили о политике, экономике и философии (при том что изучала философию восемь лет, окончила с красным дипломом, и её дипломная работа была названа лучшей за все годы существования кафедры). Х. не понимала, зачем существует беллетристика, и почти не могла читать книг, потому что всё «слова, слова, слова» (при этом сама писала стихи и прозу). Она читала пять лет подряд — вымученно и через силу — одного Платонова, потому что всё остальное скользило по кромке сознания и не оставалось в душе. В то время как подруги Х. мечтали о богатых и крутых парнях, в её идеале мужчины было что-то от сельского учителя и молодого протестантского пастора: строгость, бескорыстие, честность, вдохновенность и вера в своё заведомо обречённое дело. Что же она умела? Писать нетленки, управлять снами, трахаться, дружить, пить и не пьянеть, ходить в горы и почти не ныть, много и тяжело работать за копейки, преподавать то, что никому не надо, тем, кому на это насрать, не работать вообще и быть от этого счастливой, терпеть какое-то время адские муки, не совершая суицид. Когда Х. была студенткой, она прыгала выше всех в спец. мед. группе по физкультуре. Кажется, всё.

* * *

В тот день он узнал всё, что занимало его всю жизнь. Теперь он знал, почему небо голубое, почему трава зелёная и почему глубокий рыхлый снег предохраняет озимые хлеба от вымерзания. На небе над платформой Ольгино улетали с севера на юг птичьи стаи, одна за другой. Он смотрел на них, запрокинув голову, и видел, что порядок лёта птиц складывается в буквы и слова. Наконец птицы над головой отчётливо сложились в слово «мудак» и полетели дальше.

II

Дороги к виселице ведут через весёлые лужайки

Человек с лупой

Попроси дождь наполнить вёдра водой, и не нужен колодец. Вода из колодца ушла, пересохли пласты подземной реки, вода ушла глубже теперь пустого подземного озера. Рой землю — под более глубоким пластом тебя ждёт вода.

Иди покорми оводов у реки Иструти. Спустись в заросли крапивы и репейника, но будь осторожен: недавно на колее в поле лежала змея, задавленная трактором. Здесь водятся змеи, а ты не глядя идёшь в траву с пол твоего роста, с шампунем и мылом, чтобы вымыться на Иструти. Там мелко, песочек и камни, и ты, голый по пояс, в антимоскитной сетке, но и через неё тебя достают комары.

Иди покорми мошку на реке Ай. Там на берегу пьяная семья, приехавшая на рыбалку на квадроцикле. Их крики разносит эхо. Ребёнок запропастился, и мать говорит: «Ну где он, сраный [*****]? Поехали на [***] домой!» Пьяный отец ревёт: «Славка, [******] пидор, иди сюда!» После слышится детский плач, разговоры матом, крик ребёнка: «Папа, не надо, уже достал!»

В этой странной смеси кошмара и рая сейчас ты наполовину — ещё в саду, где всё становится большим, там, где раскинулись леса из крапивы, доступ куда знает, быть может, старый ботаник, человек с лупой, чудак, возвращающий нас в детство. Ты вырастешь таким, как твои родители, а если станешь другим — на твоей полочке, быть может, поселятся антидепрессанты, ты будешь искать снова доступа в сад, маленький сад, в котором всё такое, боже мой, огромное!

Посвяти свои мечты бабочке, выпархивающей из раковины, найденной на берегу: как крылья сложив, она медленно вылезает, как расправляет крылья на твоей ладони… Она летит над чёрной водой в гребешках белой пены. Посвяти свои мечты фее с каменным хвостом, когда найдёшь улитку после дождя. Кто знает — быть может, из её панциря тоже покажется бабочка с рожками на голове?.. Мелюзина — вспомнишь ты её имя.

Пожалуй, ты хотел бы жить в кошачьем гнезде — в утробном урчании среди старых газет под кроватью, за печкой, в углу, ты хотел бы вкушать нищету — ту, что дороже золота! Я спросил: «Кто водится в реке Ай? Какая рыба?» Ты ответил: «Голавли и хариус». В прошлом году мы ели голавля — долго спорили, кто будет его чистить. Если отчистить всё — отрезать голову, плавники, хвост, снять чешую и выбросить кости — останется так мало, что, кажется, это предприятие не оправдывает себя.

Человек с лупой, мастер по раю, научил меня одной вещи: пристально смотреть в корни крапивы, на борщевик, в лопухи, одуванчики, подорожник. Как светятся паутинки, которыми обмотаны репьи! Кто такой пунцово-розовый стрекочет — разве кузнечик? разве они не зелёные? Можно увидеть ветер — движение, мелькающее, когда смотришь боковым зрением. Увидеть мелкие искорки и кружочки в воздухе, белое размытое свечение вокруг деревьев. Если смотреть пристально — на уровне лба в небе увидишь пульсирующий, растопыренный цветок-воронку с лепестками-лопастями. После будешь сильнее ощущать запахи и лучше видеть.

Звук вспорхнувшей птицы в высокой траве, в кустах у забора… Старая банька еле видна в траве. Откуда приходит туман? — спрашиваем друг друга. Иногда он приходит вечером, стелется по полю, и как будто окружает нас кольцом блокады. Сходит с горы и выплывает из заросшего осушённого пруда. Иногда он приходит ранним утром: тоже с поля, с гор, и его косят заговорённой косой перед восходом немые жнецы тумана. Срезанные копны наплывают и дарят наитие.

А помнишь, нас вёз трамвай по городу Златоусту среди гор… За окном были горы — хребет Таганай и огромный городской пруд. Покрытые хвойным лесом горы чередовались с городской застройкой, и было видно, что город — разбросанная агломерация из множества частей, между которыми дикая природа не оставляет, кажется, места для человека. Город потрясал воображение: такой должна быть урбанистка будущего!

Рельсы загибались у подножия горы рядом со старинным жёлто-белым домом, в котором я жил бы целую вечность. Самая тайна, загадка, манящая недосказанность — что там, за домом? Куда уходят рельсы? Казалось, там находится само блаженство, самые уютные и заповедные уголки города. Там начиналось пространство души! Зелёное, залитое светом, с маленькими старинными домиками с обеих сторон, с изумительно яркой травой меж трамвайных рельсов.

Кстати, бывают такие вещи: горизонтальный дождь. Про косой дождь все знают, но бывает горизонтальный. Это вроде дерева, растущего вниз, и вроде того, когда на сосне раскрылись почки, и в них оказались листья. Также и бабочка, которая выпорхнула из той раковины, что ты нашёл, помнишь? Так вот: я всегда мечтал попасть под горизонтальный дождь, и сегодня попал под него: он намочил мне левую половину. А весной, после цветения черники, на даче цвели ели. Горизонтальный дождь, еловый цвет, сосновые листья, бабочки из раковин — это всё чудеса человека с лупой, учёного, должно быть, человека, ботаника, геометра, логика, поэта…

Но подходят они и ребёнку, который любит слушать, как растёт трава, как в подполе ходят мыши, как паучок скрылся под кровать.

Он — хранитель врат в мир, где трава человека зорче, провожая ушедших по плоской земле к её звёздному яру, и заяц на борозде среди первого инея смотрит за горизонт, и насмешливые голоса из-под корней старой ели тебя окликают, смертный.

Ты видишь моих драконов

Иногда она спрашивала его: «Ты видишь моих драконов»? Драконы жили везде: в слезинках, и снежинках, и каплях дождя, в пламени очага и крупинках земли на сапогах. Эти двое, он и она, приходились друг другу Шутником и его Шуткой. Шутник отпускал шутки, как бороды, так и её отпустил однажды, а отпустив, влюбился. Больше всего она любила спать, пока дети зимнего дождя, живущие в лужах, переходили в лёд. Ночью всегда что-нибудь во что-нибудь переходит, одно в другое, пятое в десятое. Шутник спал рядом, весь в своей длинной рыжей бороде, собранной из шуток. По мере того как Шутка жила с Шутником, у неё самой начала расти борода, потому что не зря старую шутку называют бородатой шуткой: у всех шуток от старости начинает расти борода. Так они и жили долго и счастливо, пока не превратились в пни, Шутник и его маленькая бородатая Шутка, в стране смешков и смешариков, блаженных дураков и счастливых сумасбродов.

Диптих

1. Ещё не

N родила мать, человеческая женщина, от его отца, человеческого мужчины. У N было тело и разум, всё как у человека, но он был ещё не человек, потому что для того чтобы быть человеком, нужно что-то ещё. Он жил в месте, представлявшем из себя арифметическую сумму зданий, но это был ещё не город. В его жилище (это был ещё не дом) стояло деревянное приспособление на четырёх ножках со спинкой — ещё не стул, и большая, мягкая, с одеялом и подушками ещё не кровать — ведь ясно, что четыре ножки, одеяло и подушки ещё не делают кровать кроватью. У него жил пушистый усатый-полосатый ещё не кот, ведь ясно, что четырёх лап, усов и хвоста недостаточно, чтобы быть котом. И в самом N, и во всём, что его окружало, должно было бы появиться что-то ещё, какой-то символический прибавок. Тогда вещи стали бы сами собой, а N стал бы человеком. Но вот его-то и не было.

2. Слишком

Y, также рождённый человеческой женщиной от человеческого мужчины, был слишком человек. Безнадёжно безумный от избытка человеческого в себе, он жил в месте, которое прежде было прекрасным городом, а ныне стало сверх-городом и лежало в руинах. Его жилище, которое было совершенным домом, было разрушено и находилось в запустении. Из мебели были сломанный слишком-стул и развалившаяся слишком-кровать. Слишком-кота уже не было рядом: его смерть была достижением высшей степени бытия котом. И в самом безумце Y, и во всём, что его окружало, была какая-то избыточность, чрезмерность, которая уничтожила их, потому что вещи исполнены, когда они разрушены.

Из жизни чудищ

Один парень встречался сразу с двумя девушками, Сциллой и Харибдой. Они делали вид, что друг про друга не знают, но на самом деле знали, хоть и лично знакомы не были. Вечерами они рассматривали фотографии друг друга в социальных сетях. На этих фотографиях Харибда отчётливо видела, что у Сциллы была собачья голова и ноги — дельфиньи хвосты, покрытые чешуёй. Сцилла же отчётливо видела, что Харибда была не женщиной, а водоворотом. В вихре воды Харибды Сцилла читала желание выйти замуж любой ценой. Дельфиньи хвосты Сциллы отчётливо указывали Харибде на развратный образ жизни соперницы. Парень же ничего такого не видел, с его точки зрения Сцилла и Харибда были девушки как девушки, у одной грудь красивая, у другой попа подтянутая, но Харибда ему нравилась больше, потому что всегда платила за себя в кафе сама, и в итоге он женился на ней.

Ущи

Вещи, сделанные из ума, отличаются от вещей, сделанных из вещества, своей историей. История вещей, сделанных из вещества, — это история материи и мастера, машины и прилавка. История вещей, сделанных из ума, — это история воображения. Эти две истории протекают параллельно, но иногда сходятся. Для удобства будем обозначать вещи из вещества как вещи, а вещи из ума как ущи. В каждой вещи хоть немного, но всегда есть ущь. В истории вещества всегда есть история воображения. Чистые ущи большинство людей никогда не видело, а я видела. Я люблю историю вещей, но, возможно, однажды нам предстоит жить в мире, состоящем из ущей. Иногда я не могу разобраться сразу, вещь или ущь передо мной, потому что на первый взгляд они выглядят одинаково. Тогда я начинаю исследовать историю этого предмета, и тут уже становится явно, вещь это или ущь. Но и здесь можно сделать ошибку и приписать историю вещи ущи или наоборот. Есть люди, которые хорошо взаимодействуют с вещами, а в плане ущей совершенно беспомощны, а есть великие мастера ущей, которые наоборот, как маленькие дети в отношении вещей. Бесспорно у меня есть некоторый талант к ущам: во-первых, я могу их видеть, во-вторых, могу производить с ними различные действия и даже создавать по собственному желанию. Что касается вещей, то, чем больше в них от ущей, тем легче мне обходиться с ними. В некоторых вещах от ущей очень мало. Говорят, есть тёмное море, в котором не могут рождаться ущи, и я боюсь в нем однажды утонуть.

Кузькина мать

(Зверушка и костюмер)

Он тебе ещё покажет Кузькину мать.

ДГ

Кто её видел — Кузькину мать. Кто-то видел, а кто-то и не видел. Одной зверушке постоянно показывали Кузькину мать, да так, что зверушка уж и выучила наизусть, как она выглядит. Так себе выглядит, надо сказать. Можно бы и получше.

Как только влюблялась в кого-то бедная зверушка, избранник её поначалу за ней ухаживал, был нежен и ласков, а в один прекрасный день говорил ей: глупая зверушка, смотри, что у меня есть, — и доставал из-за пазухи Кузькину мать. Оттого зверушка была очень травмированная.

Как-то раз за глупой зверушкой начал ухаживать один костюмер. Ежедневно приносил ей к норке блюдечко с вином, покупал им со зверушкой билеты в разные страны и расчёсывал ей шёрстку. Зверушка ему поверила, и он забрал её к себе.

Костюмер сказал зверушке: в моей квартире ты можешь делать всё, что захочешь. Хочешь — работай за ноутбуком, хочешь — принимай ванну или хозяйничай на кухне, вот тебе ключ от входной двери, а вот от домофона, а вот этот маленький ключик — от того шкафа, его ты никогда не открывай.

Однажды, когда костюмер спал, глупая зверушка пошла с ключом к шкафу. Наверное, у него там бальные платья, — подумала она, — но я их не испорчу, я только взгляну одним глазом. Зверушка открыла шкаф — и там и вправду были бальные платья, да такие прекрасные, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Одни сияли, как Антарес, другие были похожи на разноцветные газовые облака.

Зверушка перемеряла их все, а затем увидела в глубине шкафа за вешалками запелёнатый свёрток. Она развернула его — там была Кузькина мать. Зверушка застыла и долго смотрела в её до судороги знакомое лицо, а затем аккуратно запеленала её обратно, закрыла шкаф и ушла куда подальше.

Медвежий день

Один медведь всё время делал глупости: собирал по лесу шишки, но тут же их все терял, ещё собирал под кустами и в дуплах деревьев разное счастье — и тоже его терял. Находил в рощице подосиновики и горшочки с мёдом и борщом, перепрятывал их и забывал, где. Лапы у него были, как решето: носил воду в лапах из речки Смородинки и всю проливал. Носил морошку своим детям — но нечаянно съедал по дороге. Медведицу он тоже нёс в лапах и потерял где-то в брянских лесах. И медвежата тоже выпали из лап и рассыпались, как звёздочки по Млечному пути, где-то в лесах Восточной Сибири. В лесу севера он потерял звезду, которую ему подарила на день рождения Большая Медведица. На опушке потерял балалайку и щепу, на которой играл. Потерял лисицу и волка, и чудотворную икону медвежьего бога, что открылась ему на огромном пне, и восплакал о потерянном посреди мирового леса, в котором потерял он каждое дерево: и берёзу, и ёлку, и сосну, и дикую яблоню. Шишки мои, счастье моё, горшочки с мёдом и борщом, вода из речки Смородинки, морошка моя, медведица с медвежатами, звезда моя, щепа и балалайка, лисица и волк, и икона медвежьего бога, и каждое дерево в мировом лесу — сколько было дано мне, а я всё потерял, плакал медведь. Ему хотелось, чтобы все эти дары и чудеса были у него всегда, а они исчезали, как только он находил их, потому что он был нелепый медведь, и лапы у него были как решето, и ничего не могли удержать. И тогда медвежий бог сжалился над ним и отнял у него память, и медведь стал забывать обо всём, что он находил, как только это терял. Нашел горшочек с мёдом, потерял — и забыл тут же, что этот горшочек когда-либо был на свете. Нашёл новую медведицу, полюбил её, выронил её из лап и тут же забыл про свою любовь, что она была, и про медведицу, что она была. Он находил много даров и чудес, и терял их все, и тут же забывал об этом, и потому не знал больше потерь, а только каждый раз открывал радость обретения. Иногда медведь всё-таки плакал посреди мирового леса, потому что казалось ему, что он забыл что-то очень важное, и от этого ему скучно. Но солнечные зайчики играли с ним, вырастали после грибного дождика сыроежки, горшочки с мёдом и борщом появлялись в рощице, в новых дуплах рождалось новое счастье, зрела морошка, приходили новые медведицы и рожали ему медвежат, молодые созвездия сыпали на него свои звёзды, новые иконы открывались на новых пнях, и свежие деревья вырастали в мировом лесу. Скучать в целом не приходилось, только лишь иногда посреди солнечного дня приходила эта скука по чему-то, что он не помнил, но такие моменты скоро кончались и медвежий день длился, полный чудес и находок, в беспамятстве и бессмертии.

Зверюшкины слёзки

Одна зверюшка всё плакала и плакала. Сидела в луже от собственных слёз и плакала. Все наперебой пытались её утешить. «Хорошая зверюшка!» «Пригожая зверюшка!» «Лучшая на свете зверюшка!» «Всё будет хорошо и они поженятся!» «Бог невинен, а мы свободны!» «Всё действительное — разумно!» Но зверюшка всё плакала и плакала. «Не плачь, глупая зверюшка, всё равно все умрут», — сказала выхухоль. Почему-то это подействовало. Зверюшка вытерла слёзы и принялась выгрызать сухие хвоинки и запутавшихся жучков из своей шёрстки.

Про ещё одну бессмысленную зверушку

(Из великой летописи о страданиях бессмысленных зверушек, которую ведёт падший ангел Тураел от сотворения мира)

1. Некая бессмысленная зверушка была негодна ни для какой работы.

2. Интеллектуальной работой она не могла заниматься, потому что была очень тупая. Физической работой тоже не могла, потому что была очень слабая. Ходить в офис на пятидневку зверушка тоже не могла, потому что ей было впадлу.

3. Но зверушке надо было кушать, а кушать было нечего.

4. Тогда зверушка поняла, что работать она может только биоматериалом.

5. Вначале она ходила сдавать свою кровь, но это давало очень мало денег, и тогда зверушка стала работать на испытании новых лекарственных препаратов. Ей давали таблетки или делали уколы и смотрели, что со зверушкой будет происходить. А происходили из-за этого со зверушкой очень плохие вещи, но делать было нечего.

6. Потом зверушка стала продавать свои яйцеклетки.

7. Потом зверушке вшили в животик чужого ребёнка и она стала суррогатной матерью.

8. А потом зверушка продала свой хвостик, ушки, лапки, печень, почки и сердце, а скелет завещала науке.

9. Ничего не осталось от зверушки.

10. Но несколько человек получили зверушкину кровь и остались в живых, кого-то спасли от смерти зверушкины печень, почки и сердце; чужой ребёнок, которого выносила зверушка, вырос и стал хорошим человеком, так же, как и дети, которые получились из её собственных яйцеклеток. Новые лекарственные препараты, которые испытывали на зверушке, продвинули вперёд медицину и тоже спасли жизни многим людям.

11. А студенты потом изучали анатомию по скелету зверушки, и даже если этот скелет им не помог особенно в овладении наукой, ибо студенты народ нерадивый, то хотя бы несколько лулзов он им доставил, ведь всегда, когда преподаватель доставал его из шкафа, в аудитории раздавался смех, — тот смех, каким смеялись люди от самого сотворения мира над стыдом и страданиями материи, — непроизвольный, неудержимый смех, смешанный со страхом.

Памяти чёрного носорога

Солнце достигает зенита, морская вода испаряется и проливается дождями. Дерновины злаков с жёсткими, узкими листьями разбросаны по саванне, кустарники покрываются свежей зеленью, пестрят цветы сезона дождей. Чёрный носорог захватывает молодые побеги кустарников верхней губой. Последний оставшийся из своего вида, он медлителен, печален. На голове он носит два рога, на которые ведут охоту, хотя они абсолютно бесполезны. Носорог не знает, что связанные с рогами мифы и суеверия погубили его сородичей. Он почти не помнит других больших животных, таких, как он, только глубинной звериной памятью помнит мать. Первые два года своей жизни он ходил с ней вместе и пил её молоко. Потом мать упала и лежала чёрно-серой кожистой громадиной на траве, недалеко от водопоя. Носорог тыкался в неё, пытался поднять, но мать не встала, и тогда он пошёл бродить один. У носорога есть единственный друг — маленькая птичка с красным клювом, она живёт у него на спине и выклёвывает сосущих его клещей. Носорог и птичка днём путешествуют по саванне, а когда носорог спит, подогнув ноги и положив на землю голову, птичка спит у него на спине. Дождь идёт стеной, настоящий тропический ливень; последний чёрный носорог и красноклювая птичка, укрывшись под деревом, смотрят на простор саванны, исхлёстанный бесчисленными потоками вод, и ведут неспешную беседу.

Девочка и моль

Одна девочка подружилась с молью. Человеческих друзей у девочки не было, домашних животных ей завести не разрешали, и она подружилась с молью, живущей в платяном шкафу. Девочка открывала дверцу шкафа и разговаривала с молью, а невзрачные бабочки цвета пыльной луны и саблезубые гусеницы молча ели шерсть, кожу, мех и другие текстильные изделия.

Собака

одна девочка любила по ночам гулять на пустырях. друзей у неё не было, родители её не понимали, днём она спала, а ночью гуляла. вообще-то это была довольно взрослая девочка, лет семнадцати. когда она гуляла ночью одна на пустырях, она чувствовала тоску и своё великое предназначение. что это было за предназначение, она сказать не могла, но тосковала по нему всем своим сердцем. душа её была мрачна и изъедена болью, и одевалась она всегда только в чёрное.

как-то нежаркой и густой июльской ночью она, распустив длинные чёрные волосы, гуляла по пустырю в районе Новоизмайловского проспекта, недалеко от своего дома. пустырь был небольшой, но приятный. были там и пивные банки, и шины, и использованные презервативы, и пара шприцов, и чёрный, покрытый ряской крохотный прудик, липкий и омерзительный, словно сперма чёрта-рукоблуда. девочка помочилась в зарослях рядом с прудиком, затем подошла и заглянула в воду. она хотела увидеть своё отражение — образ мистической принцессы, госпожи пустырей и загаженного урбанистического ландшафта. ведь ландшафт всегда алчет и порождает своего хозяина, будь то Лесной Царь или Чикатило.

итак, девочка заглянула в пруд — и увидела там рёбра. рёбра чуть выдавались из воды, на них весели небольшие лохмотья сгнившей плоти. девочка задумалась. она отломила длинную ветку осины и стала ей ковырять рёбра. приподняла веткой скопившуюся на них слизь, попыталась подогнать их к берегу. рёбра не подгонялись. сил девочки не хватало. — а ведь его ищут, — думала девочка, — давно объявили пропавшим без вести. обзвонили все больницы и морги. так и не нашли. девочке стало жалко родственников рёбер. — можно уйти, — думала девочка, — уйти и забыть. жить дальше, как будто ничего и не было. а он останется здесь, неупокоенный, незахороненный, нашедший свой последний приют в этой мутной воде, вероятно, убитый и брошенный убийцами в воду, чтобы избавиться от тела. девочка решила проявить принципиальность и достать труп во что бы то ни стало.

она вышла на проспект и долго стояла на перекрёстке, всматриваясь в немногочисленных пьяных прохожих. наконец белобрысый пошатывающийся мужичок с синим лицом удовлетворил её внутреннее чувство.

— пойдёмте со мной, — сказала девочка.

— куда? — удивился мужичок.

— на пустырь.

— зачем?

— там труп, — пояснила девочка, — он утоплен, и я не могу сама его выловить.

мужичок пошёл, но шёл он так плохо, что девочке пришлось вести его под руку. они дошли до прудика. рёбра были на месте. худо-бедно мужичок с помощью большущей отломленной ветки сумел пригнать рёбра к берегу. вместе с рёбрами вырисовался и остальной скелет. это была большая собака.

— девушка, а зачем вам это было надо? — спросил мужичок, — вам любопытно было?

— нет, — ответила девочка, — я хотела помочь. теперь уходите.

мужичок растерянно смотрел на девочку, не зная — предложить ей то, что было у него на уме, или не стоит. девочка, в чёрном длинном платье, с распущенными чёрными волосами царственно стояла в свете щербатой Луны, кривых деревьев и чахлых кустов. внутренним чувством мужичок понял, что она здесь хозяйка, и не посмел. пошатываясь, побрёл обратно в сторону проспекта.

девочка села на берег прудика. в уме она сочинила простую молитву за душу собаки. «Бог, упокой мёртвую собаку и пусть ей будет хорошо», — бормотала девочка. потом она пошла домой и легла спать, близился рассвет.

девочке приснилась огромная белая собака. она смотрела на девочку благодарными человеческими глазами, потом махнула хвостом и побежала вдаль по покрытому цветами склону холма. над холмом сияла огромная переливающаяся радуга, состоящая из миллиарда разноцветных воздушных капелек, такая яркая, что трудно и странно было на неё смотреть маленьким, бедным глазам девочки, привыкшим к темноте.