В июне тридцать седьмого...

Извозчик оказался молодым парнем с разбойным заросшим лицом.

   — Куда прикажете, господин студент?

   — Посольская улица, дом Коврижина. Рядом с полицейской частью. Знаешь?

   — Как не знать? — усмехнулся извозчик. — Мы все полицейские части в городе знаем. Положено.

   — Вот и отлично! Гони, братец, опаздываю. За быструю езду прибавлю малость. Хотя, сам понимаешь, не миллионер.

Опять усмехнулся извозчик:

   — Сторгуемся как-нибудь!

Пегий жеребец, тряхнув головой с подстриженной гривой, взял с места крупной рысью.

...Это был второй приезд Григория Каминского в Тулу. Первый пришёлся на лето прошлого года, когда в сей град пожаловал наш студент со специальным заданием Московского областного бюро РСДРП, ещё точнее — с заданием его большевистской фракции.

И в тот раз, и сейчас всё облегчалось одним обстоятельством: в Туле под именем Петра Игнатьевича Готлиевского проживал родной дядя Григория — Алексей Александрович Каминский, личность весьма и весьма примечательная, и о ней ещё будет рассказано подробно в своё время.

Сейчас же ограничимся вот чем. Причастен был к революционному делу Алексей Александрович, то бишь Пётр Игнатьевич, потому и проживал в городе оружейников под чужим именем. Притом вот ведь что произвёл, объявившись в Туле в 1915 году: возьми и сними квартиру в двухэтажном доме, неказистом правда, под самым боком полицейской части. Кому тут в голову придёт подозревать сапожника — а мастером сапожных дел был Алексей Александрович, простите, Пётр Игнатьевич, замечательным, — да ещё обременённого многими чадами и домочадцами, инвалида к тому же (деревянный протез вместо левой ноги), кому в голову ударит подозревать этого человека в деятельности, угрожающей императорским персонам и прочим, что пониже, властям предержащим? К тому же с иными полицейскими чинами в приятельстве: и поздороваются, на улице встретившись, поговорят о том о сём, а случается (нынче сказать надо: случалось), что и чарочку пропустят, уединившись в каморке, где Алексей Александрович, он же Пётр Игнатьевич, в каблуки-подковы медные гвозди ловко заколачивает.

Первый приезд в Тулу летом 1916 года был для Григория коротким, задание конкретное — узнать, что из себя представляет местная большевистская организация. И создать из рабочих оружейных заводов, прежде всего молодых, ячейку, на которую в скором будущем можно будет опереться. «А скорое будущее, — сказали ему тогда в Москве, — не за горами».

«Так и получается, — думал сейчас Каминский, подкатывая к дому, где квартировал дядя, — не только не за горами, а вот она уже, на дворе — революция!»

...Дядя, хромая ему навстречу, и усы для поцелуя родственного расправить не успел — племянник, стиснув Алексея Александровича в коротком крепком объятии, заспешил:

   — Дядя! Умыться, кусок на ходу сжую, и я — на женский митинг. А все разговоры — вечером.

Однако же, пока под рукомойником плескался, чистую рубаху надевал, потом жевал за столом что-то (вроде вкусное) — непоевшего дядя не отпускал, — за этими занятиями первый разговор состоялся.

Выслушав племянника — зачем приехал, надолго ли, какая главная задача, — дядя почесал за ухом, молвил:

   — Получается, ты сюда надолго.

   — А пока не одолеем! — засмеялся Каминский, поглощая вроде бы холодец говяжий с хлебом и запивая квасом еду.

   — Большевикам силу в Туле взять, — размышлял Пётр Игнатьевич, он же, разумеется, Алексей Александрович, — это, брат, задача... Сам понимаешь. Тут у нас с пролетариатом положение особое. Оружейные заводы работают на оборону. А в условиях войны... Во-первых, заработки, это тебе не на текстильных мануфактурах... Одним словом, рабочая аристократия. А во-вторых, — дядя поднял вверх палец, чёрный от сапожной работы, — и сие самое главное: от военной повинности освобождаются оружейники. Вот и попёрли на заводы детки купцов, чиновников, толстосумов разностных. Тут, племянник, чтоб у станка оказаться, без мзды в лапу не обходится. Известно, на Руси дело привычное. Результат? Разбавляется настоящая рабочая кровь вредоносной водичкой. Это тебе не тот рабочий класс, что, к примеру, на заводе Гужона или на Трёхгорке. Ну и делаем, Гриша, окончательный вывод: эсеры и меньшевики на сегодняшний день полные хозяева на тульских оружейных заводах.

   — Вот и поборемся! — дожёвывая уже на ходу, сказал Григорий.

   — Это — истинно, — одобрил Алексей Александрович Каминский своего племянника. — Поборемся!

...К началу женского митинга в Новом театре Григорий Каминский опоздал.

Вход был свободным — демократия. Обратил внимание: у театрального подъезда стояло несколько вполне роскошных экипажей и один автомобиль стального цвета английской фирмы «Роллс-Ройс».

«Интересно, что же тут за женщины такие собрались?»

В пустом гардеробе, сдавая свою шинелишку величественному гардеробщику с седыми бакенбардами, заметил на вешалках котиковые шубки, пальто с соболями и прочее такое.

«Или тут вся аристократия Тулы собралась?»

   — Опаздываете, милс-дарь! — густо сказал ему гардеробщик. — Уже порядочно, как шумят.

Григорий Каминский быстро взбежал по лестнице, зашагал через просторный вестибюль, где в углу у глухой стены торговал буфет, сейчас совсем пустой — вся публика была в зале. А из зала наплывал шум невнятный, слышались аплодисменты, возгласы, звон председательского колокольчика.

Каминский прошёл к двери, что была ближе к сцене, приоткрыл её и — оказался в зале. Видно, он был не один такой опоздавший: у стены стояли и мужчины и женщины; женщин было больше. Григорий устроился рядом с пожилым господином в строгом чёрном костюме, от которого явственно попахивало нафталином.

Наш герой осмотрелся. Зал был переполнен, и галёрка тоже. Действительно, в партере, в первых рядах, сидели вполне роскошные дамы — высокие пышные причёски, лорнеты, обнажённые плечи, драгоценными камнями поблескивали колье; горжетки, пушистые боа. Рядом со многими из них восседали офицеры в парадных мундирах. «Стало быть, офицерские жёны при супругах...» — определил Каминский. Среди этих высокопоставленных посетительниц женского митинга, однако же, попадались и тёмные жакетки, сатиновые платья и платочки. «Надо полагать, фабричные работницы, прислуга, солдатки», — подумал Григорий.

А дальше, к середине зала и к последним рядам, простых женщин становилось всё больше и больше, а галёрка только ими и была заполнена.

Мужчин в зале было немного. «И солдаты присутствуют, — отметил Григорий Каминский. — Это очень даже хорошо!»

В центре сцены стоял стол президиума, покрытый зелёным плюшем, и за ним сидели двое: представительная дама в декольтированном платье из коричневого бархата, с ниткой жемчуга на полной шее, в боа на плечах, и плотный мужчина средних лет в строгом цивильном костюме, с важным интеллигентным лицом.

В тот момент, когда Каминский появился в зале и быстро осматривал его, прикидывая, так сказать, расстановку сил, дама в боа, стоя, звонила в колокольчик, звонкий голос которого никак не мог перекрыть взволнованный шум.

   — Господа! Гражданки! — почти кричала председательствующая. — Соотечественницы! — Постепенно стало тихо. — Я абсолютно согласна с теми, кто говорил с этой сцены: из нашего зала мы обязаны протянуть руку той самой маленькой женщине, которая здесь почти отсутствует, которая осталась там, с нашими детьми, с нашим домашним хозяйством. Да, я говорю о женщине-прислуге, и сердце моё страждет. Эта маленькая обездоленная женщина должна быть нашей сестрой, ея муж нашим другом, ея дети — нашими детьми!

Раздались восторженные аплодисменты в первых рядах партера и в ложах. В середине зала хлопали вяло; задние ряды и галёрка хранили молчание.

«Отлично! — подумал Каминский. — Народ тут разбирается, что к чему».

   — Но здесь мы ещё не услышали голоса наших сестёр. — Дама в боа сделала внушительную паузу и патетически воскликнула: — Сёстры! Гражданки! Выступайте! Говорите обо всём, что мучит вас. Кто? Пожалуйста!

В пятом или шестом ряду вскочила молодая женщина весьма разбитного вида в пёстром платочке:

   — Я, я скажу!

   — Поднимитесь, душечка, на сцену! — попросила председательствующая.

   — Да ну её! — откликнулась молодая женщина. — Непривычные мы. — Она повернулась к сцене спиной, пылающим лицом к залу. — Я прямо отсюдова. Что я хочу выразить? Кругом только и крику: повсеместная свобода! Царя-батюшку скинули! Ладно... А наша жизнь разнесчастная поменялась? Как терпели от своих господ, так и терпим. Вот я... Нанялась делать одно — за малыми детьми ходить. А меня заставляют — и полы мой, и дрова коли. Потом... Я женщина молодая. — В её голосе зазвучали кокетливые нотки. — Придёт ко мне друг, хоть и с чёрного хода, а хозяйка его гонит почём зря взашей: пошёл прочь, немытая физиономия, и так далее... И получается: вот тебе и революция! Бывшая царица и та себе друга имела — Гришу Распутина!

Зал взорвался смехом, шиканьем, аплодисментами, слышались иронические возгласы.

Каминский увидел, что мужчина в президиуме наклонился к уху дамы в боа, что-то сказал ей, та согласно закивала, стала звонить в колокольчик.

В зале неохотно установилась тишина. Председательствующая сказала:

   — Слово имеет Сергей Родионович Дзюбин!

Представительный мужчина вышел к рампе, поправил рукой копну седеющих волос.

   — Кто он? — спросил Каминский у соседа в нафталиновом костюме.

   — Комиссар Временного правительства в Туле, — ответил тот, сердито покосившись на Григория. — Вы что, с луны свалились? Не знаете Сергея Родионовича?

   — Считайте, что с луны, — усмехнулся Каминский. — А в какой партии Сергей Родионович?

   — Господин Дзюбин, насколько мне известно, социал-демократ.

   — Граждане! Не мешайте слушать! — зашикали на них.

   — Комиссар Временного правительства в Туле уже начал свою речь (голос у него был поставленный, уверенный):

   — Гражданки! Русские женщины! Дочери революционной России! Трудное, но великое время переживаем мы! Великое — потому что под натиском свободолюбивых сил отечества рухнул вековой деспотизм Романовых и перед многострадальной Россией открылись необозримые дали свободного демократического развития. Трудное — потому что третий год бушует кровопролитная война...

Зал откликнулся как бы единым вздохом, движением, Каминский увидел: многие женщины и в партере, и в средних рядах вытирают платочками слёзы.

   — Да! — продолжал оратор, и в голосе его звучала скорбь. — Многие сыны отечества уже сложили головы на полях сражений. Верно тут говорилось: мы протянули руку всем вдовам, всем солдаткам! Руку благодарности, руку помощи и поддержки!

Сорвался шквал аплодисментов. Из него выплеснулся возглас:

   — Кто это мы?

Дзюбин повернулся в сторону, откуда прозвучал этот голос:

   — Мы, русские социал-демократы! Партия меньшевиков!

«Вот оно что! — Григорий в нервном возбуждении потёр руки. — Похоже, главный противник!»

Между тем Сергей Родионович, артистическим жестом поправив причёску, продолжал:

   — Но не забывайте, соотечественницы: полчища неприятеля несут России старые деспотические порядки. И поэтому от имени Временного правительства я призываю вас, наши сёстры, русские патриотки, в своих помыслах и делах, в письмах на фронт будьте твёрдой поддержкой ратного духа ваших мужей, сыновей, братьев! Доблестное русское воинство исполнит свой долг: раздавит немецкую гадину на российских полях, погонит и турецких супостатов вспять, дойдёт до Берлина, Дарданелл и Босфора! Поэтому мы говорим: война до победного конца!

Шквал аплодисментов обрушился в зале, многие повскакивали с мест, кричали:

   — Война до победы!

   — Слава русской армии!

   — Полная поддержка Временному правительству!

Возбуждённые лица, пылающие взоры, патриотизм, смешанный с жертвенностью — хоть сейчас веди в психическую атаку на вражеские окопы.

«Да, поработали в Туле меньшевики, господа эсеры и, можно предположить, кадеты...»

Дама в боа, председательствующая, звонила в колокольчик, призывая к порядку и тишине, и была, судя по красным пятнам на щеках и сбившейся причёске, чрезвычайно взволнована. Сквозь шум, который постепенно угомонился, она говорила:

   — Мы все, как один... как одна... — Голос её прерывался. Стало совсем тихо. — Мы в Туле создадим женский батальон сестёр милосердия! А теперь... Кто ещё? Кто?..

«Пора!» — приказал себе Григорий Каминский и крикнул:

   — Прошу слова!

В его сторону дружно повернулись головы.

   — Кто? — Председательствующая близоруко вглядывалась в зал. — Вижу, вижу. Прошу, сударь!

Каминский поднялся на сцену. Сотни глаз были устремлены на него, он физически ощущал их прикосновение.

Было абсолютно тихо.

   — О войне, — сказал он и помедлил немного. — Вот сегодняшняя московская газета «Телеграф». — Григорий вынул газету из кармана пиджака. — Последние сообщения из Ставки. — И он прочитал ровно и спокойно: — «После сильной артиллерийской подготовки химическими снарядами перешедшим в наступление немцам удалось занять часть наших окопов в двадцати вёрстах южнее Риги. Чёрное море. Наши аэропланы под огнём неприятельских батарей произвели налёт на Босфор, сбросив удачно бомбы на форты. Двум аппаратам не удалось вернуться к своим судам. Пилоты геройски погибли». — Казалось, в зале тишина становится тяжёлой, осязаемой. — Вот как ведётся «победоносная» война, — продолжал Каминский, — так гибнут русские воины. Ваши мужья, сыновья, братья! — И теперь он говорил уже женщинам, собравшимся в Новом театре, голос его набирал силу и страстность. — А что получите вы, работницы и солдатки, пришедшие на этот митинг? Вы слушаете патриотические речи и забываете о том, что дома вас ждут голодные дети, у многих мужья погибли в кровавой мясорубке, а те, что вернулись, — калеки!.. И такая же участь ждёт тех, кто сейчас находится в окопах на передовой. Я спрашиваю вас: ради чего эта война? Ради чего льётся кровь?

Зал хранил тяжкое молчание, как в гипнозе.

«А теперь самое главное!»

   — Женщины! Работницы и солдатки! — Голос его звенел. — Прислуги и прачки! Я обращаюсь к вам, сидящим в задних рядах и на галёрке! В первых рядах меня не услышат... — Он увидел, как в третьем или четвёртом ряду протестующе передёрнула плечами смуглая девушка в гимназическом платье. — Тут с пеной у рта говорили: теперь, после свержения царизма, мы ведём революционную войну, ваши мужья, сыновья и братья проливают кровь за дело революции и отстаивают её завоевания... Не верьте! Это — ложь!

Зал закачало движение, поднялся шум, слышались невнятные протестующие возгласы, дама в боа звонила в колокольчик, и вид у неё был чрезвычайно растерянный.

   — Повторяю: это ложь! — продолжал Каминский; зал неохотно замолкал. — И после падения самодержавия война выгодна только буржуазии, как русской, так и иностранной. За миллионные прибыли поставщиков оружия умирают в окопах русские и немецкие солдаты...

   — Долой! — послышался вопль из зала.

   — Да это немецкий шпион!

   — Арестовать его! — кричали со всех сторон.

Григорий увидел, как вскочила со своего места гимназистка, голос её был звонок и высок:

   — Дальше! Говорите дальше!

Долго звенел председательский колокольчик. Наконец шум в зале смолк.

«Вперёд, Гришка!»

   — Женщины, работницы, солдатки! Прямо посмотрите правде в глаза. Что принесла война? Вам и всей стране? Разорение, дороговизну, смерть близких... У вас только один путь к достойной доле русской женщины: объединяйтесь! Нет, не с теми, кто лицемерно протягивает вам руку в этом зале! Объединяйтесь с рабочими, идите в нашу революционную партию!..

   — Это что же за партия? — услышал он поставленный баритон комиссара Временного правительства в Туле.

Каминский повернулся к президиуму:

   — Российская социал-демократическая партия большевиков, товарищ Дзюбин!

В зале вскочила разбитная женщина в пёстром платочке:

   — Какой красивенький! Прямо картинка! Вы, большевики, все такие?

Григорий невольно улыбнулся и в нарастающем шуме прокричал последние слова:

   — Мы зовём вас в свои ряды! Вам, вдовам ц сиротам, солдаткам и работницам, захватническая война не нужна! А лозунг нашей партии — долой войну!

Пала мгновенная тишина... И вдруг с галёрки раздался истерический женский голос: