Помоги проекту - поделись книгой:
Невнятный гул, возникший в зале, прервался выкриком с гортанными нотами:
— Товарищ Каминский клевещет на наших славных чэкистов! — Берия вскочил, лицо его было перекошено бешенством, в стёклах пенсне отражалось солнце, свет которого падал из окон сверху. Он говорил с сильным грузинским акцентом. — Это очэнь подозрительно! Защищать врагов народа... Надо бы поинтересоваться настоящим и прошлым товарища Каминского!
Берия сел.
Все — и в президиуме, и в зале — смотрели на Сталина.
Сталин оставался невозмутимым.
— Что же, — спокойно сказал Каминский, и только мертвенная бледность залила его лицо, — поинтересуйтесь, товарищ Берия. Моё настоящее у всех на виду. Что же касается прошлого... Моё дореволюционное прошлое наверняка полно изложено в бумагах московской охранки. Отправляйтесь в архив. А всё, что я делал с семнадцатого года, — на виду у партии! И в этом зале сидит немало людей, которые знают меня по годам революции. Мы — дети того времени. И его у нас не отнимет никто и никогда!
Гул явного одобрения прокатился по рядам Георгиевского зала.
Тишина наступила не сразу...
— Итак, — продолжал Георгий Наумович Каминский, — я утверждаю: разгром партийных кадров Грузии, Армении, Азербайджана спровоцирован первым секретарём ЦК Закавказской федерации Лаврентием Берией!
— В Закавказье разгромлена... — в голосе Берии слышалась истерика, — ...банда троцкистских прихвостней и шпионов! Это доказано!
В зале поднялся шумок, в котором чувствовались протест и несогласие.
Этот шумок как бритвой срезало фразой, произнесённой тихо, но так, что её услышали все:
— Товарищ Берия, нэ пэрэбивайте. — И уже в полной тишине Сталин сказал: — Пусть товарищ Каминский говорит. Продолжайте, Григорий Наумович. Это очэнь интересно.
«До конца! — приказал он себе. — Всё сказать до конца».
— Центральный Комитет неоднократно получал письма о травле Берией старейших и уважаемых членов партии. Известно его возмутительное поведение в быту...
— Я нэ позволю!
— Киров и Орджоникидзе... — Голос Каминского сорвался. — Киров и Орджоникидзе, которых сегодня нет среди нас... Они не подавали руки Берии! Они презирали его как провокатора и проходимца в наших рядах... И я не нахожу объяснений, почему этот человек...
— Клевета! — кричал Берия в исступлении. — Наглая ложь!..
— Я не верю в самоубийство первого секретаря партии Армении товарища Ханджяна. — Григорий Наумович старался творить спокойно. — Я его хорошо знал лично. Непонятна внезапная смерть от неизвестной болезни руководителя абхазских коммунистов товарища Лакобы. Обстоятельства гибели этих людей требуют самого тщательного расследования. Мы должны попять, что же происходит? Что происходит в органах государственной безопасности? И кто действительные враги партии и социализма!..
Он уже несколько мгновений чувствовал за спиной мягкие вкрадчивые шаги. Оглянулся — Сталин прохаживался сзади президиума, сжимая в правой руке нераскуренную трубку. Ощутив взгляд Каминского, Сталин остановился. Вроде бы лёгкая улыбка раздвинула его усы. Неужели улыбка?..
— Григорий Наумович, — голос вождя звучал мирно, дружественно, — так в чём причина ваших сомнений и подозрений? Личная нэприязнь к товарищу Берии?
«Да, да! Только так: всё до конца».
— Нет, товарищ Сталин. Истоки моих сомнений в годах коллективизации. В том, как мы её проводили, отвергнув указания Владимира Ильича. Да, в вашей статье «Головокружение от успехов» была осуждена практика перегибов. Но ведь продолжалось, продолжалось! Я, как председатель Колхозцентра, много ездил, много видел. Репрессии не только против кулаков... Массовые репрессии и выселение середнячества, основного производителя в деревне. Кому это выгодно? И кто направлял волю карающих органов?..
— Очень путаное заявление, товарищ Каминский. — Голос Сталина звучал жёстко. — И, если мне нэ изменяет память... Когда вы возглавляли Колхозцентр, вы нэ расходились с линией партии в вопросах коллективизации и в отношении к кулачеству. Я очень хорошо помню ваше замечательное выступление на Пленуме ЦК в ноябре 1929 года. «Об итогах и дальнейших задачах колхозного строительства» — так, кажется, назывался ваш доклад. Верно, товарищи?
Зал хранил тяжёлое молчание... Те, кто сидели в президиуме, согласно кивали головами.
...Из выступления Г. Н. Каминского на Пленуме ЦК ВКП(б) десятого ноября 1929 года:
«Ускоренные темпы коллективизации — вот задача текущего момента в деревне. Стопроцентная коллективизация — вот цель, которая поставлена перед нами товарищем Сталиным! И мы её обязательно достигнем! Главный наш враг в достижении поставленной цели — кулачество. Поэтому беспощадное раскулачивание, уничтожение кулачества как класса в кратчайшие сроки — вот задача, которую мы, следуя указаниям товарища Сталина, будем решать немедленно! Немедленно и неуклонно!»
— ...И вы, товарищ Каминский... — усы Сталина раздвинула быстрая лукавая улыбка, — ...блестяще справились с этой ответственной работой. Мы высоко оценили вашу деятельность на ниве колхозного строительства. Мы поставили вас на должность заведующего отделом агитации и массовых кампаний Центрального Комитета партии. И там вы великолепно работали, закрепляя наши успехи на колхозном фронте. А какой неожиданный лозунг был выдвинут вами тогда в одном из выступлений перед работниками партии с мест, где медленно и нерешительно шло раскулачивание! — И в зале прозвучал, короткий, лающий смех Сталина. — Браво!
...Из выступления Г. Н. Каминского двадцать седьмого мая 1930 года перед партактивом нескольких сельскохозяйственных областей Российской Федерации:
«Запомните: лучше перегнуть, чем недогнуть. Если в некотором деле вы перегнёте и вас арестуют, то помните, что вас арестовали за революционное дело».
— ...Как же вас понимать сейчас, Григорий Наумович?
«Сказать, сказать всё!..»
В Георгиевском зале была полная, застывшая тишина, казавшаяся осязаемо тяжёлой.
— Я, товарищ Сталин, член нашей партии и её боец. Для меня решение партии — закон. Тогда, во время коллективизации, я, подчинившись партийной дисциплине, выполнял волю партии, её решение...
— Вопреки своей совести? — перебил Сталин.
Затянулась тяжёлая пауза.
— Да... Это я особенно понимаю сейчас... Вопреки своей совести... — «Сказать, сказать всё! Успеть!.. Только бы не перебили, не стащили с трибуны». — Но... позвольте мне закончить.
— Продолжайте, товарищ Каминский. — В голосе Сталина прозвучала скука.
— Я возвращаюсь к тому, что происходит в наши дни. Мои сомнения усугубляются стократ... — Он говорил внешне спокойно, даже замедленно, но до предела натянутую струну в голосе ощущали все присутствовавшие в Георгиевском зале. — ...Усугубляются стократ внезапным самоубийством Серго Орджоникидзе!
Рокот коротко взорвал тишину. Протестующий рокот!
— ...Усугубляется тем давлением с самого верха, которое было оказано на меня как на наркома здравоохранения страны: подписать врачебное заключение о смерти товарища Серго якобы от сердечной недостаточности... Номер «Правды» от девятнадцатого февраля, в котором стоит та моя подпись, и сейчас разрывает мне сердце... За несколько дней до смерти Орджоникидзе был у меня... Мы много говорили...
О чём же, интересно? — перебил Сталин, и в голосе его многие услышали тревогу, даже страх.
Дорого им придётся заплатить за это понимание...
Л Григорий Наумович Каминский уже не сдерживал себя: О чём говорили? — Горечь, смятение прорвались наружу. Серго говорил о разгроме его Наркомата тяжёлой промышленности. О людях, с которыми он в труднейших условиях закладывал индустриальную мощь страны. Он не верил в виновность перед партией руководителей крупнейших строек. Один за другим арестованы, исчезли директор Харьковского тракторного Бондаренко, руководитель Кузнецкстроя Франкфурт, Михайлов, бессменный директор Днепрогэса с первого колышка... Я тоже не верю в виновность этих людей. И я не поверю, я никогда не поверю, что стали врагами народа осуждённые и расстрелянные... уже расстрелянные герои гражданской войны, строители наших Вооружённых Сил Тухачевский, Уборевич, Якир!.. Я настаиваю на создании компетентной комиссии Центрального Комитета с привлечением юристов, военспецов, других ответственных товарищей, которая расследует все обвинения против работников партии, фабрикующихся сегодня в Наркомате внутренних дел! Я настаиваю...
— Подождите! — Сталин уже сидел на своём стуле и стучал нераскуренной трубкой по столу. — Вы опять, товарищ Каминский, противоречите себе. Ладно коллективизация... Более семи лет назад. Можно и забыть, кто и что говорил тогда. — Вождь усмехнулся. — Только я ничего не забываю. Но вы, Григорий Наумович, совсем недавно, два месяца назад, выступили в этом зале. Здесь сидят товарищи, которые помнят наверняка, что вы говорили тогда.
...Из выступления Г. Н. Каминского третьего марта на февральско-мартовском Пленуме 1937 года:
«Да, товарищи, многие факты убеждают нас в правоте товарища Сталина: по мере строительства социализма в нашей стране усиливается классовая борьба, и репрессии против внутренних врагов, прежде всего троцкистов всех мастей, неизбежны. Я расскажу вам о реальном факте, с которым лично столкнулся в начале 1933 года. Кстати, этот факт полностью подтверждает правильность анализа и выводов доклада товарища Ежова[1]. В тридцать втором и в тридцать третьем годах я неоднократно получал сигналы из Свердловска о том, что там действует разветвлённая террористическая организация, возглавляемая троцкистами. В январе 1933 года ко мне приезжал из Свердловска известный деятель по обезболиванию родов профессор Лурье. Он сказал мне, что в городе его травят за разоблачение троцкистов. В частности, товарищ Лурье сказал следующее: партийный работник Дерябин, в прошлом активный троцкист, ещё в тридцать втором году вёл с ним переговоры контрреволюционного, открыто террористического характера. Дерябин говорил о провале колхозов, о безвыходном положении страны, о необходимости для её спасения убить Сталина. И Дерябин, говорил мне Лурье, так рассуждает не один. Так думают многие большие люди в Москве. А у них в Свердловске и на Урале имеется большая организация террористов. Лурье обращался в свердловскую областную контрольную комиссию, в управление наркомвнутдела — всё безрезультатно. Его начали травить, называли лгуном, клеветником, доносчиком, дали понять, что его убьют.
11 о поводу всех этих фактов я обратился к тогдашнему наркому внутренних дел Ягоде, передал ему заявление Лурье, обратил его внимание на исключительную серьёзность дела. Сообщил также обо всех свердловских событиях секретарю ЦК партии Кагановичу. Но Ягода проявил политическую близорукость, допустил бюрократизацию и засорение аппарата госбезопасности. Вот почему понадобилось, чтобы ЦК, лично товарищ Сталин, секретарь Ежов занялись вопросами борьбы с троцкистско-зиновьевскими и другими двурушниками и врагами народа, чтобы всё дело борьбы с врагами народа было поставлено так, как это нужно нашей партии и стране».
— ...И опять, Григорий Наумович, мы с товарищами вас нэ понимаем! Как же так? Вы два месяца назад ратовали за бескомпромиссную борьбу с врагами народа, всей душой поддерживали мероприятия, предложенные товарищем Ежовым... А теперь?
— Я и сейчас, товарищ Сталин, за бескомпромиссную борьбу с троцкистами. Подчёркиваю: с троцкистами! А не с выдающимися деятелями партии и государства, всей своей жизнью и работой доказавшими преданность нашему делу. Это во-первых. А во-вторых... — Не хватало воздуха, сердце, казалось, стучит в висках. То, какими методами в «наркомате Ежова» выколачиваются из арестованных «признания» и «показания» на других, стало доподлинно известно только в последнее время. И я ещё раз категорически настаиваю на создании компетентной комиссии, которая займётся проверкой деятельности Ежова в Москве и Берии в Закавказье. Надеюсь, что моё предложение найдёт поддержку у многих товарищей, сидящих в этом зале.
…В шоковой, тяжкой, чёрно-густой тишине он сошёл с трибуны.
И до перерыва сидел в зале, почти не осязая себя, как бы в странном полусне. Он лишь знал: должен выступить Иосиф Пятницкий. И ещё четырнадцать человек, их единомышленников.
«Ещё четырнадцать человек...» — билось в сознании.
Но слово на трибуне получали другие.
Каминский так и не узнает, что на следующий день, на утреннем заседании Пленума, его поддержит Пятницкий. И ещё несколько человек. Всё произойдёт так, как они задумали: будет высказано общее требование о создании комиссии, которая должна рассмотреть и расследовать деятельность Наркомата внутренних дел. И Сталин, побледневший так, что резко обозначатся оспины на его щеках, замрёт на своём стуле в президиуме, круто склонив голову к столу, к листу бумаги, и выражения его рысьих глаз не будет видно. И все в зале заметят, как к вождю из-за кулис — из-за кулис истории — бесшумно подойдёт некто неопределённый, в сером кителе, застёгнутом на все пуговицы, наклонится к уху Сталина, что-то прошепчет. И Хозяин коротко, еле заметно кивнёт. Объявят перерыв на обед.
Да, всего этого уже не узнает Григорий Наумович Каминский, теперь уже бывший нарком здравоохранения Советского Союза. Он не увидит этой страшной картины: у мраморной лестницы, спускающейся вниз, стоит заместитель Ежова Фриновский в окружении крепких молодых людей, чем-то незапоминающимся, но общим похожих друг на друга. Фриновский всматривался в выходящих из зала, говорил тихо, показывая пальцем:
— Этого. И этого.
К тем, на кого он укажет, тут же направлялись два молодых человека и — уводили их.
Уводили своих жертв куда-то в сторону, в небытие, а те будут вести себя абсолютно безропотно.
Лишь Иосифа Ароновича Пятницкого не арестуют прямо в зале — его отправят под домашний арест, на две недели... Подумать.
Так будет двадцать шестого июня 1937 года. А двадцать пятого, после ещё нескольких выступлений, последовавших за Каминским, был объявлен перерыв.
Григорий Наумович беспрепятственно спустился по лестнице, вышел на волю.
В ряд стояли легковые машины, поблескивали чёрным лаком. Он направился к своей «эмке», подумав почти безмятежно: «Поеду на дачу. Там и пообедаю. Успею. До Серебряного Бора рукой подать».
Подходя к «эмке», он с удивлением обнаружил, что за рулём не читает газету (или книгу) его шофёр Фёдор. Непонятно... Такого не было никогда.
«Значит, куда-то отлучился по срочному делу, — ухватился Григорий Наумович за спасительную мысль. — Бывает. Подожду в машине».
Но к нему уже подходили два дюжих молодца с одинаковыми бесстрастными, замершими лицами.
— Вам не сюда, гражданин Каминский, — тихо сказал один из них. — Прошу идти с нами.
— И без глупостей, — тоже тихо сказал второй, оказавшись чуть сзади Григория Наумовича.
Теперь втроём они подходили тоже к чёрной «эмке», только с затемнёнными боковыми стёклами.
«Всё быстро разъяснится, — вопреки здравому смыслу сказал он себе. — От них попробую позвонить Надежде».
Лубянка (22 часа 43 минуты).
...В одиночной камере без окна, под яркой беспощадной лампой (каким же, оказывается, невыносимым может быть прямой электрический свет!..), он сразу потерял ощущение времени, просто никак не мог прийти в себя, опомниться от унижения и бессилия, которые испытал в первые полчаса пребывания на Лубянке.
Меряя камеру короткими шагами — из угла в угол, из угла в угол. — Каминский вновь и вновь переживал всё, что произошло с ним в большой комнате, куда его привели прямо из машины, грубо толкнув на середину, под перекрёстные лучи двух ламп, стоящих на двух столах. Свет слепил, и поэтому он не видел лиц тех, кто всё это проделал с ним — почти молча, точно, профессионально:
— Вопросов не задавать, раздеться догола...
— Как догола?
— Вопросов не задавать!
И уже грубые сильные руки с холодными пальцами «помотают» освободиться от одежды.
— Подойдите к столу. Доктор, приступайте. Нагнитесь.
— Ниже!
— Да вы что?..
— Молчите!
Уже двое держат его за плечи, пригибая голову и туловище к полу.
— Да что же это?
— Откройте рот! Шире! Шире, вам говорят! Одевайтесь!
Из ботинок вынуты шнурки, из брюк ремень, и их приходится подтягивать и придерживать; на пиджаке отпороты пуговицы.
— Да как вы... На каком основании?
— Повторяю: вопросов не задавать.
На столе в куче: его партбилет, другие документы, карманные часы-луковица, бумажник, носовой платок, расчёска с несколькими выломанными зубьями, немецкая авторучка, купленная в Гамбурге в двадцать пятом году; блокнот участника Пленума ЦК...
— Проверьте в протоколе перечисление вещей, денег в бумажнике девяносто рублей. Проверьте. Распишитесь.
— Я требую... Мне надо позвонить жене...
И вот после этих его слов прозвучал смех, который не мог принадлежать человеку. Так люди не смеются...
— Идите! К двери.
Он сам открыл дверь и оказался в длинном тёмном коридоре.
— Вперёд! Идите! Не оглядываться!
Двери, двери, двери с номерами...
— Налево.
Поделиться книгой: