Помоги проекту - поделись книгой:
I. «Коша с рожей»
Ночью старый Борисфен[4]) расшумелся. Это было маленькое, но довольно сердитое море. Сырой наглый ветер забивался за воротник и в рукава. Кругом ухала и шипела зыбкая тьма, и только где-то на горизонте мерцали подслеповатые огоньки.
Я сошел вниз. В каюте было душно, затхло, и как-то предательски подавалась под ногами палуба. Соседней по каюте у меня не оказалось. Я открыл настежь оба иллюминатора. Через минуту я прильнул к подушке и заснул. В то же мгновение внешние впечатления своеобразно преломились в сонном сознании.
Мне казалось, что я иду по какой-то пустынной местности. Неожиданно впереди появилась толпа босяков. Они неестественно подпрыгивали, крутились, размахивая руками. Подражая им, редкие кусты тоже метались из стороны в сторону, будто от сильного ветра, Впереди толпы особенно безобразно кривлялся старик с длинной седой бородой. «Ага! Это Борисфен!» — догадался я во сне. Отвратительная толпа двигалась прямо на меня. Я делал отчаянные волевые потуги, но никак не мог сдвинуться с места. Борода старика со свистом извивалась по ветру. Я уже чувствовал ее кислый, отдающий гнилыми водорослями запах. Вот она взметнулась еще раз и обвилась вокруг моего тела. Холодные скользкие пряди…
Я в ужасе дернулся с койки… Мрак. За бортом шумело и плескало. С головы до пояса я был окачен холодным душем. Первая мысль: «Авария!» Ринулся в коридорчик — и тут только пришел в себя. В коридорчике было сухо и тихо. Сконфуженно вернувшись назад, я прикрыл предательские иллюминаторы, перевернул подушку и снова задремал. Но старик Борисфен продолжал издеваться: он нашел щель и плевал мне на голову холодной слюной. Пришлось завинтить иллюминаторы по всем правилам.
Когда я снова открыл глаза, в каюте было тихо и темно как в могиле. Внезапно меня охватило неприятное чувство одиночества и заброшенности. Я выглянул в коридорчик — ни звука. Заглянул в одну, в другую каюту — ни души. Было уже светло. В две минуты я собрался и побежал наверх. Пароход был уже разгружен — значит, мы пришли в Николаев около двух часов назад.
Мне нужно было найти лодку, чтобы спуститься километров на тридцать к югу, до села Парутино. Я пошел вдоль набережной, шагая через причальные цепи и канаты. Слева при впадении Ингульца в Буг возвышались громады Судостроительного завода им. Марти. У самой реки гигант-пароход, зажатый в две шеренги исполинских крючконосых кранов, добродушно подставлял ржавые бока под удары созидающих рук. Неутомимо и в’едливо тарабанила пневматическая клепка. Ухали могучие удары. Шипел, ворочался и лязгал завод. А справа, у каменной стены набережной дремотно покачивались на воде катера, шлюпки, шаланды, баркасы, «дубы». Поглядывая из-за мыска на эту мелкую братию, черноморские красавцы попыхивали с самоуверенно пренебрежительным видом, как бывалые лоцманы при виде новичков.
Мне указали на парутинский «дуб». Я ухватил хозяина как раз в тот момент, когда он проваливался сквозь палубу кормы в крытое отделение. Люк, как на сцене, был в ширину плеч; когда лодочник стал на дно, оттуда торчала только его голова с клочком полинявшей бороды.
— Отец, отец, погоди! — уцепился я за этот клочок.
— А я, кожа с рожей! — отрекомендовалась голова.
— Когда отчаливаешь?
— Да ить наше расписание у баб: придут с базару — и поедем, — голова провела глазами по небу. — Попутничка бы!
— И я в Парутино!
— Мне што — поезжай, кожа с рожей. В Ольвию, чай?
— Да.
И голова провалилась в трюм. Я присел на тес, сложенный грудкой на берегу. Из кормы послышался храп. Время потянулось еще медленнее. Приблизительно через час голова, еще более встрепанная, снова показалась над кормой.
— Ну, что же, скоро поедем? — спросил я.
— Да итъ как знать? Вот попутничка нанесет — часам к пяти будем в Парутине.
— А если не нанесет, то к утру? — старался я с’язвить и вывести голову из возмутительного равновесия.
— Может и к утру, кожа с рожей, — был ответ. И голова снова скрылась.
Время подходило к полудню — проходили драгоценные часы. Я чувствовал, что если эта кукушка появится из люка еще раз, то захлопну крышку и сяду на нее сверху.
Тем временем на востоке поднималась сизая кайма облаков. Потянул свежий ветер. Голова опять вынырнула.
— Никак, и попутничка, паря, дождались! — послышалось оттуда с зевком. Я был уверен, что голова издевается надо мной, и молчал.
Вскоре прибыли две телеги с грузом, а с ними и толпа парутинских девок и баб. Началась погрузка. «Дуб» кряхтел и оседал. Наконец раздалась команда каштана:
— А ну, девчата, коренись!
Это значило, что разрешение было взято на провоз десяти человек, а понасело десятка полтора. Девчата рассыпались как судовые крысы: кто втиснулся между мешками и тесом, кто нырнул в знаменитый трюм.
Между тем ветер подло, исподтишка изменял — теперь уж он забирал почти с юго-востока. Едва мы вышли из бухточки, наш капитан многозначительно сказал:
— Эх ты, кожа с рожей! — и велел поставить правый галс.
За правым последовал левый, за левым снова правый — и началась галсовая страда. Мы подходили до отказа к берегу, а потом, делая неширокую ижицу, неслись к противоположной стороне. Это было черепашье испытание.
Берега были желты и сутулы. Кое-где густыми пятнами расплылись селения. Ни деревца, ни кустика. Ландшафт был открытый, степной. Он располагал к раздумью. Но едва мы поудобнее устраивались на мешках, как снова нас выбивала из колеи назойливая команда:
— Эй, береги головы!
Мы распластывались и забивались в щели, а над головой скрипела тяжелая перекладина, заводившая парус на другую сторону.
День склонился к вечеру. Вечер перешел в ночь. Одиннадцатичасовой зигзаг по лиману! На закате мне показали впереди вышку, за которой начиналась территория древнего города Ольвии. Но вышка сгорела в последних лучах, а мы, как незадачливые одиссеи, все еще блуждали по водам. Под конец ветер выбился из сил, и мы на последнем его вздохе причалили к «счастливым» берегам[5]).
Парутинское население встрепенулось, высыпало из «дуба» и скрылось в ночи. Хозяин решил отложить выгрузку до утра и тоже ушел в село. Работник предложил мне переночевать в «дубе». Мы отошли намного от берега и бросили якорь.
Лиман сиренево поблескивал. Над головой от края и до края раскинулся звездный полог. Стояла торжественная тишина. Закутавшись в бараний полушубок, я крепко заснул на мешках с рисом.
II. «Счастливый» город
Когда-то, в легендарные времена предприимчивые аргонавты[6]) во главе с героем Язоном задумали отправиться в сказочную Колхиду (теперешнюю Грузию). Их мечты о торговых барышах и золотоносном песке превратились в устах последующих поколений в красивое сказание о золотом бараньем руне. Баран, как полагается, был чудесный. При жизни он летал по воздуху и спас греческого юношу Фрикса, а после смерти барана его руно, прибитое Фриксом к дубу, охранял дракон. Но золото сильнее всех драконов. Оно и приманило аргонавтов.
Много всяких злоключений ожидало Язона с товарищами: на них налетали чудовищные железноклювые птицы гарпии, в море их ловили пловучие скалы, пытаясь раздавить в своих тисках, на суше им приходилось пахать для царя Колхиды на огнедышащих быках с медными копытами. Но ничто не сломило предприимчивой воли. Где хитростью, где интригами, где мечом аргонавты продвигались вперед. Миновали Эгейское море, вошли в Геллеспонт (Дарданеллы), потом в Пропонтиду (Мраморное море). Наконец перед искателями открылся необъятный Понт Эвксинский (Черное море). Долго они блуждали по нему, пока жестокая буря не подхватила их корабля. Никакие жертвы не могли успокоить расходившегося моря. Аргонавты готовились к смерти. И вдруг на горизонте, за черными безднами они увидели землю. Радостно налегли на весла и вскоре вышли на сушу. Раскинув стан на этих берегах, они назвали их «счастливыми».
С легкой руки аргонавтов на скифский берег перебрались и купцы из греческого города Милета. Оказалось, что здесь «никогда не бывает лихорадки и воздух прозрачен как кристалл»[7]). Караванные пути потянулись через степи в самое сердце Азии. Вскоре в обмен на металлические изделия и ткани греки стаж вывозить из Скифии соль, рыбу, мед, меха и зерно. Купцы остались весьма довольны таким оборотом дела и назвали свою новую факторию Ольвией.
И вот две с половиной тысячи лет назад на горбатом берегу Борисфена начал расти беломраморный город. Величественные стены, гармоничные колоннады, лестницы, портики будто чудесные белоснежные цветы густо покрыли пустынное ковыльное взгорье. А внизу, у лимана, как достойный постамент для мраморного города, раскинулась пристань, выложенная бронзой. Утром, когда из скифских степей вставало солнце, город казался воздушно-розовым каскадом, низвергавшимся в бронзовый бассейн. И милетский купец с головного корабля своего каравана, восхищенный легчайшим видением, восклицал:
— О, румяноланитая Ольвия! Кто посмеет осквернить тебя слезами и нищетой?
А со стен, крыш и пристаней города на приближающиеся суда смотрели ольвийцы. Корабли горделиво бороздили нежную акварель лимана, и паруса над ними были как распущенные крылья. В восторге от зрелища горожане восклицали:
— О, седовласый Борисфен! Пусть по волнам твоим! в Ольвию всегда приходит только небесная радость и пышная красота!
Таким образом желания возвращавшихся и встречавших трогательно совпадали. А через некоторое время городской совет старейшин вынес постановление:
«Ольвийцы! Боги и вы поручили нам заботиться о красоте города. Мы рассудили и нашли, что для этого следует, во-первых, разрушить на берегу все лачужки из глины и грубого камня, а во-вторых, не подпускать к пристани лодок и кораблей, которые не украшены бронзой и пурпуром. Мы полагаем, что ослушников можно обращать в рабство…»
Пиррак, обуреваемый страхом и сомнениями, долго стоял у внешних ворот дома богатого рыботорговца Архенея. По условию он должен был доставить купцу полный утренний улов, но Борисфен как норовистая лошадь еще с вечера встал на дыбы: его бледноголубые ковры смялись, взгорбились и покрылись белопенными трещинами.
Пиррак пришел просить отсрочки.
Заслышав мерные уверенные шаги домохозяина, рыбак совсем потерялся: он хорошо знал обычаи купца. Через минуту Пиррак, униженно горбясь, просил:
— Послушай, Археней! Отложи эту партию рыбы до следующего раза. Ты видишь, Борисфен сердится.
— Довольно разговоров, Пиррак! Через два дня мои корабли уйдут, а ты не получишь ни драхмы. Прощай! И да хранят тебя боги! — Археней повернулся и, мягко поскрипывая сандалиями, скрылся во внутреннем дворе.
Пиррак помялся около входа, беспомощно развел руками и направился к рыбачьему поселку, расположенному неподалеку от пристани. Жена встретила его немым вопросом, но с первого же взгляда ей все стало ясно.
Пиррак любил свою жену, но сейчас старался быть суровым, чтобы избежать тяжелых разговоров. Молча он собрал сети и снасти и направился к берегу. Ксанфа ему помогала. Пропустив вперед десятилетнего сына, Пиррак сел в челнок и отчалил. Ксанфа тише, чем обычно, прошептала:
— С попутным ветром!
С севера холодными синими кучами громоздились облака. Борисфен зловеще отливал вороновым крылом. Держась вдоль берега, Пиррак ловко справлялся с волнами. Он решил подняться вверх по лиману. Дойдя до намеченного места, он быстро поставил сети, а сам причалил к берегу на ночлег.
Под утро ветер покрепчал. Тучи словно полчища скифов помчались по небу. Борисфен разметал свои белые космы. Чуть свет Пиррак поспешил к сетям. Среди волн и пены он едва разглядел поплавки. В ту же минуту по лицу его пробежала судорога боли: он увидел, что один конец сети сорвало с грузила и она билась в волнах. Рыбак забыл про улов — он думал теперь о спасении своей кормилицы. Но пока он возился с другим концом, челнок едва не захлеснуло волнами. Его сынишка Калипп был слишком слаб, чтоб справиться с их неистовым напором. Тогда Пиррак отрубил грузило и привязал сеть одним концом к челноку. Он надеялся таким образом подтянуть ее к берегу. Но не тут-то было! Сеть во всю длину растянулась по волнам и натуго вплелась в их клокочущую ткань. Как ни старался Пиррак, он не мог приблизиться к берегу и на десять шагов. И сеть и челнок неуклонно гнало к югу почти по самой середине лимана.
Справа уже забелели ольвийские колоннады. Пиррак знал, что, если его утащит за городской мыс, ему с сыном придется плохо: лиман там разливается как море. И рыбак простился со своей сетью. Теперь было не до нее. Он поставил челнок наискось к берегу. Но ветер раздраженно визжал и сбивал его в лиман. Пиррак поджался как зверь и отчаянными ударами бросал воду за корму. Не больше двух тысяч шагов оставалось до мыса. Но и пристань была близко. Оттуда уже кричали люди, размахивая руками: они тоже показывали на мыс. Пиррак разве. не видит? Он хорошо знает, что там смерть. Вот еще пять… десять взмахов, и челнок забился у самых бронзовых ступеней.
А навстречу крики:
— Эй ты, дельфиний огрызок, баранья требуха! Куда лезешь со своей посудой? Не знаешь своего места за тем мысом?
Тут только Пиррак вспомнил про дощечки, на которых было написано распоряжение старейшин: запрет простым челнам причаливать к пристани. Но было уже поздно. Смотритель пристани передал рыбака страже.
Через несколько дней старейшины города судили первого нарушителя закона о красоте и благолепии города.
Знаменитый оратор Критий, один из почтенных граждан города, владевший лучшей фабрикой щитов, произнес на процессе замечательную речь в защиту наук и искусств. Он патетически восклицал:
— Граждане! Есть много людей, которые по самой природе своей являются врагами науки и искусства. Их удел — норы и вертепы, ибо красота трепещет от их прикосновения…
Старейшины все же приняли во внимание бурю на лимане как соучастницу преступления и смягчили свой приговор: вместо продажи в рабство они приказали заковать Пиррака в цепи и отправить его на несколько лет в городскую каменоломню.
Но недолго Пиррак работал во славу городского благоустройства; на втором году сорвавшийся сверху камень жестоко ударил его в спину, по лопаткам. Думали, что человек больше не встанет, но Пиррак отдышался. Правда, вместе с отрывистым дыханием изо рта у него теперь вылетали кровавые сгустки. Но зато благодаря этому удару он сразу отбыл свое наказание: его отпустили на все четыре стороны.
Вернувшись в Ольвию, Пиррак не нашел своей лачуги на берегу лимана: ее снесли во исполнение закона о красоте. По расспросам он нашел свою семью за некрополем[8]), в Заячьей балке — она жила в землянке. Здесь много было таких врагов красоты, чей «удел— норы и вертепы».
Пиррак снова принялся за свой старый промысел. Но силы его были не прежние. С каждым куском кровавой мокроты, вылетавшим из груди, он чувствовал, как руки его все сильнее дрожат, а вода под веслом становится все неподатливее. Так прошел еще год, а на следующий Пиррак уже не выходил на лиман — он отправился в далекое невозвратное плавание, в страну мертвых. Товарищи принесли на его могилу простую гранитную плиту. По просьбе жены они выбили на камне только те слова, которыми она всю жизнь привыкла провожать мужа на лиман:
«С попутным ветром!»
А года через три и Ксанфа отправилась догонять мужа.
Калипп, сын рыбака, стал рослым юношей. Похоронив. мать, он с очередным караваном ушел в Скифию. И уходя, он даже не обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на пышные колоннады и мраморные лестницы «счастливого» города.
Я смотрел на этот продолговатый серый камень, на отшлифованной верхней его грани стояли древнегреческие письмена: «С попутным ветром». Слов немного, но они сильнее многословия. Через две с половиной тысячи лет они пронесли суровую историю ольвийского рыбака.
Я наклонился над камнем. Он был цел и чист, и мне казалось, что только вчера пролились на него слезы женщины, которая в счастливом городе посмела быть несчастной.
III. Земля аукается
Заведующий ольвийскими раскопками профессор Фаворский остался доволен двумя последними днями работ. Одной из его партий удалось откопать каменный детский гробик, который был наполнен миниатюрными сосудами, статуэтками богов и игрушками. А в другом месте, уже на территории города, профессор сам проник из бокового прокопа в подвал одного дома и нашел там целый склад посуды: тут были и большие амфоры для вина, и энохои для воды, и гидрин, и кратеры[9]). Когда находки были принесены в ближайшую хату, профессор расставил весь этот древний обиход на лавках вдоль стен. И вот в обыкновенной крестьянской хате, под ручниками, образами и «Конницей Буденного» возникло видение Эллады. Кувшины посерели, растрескались, но в их изысканных и уверенных овалах чувствовалось дыхание подлинного искусства. Приступая к составлению описи находок, профессор смаковал удачу. Увлекаясь, он даже разговаривал с древними кувшинами:
— Итак, милейший кратер, вы имеете двойной расширяющийся воротник… И вы несомненно употреблялись для смешивания воды с вином… Так и запишем… Посторонитесь, плечистая тетушка амфора! Вы совсем загородили маленький киликс — эту чудесную широкую вазочку… Вероятно, из такой же Сократ выпил свою цикуту…[10]) Двадцать три века живешь ты, малютка!..
Окончив опись, профессор еще раз окинул удовлетворенным взглядом свой музей и вышел из хаты.
Лиман уже темнел. За макушки сиротливых колонн некрополя зацепились последние лучи и зажгли их как факелы. На дворе у сарая возился с инструментами Лукин — студент-практикант. Он с промежутками сильно бил молотком по тонкому ломику, стараясь выпрямить его на камне, и удары резко вонзались в вечернюю тишину.
Профессор на секунду насторожился, затем подошел к Лукину. Студент приостановился и поднял голову.
— Кончили? — спросил он.
— Какой странный звук! — не обращая внимания на вопрос Лукина, заметил профессор. — А ну, бейте, бейте еще!
Камень сидел в земле. При каждом ударе он сильно сотрясался, и ударам глухо и едва уловимо что-то вторило из-под земли.
— Вы слышите? — снова спросил профессор.
Но Лукин ничего не слышал.
— Чорт возьми, неужели здесь? Под сараем? — продолжал профессор свои таинственные догадки.
Лукин по его просьбе еще несколько раз ударил молотком, теперь уже по камню. Профессор заходил с разных сторон и одобрительно кивал головой. Тем временем в углы двора густо набились сумерки, и исследователям пришлось отложить свою работу до утра.
На другой день профессор встал спозаранок. Приятно озабоченный, он расхаживал с хозяином хаты по двору и жестами намечал какие-то невидимые линии. А когда пришли рабочие, он велел опустить в землю щупы[11]). Два из них, которые вогнали со стороны ворот, не дали положительных показаний, а третий, опущенный около самого сарая, после первых усилий легко пошел в землю, будто гвоздь, пробивший насквозь дощечку. Профессор снова подошел к хозяину. После небольших переговоров тот отпер сарай. Люди вошли. Когда опустили щуп в правом углу сарая, он сразу наткнулся на что-то твердое. Так повторилось несколько раз.
Поделиться книгой: